Memento Мори (森の記憶）

POV: Шинничиро Сано       За неделю у моря Шинничиро успел узнать о Марико больше, чем за весь предыдущий месяц.       С ней слово «полностью» вообще плохо работало. Но теперь он знал, что по утрам она может долго лежать неподвижно, глядя в потолок, будто решает, стоит ли новый день усилий. Знал, что после дороги первым делом ищет ванну, а не еду. Знал, что смеётся редко — коротко, почти беззвучно, словно смех сам выскользнул, пока она не успела его остановить.       И знал, как выглядит её спина.       Татуировку он увидел целиком на третий день. Не случайный край под одеждой и не тень за волосами, а весь рисунок: журавль между лопатками, раскрытые крылья, тонкие линии, уходящие ниже, и тёмное солнце. Почти чёрное, тяжёлое, неправильное на такой светлой коже.       Марико сидела к нему спиной. Волосы были убраны наверх, кожа ещё блестела после воды. Она не пряталась и не спешила что-нибудь накинуть — только склонила голову и выжимала мокрые концы полотенцем.       Шинничиро молчал слишком долго.       Марико повернула лицо вполоборота.       — Что?       — Татуировка.       — Угу.       — Журавль?       Она кивнула.       Шинничиро подошёл ближе, но не коснулся рисунка.       — Почему?       Марико посмотрела на него своими медовыми глазами.       — Красиво.       Ответ был простым и не похожим на ложь. Только правдой тоже был не всей.       Она снова отвернулась и продолжила выжимать волосы, будто разговор закончился. Шинничиро хотелось спросить, кто сделал татуировку, когда и почему солнце получилось таким тёмным. Почему весь рисунок выглядел не украшением, а знаком, который не показывают — но обязаны носить.       Он не спросил. Сел рядом, забрал у неё полотенце и осторожно провёл им по влажным прядям.       — Всё равно красиво, — сказал он.       Марико чуть отклонила голову к его рукам.       — Угу.

***

      После возвращения Токио обрушился на него всем шумом сразу: мастерской, клиентами, домом Сано, дедовым молчанием и Майки, который смотрел на дверь так, будто мог заставить Марико появиться быстрее.       Раньше у Шинничиро была одна точка, куда он всегда возвращался. Дом Мансаку, его комната, додзё, Эмма и Майки, завтрак на кухне, дедов голос из коридора.       Теперь появилась вторая.       В квартире Марико у раковины стояли две зубные щётки. На низком столике иногда оставались его часы: она не любила, когда ночью они давили ей в бок. У входа однажды появился запасной шлем. Марико остановилась перед ним и посмотрела так, будто Шинничиро принёс новый предмет мебели.       — Пусть будет, — сказал он.       — Зачем?       — Вдруг поедешь со мной.       — Угу.       — Или я забуду свой утром.       Марико перевела взгляд со шлема на него.       — Ты забываешь?       — Иногда.       Она ещё немного посмотрела на шлем, принимая его существование.       — Ладно.       Квартира Марико не была грязной. Аккуратной, как выяснилось, тоже.       Раньше она казалась почти пустой, а пустота легко притворялась порядком. Посуды было мало, поэтому в раковине редко что-нибудь стояло. Лишней одежды не было — нечему валяться на стульях. Мелочей почти не было тоже, и пол оставался свободным.       Но пыль на верхней полке Марико не волновала. Запасные полотенца отсутствовали. Соль могла закончиться и не появляться неделю. Одна чашка была с трещиной, и Марико продолжала из неё пить, потому что чашка «держит».       Одежду она относила в прачечную строго по определённым дням.       — Вторник и пятница? — уточнил Шинничиро.       — Угу.       — Почему?       — Чтобы не думать.       Если день пропускался, ничего не происходило. Сумка с вещами ждала следующего. Если чистые носки заканчивались раньше, Марико просто покупала новые.       — Ты вообще убираешься? — спросил он однажды.       Марико сидела на полу у окна и разбирала содержимое рюкзака. Шинничиро стоял посреди комнаты с тряпкой в руке.       — Я не мусорю.       — Это не одно и то же.       — Критичное убираю.       Он посмотрел на верхнюю полку. Марико проследила за его взглядом.       — А пыль?       — Пока не мешает.       Шинничиро поднял руку.       — И это не тряпка. Это моя старая футболка.       — Даю жизнь умершим вещам.       Он замер.       Когда они встретились, он сказал ей почти то же самое. Тогда Шинничиро думал, что говорит о мотоцикле. Марико, видимо, услышала шире и теперь без спроса присвоила его слова вместе со старой футболкой.       — Я не это имел в виду, — сказал он тише.       Она подняла на него глаза.       — Теперь это значит это.       Шинничиро посмотрел на футболку в своей руке. Спорить не хотелось. Целовать Марико — очень.

***

      С едой оказалось не легче.       Марико не была капризной в привычном смысле. Она могла открыть холодильник, достать холодную рыбу, яблоко и сладкий йогурт и искренне не понимать, почему это не считается нормальным ужином. Могла весь день прожить на фруктах, огурцах и клубничной булочке. Жареные овощи ела охотно, мягкое персиковое желе — с заметным удовольствием. Острое отодвигала сразу.       К мясу относилась без интереса: не отказывалась, просто съедала пару кусочков и оставляла остальное.       Шинничиро начал запоминать. Рыба — да. Фрукты — всегда. Овощи — почти любые. Рис — если больше ничего нет. Мясо — не рассчитывать. Острое — не приносить вообще.       Сладкое оставалось отдельной опасностью.       В пакетах, с которыми он приходил к ней после мастерской, становилось меньше случайных продуктов и больше тех, которые Марико действительно съест. Он не спрашивал каждый раз, хочется ли ей рыбы или персиков. Просто покупал, приносил и ставил на стол.       Так было проще любить её руками: выбрать правильное, принести нужное и не заставлять есть то, от чего она кривилась.

***

      С ванной возникла отдельная проблема.       Марико могла залечь туда после дороги, дождя, слишком громкого дня, визита к Сано или разговора, в котором Шинничиро употребил больше слов, чем она считала необходимым.       В первый раз он забеспокоился через сорок минут. На пятидесятой не выдержал и постучал.       — Марико?       — Мм.       — Ты там живая?       — Угу.       Шинничиро приоткрыл рот, закрыл и всё-таки продолжил:       — Ты очень долго.       — Вода тёплая.       — Я волнуюсь.       За дверью ненадолго стало тихо.       — Тогда заходи.       Рука Шинничиро застыла на косяке.       — Что?       — Ванна большая.       Жар поднялся от шеи к лицу быстрее, чем он успел напомнить себе, что они уже неделю спали вместе.       — Я не поэтому стучу!       Снова тишина. Потом Марико сонно заметила:       — Шинничиро громкий.       Он упёрся лбом в косяк.       Когда она всё-таки вышла, волосы были влажными, лицо — сонным, щёки порозовели от пара. На ней оказалась его футболка. Марико прошла мимо открытой двери, остановилась рядом и уткнулась лбом ему в грудь.       — Если я долго, просто заходи. Дверь открыта.       — Ты специально.       Он почувствовал, как она улыбается ему в футболку.

***

      С вещами, едой и ванной можно было справиться. С Майки — нет.       После первого июня тот начал появляться у Марико так естественно, будто её квартира давно была отмечена на его личной карте. Сначала приходил после мастерской, потом после школы, потом — потому что «просто скучно». Садился на диван, ел сладкое, заглядывал в пакеты, трогал новые чашки, оставлял сумку у стены и засыпал там, где его ловил сон.       Вечером первого июня Шинничиро приехал поздно. Марико открыла быстро — босая, в светлом платье, с кое-как собранными волосами. В квартире было тихо: ни телевизора, ни привычного домашнего шума. Только слабая лампа над кухонной стойкой и город за окном.       — Конеко у меня, — сказала она вместо приветствия.       — Я понял. Ты по телефону сказала: «Живой, ест, у меня» — и положила трубку.       Шинничиро прошёл внутрь и остановился у низкого столика. На нём лежали фантики, коробка с рыбой, нарезанные фрукты, палочки, два стакана и одна новая чашка — та самая, которую он купил «на случай Майки».       Случай наступил быстрее, чем ему хотелось.       Майки спал на диване. Плед лежал неровно, но закрывал его до плеч. Одна рука свисала к полу, волосы торчали во все стороны. Рядом валялась школьная сумка.       Марико села возле дивана и подтянула колени. Не как нянька и не как старшая. Просто рядом.       — Он должен быть дома, — тихо сказал Шинничиро.       — Конеко уже дома.       Он посмотрел на неё.       Марико не улыбалась и не спорила. Квартира, которая ещё недавно едва выглядела домом для неё самой, уже стала домом для Майки — просто потому, что он здесь уснул.       — Марико.       — Мм?       — Мне надо позвонить деду.       — Оджии-сан будет злой?       — Да.       — Почему?       — Потому что его внук спит не дома.       Марико посмотрела на Майки, потом снова на Шинничиро. Спорить с тем, какое из двух мест считать домом, не стала.       — Мм.       Так Майки остался впервые; потом стало легче. Именно это и было плохо.       Сначала он спал на диване. Потом принёс из дома кофту «на всякий случай». Ещё через несколько дней Шинничиро приехал утром за забытыми часами и нашёл Майки уже не на диване.       Раздвижная дверь в спальню была приоткрыта. Марико спала на боку, почти у самого края. Майки лежал поперёк кровати, вцепившись в одеяло, будто явился ночью и занял место без обсуждения.       Шинничиро застыл на пороге. Майки редко искал разрешения, но ещё реже кто-нибудь так легко позволял ему остаться.       — Майки, — позвал он шёпотом.       Тот не проснулся. Марико открыла один глаз.       — Мм?       — Почему он в кровати?       Она взглянула на Майки, словно только сейчас задумалась над вопросом.       — Он не мешает.       — Дело не… Господи.       — Что?       Шинничиро провёл ладонью по лицу и отступил от двери.       — Ничего. Спите.

***

      Правил становилось всё больше.       — Не забирай его из школы без предупреждения.       — Угу.       — Не катай без моего ведома.       Марико задумалась.       — Допустим.       — Шлем — всегда.       — Конеко в шлеме.       — Ты тоже.       — Я не пассажир.       — Это не ответ.       — Ответ. Просто тебе не нравится.       Шинничиро подавил вздох и перешёл к следующему пункту:       — Не корми его только сладким.       — Была рыба.       — Тайяки — не рыба.       Марико посмотрела на него с сомнением.       — Вкусная.       — Пять тайяки не считаются ужином.       — Конеко был доволен.       Шинничиро всё-таки провёл рукой по лицу.       — Нельзя всё делать только потому, что Майки доволен.       — Ты его брат, — спокойно напомнила она. — Ты и запрещай.       Он поднял голову.       — А ты?       — А я буду баловать.       Без вызова и без улыбки. Марико не пыталась отнять у него место старшего — просто выбрала собственное. И Майки, конечно, будет приходить туда, где ему разрешают больше.       Именно это пугало сильнее всего.

***

      В доме Сано перемены заметили быстро. Мансаку ничего не сказал. Эмма тоже сначала молчала — только внимательнее смотрела, когда Майки спрашивал, придёт ли Марико, и когда оба брата снова пропадали у неё.       Однажды к вечеру начал собираться дождь. После жаркого дня воздух остыл, из открытого коридора потянуло мокрой пылью и листьями.       Марико принесла сладкое. Майки получил первым.       — Дораяки? — спросил он.       — Угу.       — Сколько?       — Три.       Следующий маленький пакет она протянула Шинничиро.       — Тебе.       — Спасибо.       Эмма сидела за столом с раскрытой тетрадью. Марико увидела её только теперь. Шинничиро заметил эту короткую остановку, взгляд на два уже отданных пакета. Марико достала из общей сумки сладость в розовой упаковке и протянула девочке.       — Эмма.       — Спасибо, — слишком ровно ответила та.       Сладость она положила на стол и поднялась.       — Я у себя буду.       — Эмма, — позвал Шинничиро.       Она остановилась в дверях.       — Что?       Он не нашёл, что сказать. Эмма подождала несколько секунд и ушла. Розовая упаковка осталась лежать рядом с тетрадью.       Марико посмотрела ей вслед.       — Обиделась. Почему?       Ответ «потому что ты подумала о ней третьей» казался слишком мелким. Ответ «потому что это её дом, а ты вошла сюда так, будто вокруг тебя уже вращаются я и Майки» — слишком большим.       Шинничиро сел напротив.       — Ей тоже хочется, чтобы о ней думали.       Марико перевела взгляд на оставленную сладость.       — Я дала.       — Поздно.       Она не стала оправдываться. Только посмотрела на розовую упаковку ещё раз и запомнила слово.       Позже дождь всё-таки пошёл. Шинничиро нашёл Марико у выхода на веранду. Эмма сидела на ступеньке в одной футболке, поджав ноги, и делала вид, что не мёрзнет. Плечи были чуть подняты, руки прижаты к телу.       Марико молча сняла кардиган.       Шинничиро остановился в коридоре. Она подошла к Эмме и накинула мягкую розовую ткань ей на плечи. Та вздрогнула.       — Я не мёрзну.       — Конечно. Мурашки на руках по другой причине.       — Мне не нужно.       Эмма схватилась за край кардигана, будто собиралась снять. Не сняла.       — Я не маленькая.       — Знаю.       — Тогда зачем?       Марико стояла перед ней в светлом платье, с открытыми руками под прохладным воздухом после дождя.       — Чтобы ты не думала, что я тебя не вижу.       Эмма замолчала. Пальцы всё ещё держали края кардигана.       — Ты странная, — сказала она наконец.       — Угу.       — И Майки не твой.       Марико посмотрела на неё спокойно, но отвечать не стала.       Шинничиро не вмешивался. Впервые за долгое время он не понимал, что здесь можно починить руками, словом или покупкой новой чашки.       Марико прошла мимо него к рюкзаку, достала складной веер и вернулась на веранду.       — Ты замёрзнешь, — тихо сказал он.       — Нет.       Она раскрыла веер. На светлой бумаге у самого края оказался маленький журавль — тонкий, почти незаметный. Снова журавль: между лопатками, теперь здесь. Шинничиро подумал, что Марико, наверное, просто их любит.       Дождь шёл ровно — не сильный, но частый. Марико ступила под него босиком, всего на несколько шагов от веранды.       Веер повернулся в её руке, поймал капли и стряхнул их тонкой дугой. Марико сделала медленный поворот, почти беззвучный, будто мокрые доски не могли быть скользкими, а ткань платья не липла к коленям. Веер на мгновение закрыл лицо, затем опустился, открывая глаза.       Движений было слишком мало для настоящего танца и слишком точно — для случайной игры. Эмма смотрела.       В коридоре появился сонный Майки с дораяки в руке. Марико не повернулась к нему. Веер снова поймал дождь и мягко сбросил воду вниз, почти к ступенькам, на которых сидела Эмма.       — Красиво, — сказал Майки.       Марико ничего не ответила. Смотрела только на Эмму, пока не закончила движение и не закрыла веер.       Эмма сидела на ступеньке в её розовом кардигане. Рукава оказались слишком длинными и скрывали почти все пальцы. Она крепко держала края и больше не пыталась его снять.