Феникс. Пробуждение

Утро в жилом крыле базы всегда начиналось одинаково: с тихого гула вентиляции, запаха свежесваренного кофе и негромких, но живых голосов. Каин лежал на полу своих покоев, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Он не спал ни минуты. Сон был для смертных, а его сознание было заперто в бесконечном цикле самоанализа.

Но он слышал их. Слышал через стены так же отчётливо, как если бы сидел с ними за одним столом.

Вот скрипнула дверь комнаты Мисы. Зашумел душ — короткий, быстрый, она никогда не тратила много времени на утренние ритуалы. Затем хлопнул её холодильник. А вот и характерный щелчок кофемашины. Базовая модель, которую она притащила сюда вопреки всем уставам, потому что «божественный дар или нет, а без дозы кофеина я — овощ».

— Ден, ты просто зануда! — звонкий голос Мисы эхом разнёсся по общему коридору. Она говорила нарочито громко, зная, что координатор ещё пытается досмотреть свой сон. — Один эспрессо перед миссией помогает мне лучше целиться!

— Помогает тебе дёргаться, как эпилептику, и тратить патроны в белый свет, — проворчал в ответ Ден. Его голос был хриплым со сна. — Это стимулятор, Миса. На задании твои рефлексы должны быть отточены, а не хаотичны. Ты становишься предсказуемой.

Каин невольно улыбнулся. Эта сцена была такой привычной, такой... нормальной. Он помнил это. Помнил, как сам сидел там, в их общей кухне-офисе, и слушал эти споры. Он никогда не любил кофе. Для него этот напиток был горьким и бессмысленным. Но они вечно пытались его уговорить. «Ну хоть глоточек!» — умоляла Миса. «Это поможет тебе проснуться», — настаивал Алек с видом учёного, проводящего важнейший эксперимент. Тогда он отказывался, смеясь над их упорством.

Эта память вызвала в нём странное чувство. Оно было тёплым, почти обжигающим изнутри, но к этой теплоте примешивалась едкая горечь. Добрая усмешка тронула его губы, но тут же погасла. Он не мог к ним выйти. Не сейчас. Любое его появление будет воспринято как акт инспекции или приказ. Он разрушит эту хрупкую иллюзию нормальности своим холодным присутствием.

Он продолжал слушать. Вот Нат в пол голоса буркнул про «женские капризы», вызвав возмущённый возглас Мисы и смешок Алека, который пытался примирить стороны, бубня что-то о вреде стресса для сердечно-сосудистой системы.

Они были семьёй. Настоящей, шумной, несовершенной. И он был частью этого. Раньше.

Каин медленно сел, положив руки на колени. Он вновь провёл анализ своего состояния. Физические показатели в норме. Ядро стабильно. Эмоциональный фон... здесь всё было сложнее. В груди пульсировала тупая боль, похожая на рану на фантомной конечности. Он испытывал тоску. Острую потребность быть там, с ними, пить безвкусную воду из общего кулера и слушать их глупые шутки.

И с пугающей ясностью он осознал другое. Он всё ещё недостаточно эмпатичен. Он может анализировать их поведение, понимать логику их действий, но он не чувствует их так, как должен. Этот барьер между ним и миром людей стал непреодолимой стеной. Он словно смотрел на прекрасный витраж снаружи под дождём: видел узоры, понимал красоту, но не мог почувствовать шершавости стекла.

А самое страшное, ледяной мыслью на самом дне сознания, было то, что где-то глубоко внутри него рос страх. Страх, что он больше никогда не поймёт, каково это — быть по-настоящему живым. Что стерильность его нового существования — это приговор, а не благословение. И эта команда, его «Звезда», — последнее яркое воспоминание о том, чего он лишился навсегда.