Трофей для истинного

(POV: Ким Намджун) Письмо вождю Паку я писал собственноручно. Это было не принято. Короли диктовали послания писцам, а те выводили каллиграфические строки на дорогом пергаменте, украшенном золотым тиснением. Но это письмо не могло быть написано чужой рукой. Оно должно было нести мой запах, мою волю, моё предупреждение — и моё уважение. Потому что, как бы я ни презирал решение старика продать сына вождю Сану, он оставался отцом Чимина. И Чимин, несмотря ни на что, любил его. Я обмакнул перо в чернила и начал выводить строки — твёрдо, без единой помарки. Альфа-почерк, размашистый и властный. «Вождю клана Пак, от Его Величества Кима Намджуна, короля Золотой Долины. С глубоким уважением к Вашему дому и Вашим годам сообщаю: Ваш сын, Пак Чимин, останется в Золотой Долине. Он станет моим королевским консортом. Церемония состоится в ближайшее новолуние. Я осведомлён о Ваших договорённостях с кланом Сан. Они аннулированы. Все вопросы, которые могут возникнуть у вождя Сана, пусть адресует лично мне. В знак моего расположения и в качестве свадебного дара Вашему клану я направляю: · Пятьдесят золотых слитков из королевской сокровищницы. · Двадцать отрезов шёлка и бархата. · Десять мечей лучшей стали. · Годовой запас зерна для Ваших деревень. Я надеюсь на Ваше благословение, вождь Пак. Но если Вы решите его не дать — это ничего не изменит. Король Золотой Долины». Я перечитал написанное. Последняя фраза была жёсткой, но я сознательно её оставил. Пусть старый вождь знает: его сын больше не его собственность. Чимин теперь под моей защитой. И я не позволю никому — ни отцу, ни советникам, ни целому миру — забрать его у меня. Я свернул пергамент, запечатал воском с королевским гербом и вложил в футляр. Запах моего альфы должен был пропитать бумагу насквозь, чтобы вождь Пак, разворачивая письмо, сразу понял: ему пишет не просто король. Ему пишет альфа, который нашёл своего омегу и не отдаст его никому. — Отправить немедленно, — сказал я гонцу. Когда дверь за ним закрылась, я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Впереди был Совет Старейшин. И он обещал быть кровавым — если не в прямом, то в переносном смысле точно.

***

Совет встретил моё объявление именно так, как я ожидал: бурей. — Это неслыханно! — лорд-казначей, грузный альфа с вечно потными ладонями, вскочил со своего места. — Ваше Величество, вы не можете просто отменить Турнир! Это традиция, освящённая веками! Турнир — это демонстрация силы, это способ привлечь союзников, это... — Это скотский ритуал, — перебил я ледяным тоном. — И я не собираюсь выставлять моего будущего консорта как приз, который нужно вырвать зубами. Казначей побагровел. Хранитель Традиций, сухой старик-бета с лицом, похожим на сморщенное яблоко, поджал губы и заговорил скрипучим голосом: — Ваше Величество, я понимаю ваши... чувства. Но Пак Чимин не подходит по происхождению. Его клан мал и беден. Он не имеет политического веса. Кроме того, мы слышали, он... дерзок. Неуправляем. Омега с таким характером принесёт хаос в королевский дом. — Его дерзость, — я произнёс это медленно, чеканя каждое слово, — единственное, что я хочу видеть рядом с собой до конца моих дней. Вы говорите о хаосе? Хаос — это двор, полный льстецов, которые годами скрывали от меня правду о состоянии южных рубежей. Пак Чимин был единственным, кто осмелился сказать мне правду в лицо, рискуя головой. Он стоит больше, чем все вы вместе взятые. В зале повисла тишина. Хранитель Традиций открыл рот, но я не дал ему сказать. — Это моё решение. Это моя воля. Церемония состоится в новолуние. Турнира не будет. Совет свободен. — Но, Ваше Величество! — вскинулся кто-то. — Свободен, — повторил я, и мой альфа-запах — лёд и хвоя — прокатился по залу волной, придавливая протест к земле. Они ушли. Молча, с каменными лицами, пряча недовольство за масками почтительности. Я знал, что это не конец. Интриги будут плестись, шёпот — ползти по коридорам, недовольство — копиться. Но мне было плевать. Впервые за шесть лет я использовал абсолютную власть не для войны, не для политики, не для обогащения казны. Я использовал её для любви. И это пьянило сильнее любого вина.

***

Церемония была скромной — настолько, насколько может быть скромной королевская свадьба. Никакого Турнира. Никаких гладиаторских боёв за право обладать омегой. Никаких ритуалов подчинения, которые так любила старая аристократия. Вместо этого — церемония в малом тронном зале, только самые близкие, только те, кого мы выбрали сами. Чимин стоял напротив меня и я не мог отвести от него глаз. Он был одет в тёмно-синий шёлк, расшитый серебряными нитями — цвета его клана, — и это было его осознанным выбором. «Я не отказываюсь от своего дома, даже становясь консортом», — сказал он мне накануне. Я не спорил. Я бы не стал его менять, даже если бы мог. Его запах — гроза и мята — был неприкрытым сегодня. Никаких масел, никаких блокираторов. Он стоял передо мной такой, какой есть: дерзкий, гордый, пахнущий летней бурей. И мой альфа внутри урчал от удовольствия, чувствуя этот запах, зная, что теперь он принадлежит мне по закону и по сердцу. — Я, Ким Намджун, король Золотой Долины, — произнёс я слова клятвы, глядя ему прямо в глаза, — беру тебя, Пак Чимин, в свои консорты. Не как трофей. Не как собственность. Я выбираю тебя за смелость разума и честность духа. И я клянусь, что пока я жив, твой голос будет услышан в этих стенах. Его глаза блестели. Он не плакал — Чимин был не из тех, кто плачет на публике, — но я видел, как дрогнули его ресницы, как на секунду сжались губы. Он был тронут. И от этого моё сердце — Каменное Сердце, как его называли, — пропустило удар. — Я, Пак Чимин, — его голос звучал ясно и твёрдо, — беру тебя, Ким Намджун, в свои мужья. Не как господина. Не как хозяина. Я выбираю тебя за твою честность и за то, что ты увидел во мне равного. И я клянусь, что пока я жив, ты никогда не будешь одинок в своей короне. Равного. Он сказал это публично, перед всем двором. Я видел, как перекосились лица некоторых старейшин, как зашептались придворные. Но мне было плевать. Я надел кольцо на его палец — тонкий ободок из белого золота, — и мир вокруг перестал существовать. Был только он. Его запах. Его глаза. Его дерзость, которую я полюбил с первой минуты. — Теперь ты мой, — прошептал я, наклоняясь к его уху. — А я — твой. — Это мы ещё посмотрим, — так же тихо ответил он и в его голосе была та самая искра, которая сводила меня с ума.

***

Первую брачную ночь я ждал неделями. С того самого дня в саду, когда он сказал «да», я не прикасался к нему — не по-настоящему. Не потому, что не хотел — мой альфа выл от желания каждую ночь, каждую минуту рядом с ним, — а потому что хотел, чтобы он пришёл ко мне сам. Не по обязанности. Не по традиции. По своему выбору. По своему желанию. Теперь он стоял в дверях нашей спальни. Свечи бросали тёплый, дрожащий свет на его лицо, на его волосы, которые он распустил — впервые с нашей встречи они свободно падали на плечи чёрным шёлком. Это делало его одновременно более уязвимым и более опасным. Его одеяние мерцало в полумраке, облегая стройную фигуру. А его запах... Боги, его запах. Мята и гроза, а под ними — что-то сладкое, тёплое, зовущее. Запах омеги, который хочет своего альфу. Запах, который заставлял моего внутреннего зверя скрестись о рёбра и требовать: возьми, заклейми, сделай своим. Но я держал себя в руках. Сегодня всё будет правильно. Сегодня я покажу ему, что он не трофей. — Ты нервничаешь, — сказал я негромко. Это был не вопрос. Чимин стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу, и его пальцы теребили край рукава — единственный признак волнения, который он позволял себе. Обычно такой уверенный, такой дерзкий, сейчас он выглядел... юным. Растерянным. Настоящим. — Немного, — признался он, и его голос дрогнул. — Я... Намджун, я должен тебе кое-что сказать. Я нахмурился и шагнул к нему. — Что такое? Он поднял на меня глаза — огромные, тёмные, в которых плескалась смесь решимости и страха. Не страха передо мной — я знал его достаточно, чтобы понимать: меня он не боится. Это был страх перед неизвестностью. Перед тем, что должно было случиться. — Я... — он запнулся, облизал пересохшие губы, и я почувствовал, как его запах стал гуще, насыщеннее — гроза сгущалась, мята становилась острее, а под ними проступила та самая сладкая нота, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. — Я никогда... У меня никого...не было...до тебя. Мир замер. Я смотрел на него и чувствовал, как смысл его слов доходит до меня — медленно, оглушительно. Никого не было. Он был невинен. Чист. Нетронут. Мой альфа внутри взревел. Это был даже не рык — это был триумфальный вой, древний и собственнический, который поднялся откуда-то из самой глубины моей сущности. Мой. Только мой. Первый. Единственный. Я почувствовал, как по телу пробежала дрожь — не от холода, а от почти невыносимого удовольствия, от осознания, что никто до меня не касался его, не видел его таким, не чувствовал его запах в моменты близости. Его тело будет знать только мои руки, мои губы, меня. Только меня. — Чимин, — выдохнул я и мой голос прозвучал хрипло, низко, с той самой альфа-вибрацией, которую я обычно сдерживал. — Ты... ты серьёзно? — Да, — он смотрел на меня и в его глазах читался вызов, словно он ожидал, что я буду смеяться над ним или разочаруюсь. — Я ждал, не то чтобы...специально... Просто никто не был достоин. Потом появился ты и я... я хочу, чтобы ты знал. Чтобы ты понимал, что для меня это не просто брак по расчёту. Что я отдаю тебе не только своё имя и статус, но и... это. Он замолчал и его щёки порозовели — впервые с нашей встречи он выглядел по-настоящему смущённым. И это смущение, эта уязвимость, которую он доверил мне, пробудили во мне что-то помимо животного торжества. Нежность. Острую, почти болезненную нежность, которую я не испытывал никогда в жизни. — Иди сюда, — сказал я тихо, протягивая руку. Он вложил свою ладонь в мою — тёплую, чуть влажную, дрожащую. Я притянул его к себе — медленно, осторожно, давая время отступить. Он не отступил. Его тело прижалось к моему, и я почувствовал, как быстро бьётся его сердце — или, может быть, это моё колотилось так громко? — Спасибо, — прошептал я, утыкаясь носом в его волосы, вдыхая его запах. — За то, что сказал. За то, что ждал. За то, что доверил это мне. — Ты не... разочарован? — его голос прозвучал глухо, он уткнулся лицом в мою грудь. — Что я неопытен? Что я, возможно, буду неловким? Я усмехнулся — не над ним, а над абсурдностью этого вопроса. — Чимин, — я взял его лицо в ладони и заставил посмотреть на меня, — знаешь, что чувствует альфа, когда узнаёт, что его омега невинен? Он покачал головой и его глаза были такими огромными, такими доверчивыми в этот момент. — Торжество, — сказал я честно, позволяя своему голосу звучать низко и собственнически. — Дикое, первобытное торжество. Потому что ты — мой. Только мой. Никто не касался тебя до меня, и никто не коснётся после. Твоё тело будет знать только меня, и от этой мысли я... — я перевёл дыхание, чувствуя, как мой альфа снова рычит внутри, — я схожу с ума от желания. Но также я чувствую ответственность. Я сделаю всё, чтобы твой первый раз был... хорошим. Чтобы ты запомнил его не с болью и страхом, а с удовольствием. Ты понимаешь? Он кивнул и на его губах расцвела робкая улыбка — не та дерзкая усмешка, к которой я привык, а что-то мягкое, тёплое, принадлежащее только мне. — Тогда веди, — сказал он, повторяя то, что я когда-то сказал ему в саду. — Покажи мне. Я доверяю тебе. И я повёл! Я целовал его медленно. Не так, как мне хотелось — жадно, глубоко, завоевательно, — а нежно, осторожно, давая ему привыкнуть к ощущению моих губ на его. Его рот был мягким, податливым, и он отвечал на поцелуй робко, неуверенно, но с каждой секундой всё смелее. Мои руки скользили по его спине, плечам, бокам — не сжимая, не требуя, просто изучая. Я хотел, чтобы он чувствовал себя в безопасности. Чтобы он знал: он может остановить меня в любой момент, и я остановлюсь. Но он не останавливал. — Намджун, — выдохнул он между поцелуями, — я...я обещаю терпеть! Я не сломаюсь! Я хочу чувствовать тебя настоящего. — Ты не понимаешь, о чём просишь, — мой голос был хриплым, сдерживаться становилось всё труднее. Его запах окутывал нас обоих, и сладкая нота в нём становилась всё гуще — его тело реагировало на меня, готовилось, и этот аромат сводил меня с ума. — Понимаю, — ответил он с вызовом и на мгновение в его глазах сверкнул тот самый дерзкий Чимин, которого я знал. — Я хочу всего. И нежности, и... и грубости. Я хочу знать, каково это — быть твоим по-настоящему. Я зарычал низко, утробно и припал губами к его шее. Там, где бился пульс, где его запах был гуще всего, где сама природа предназначила место для укуса Истинной Пары. Я не укусил...не сегодня, не сейчас, но я целовал это место снова и снова, и Чимин стонал, запрокидывая голову, подставляясь мне. — Давай снимем это, — прошептал я, берясь за край его одеяния. Он кивнул и помог мне, его пальцы, всё ещё дрожащие, распутывали завязки, и скоро шёлк соскользнул с его плеч и упал к ногам. Я отступил на шаг, чтобы посмотреть на него, и у меня перехватило дыхание. Он был прекрасен! Стройный, гибкий, с фарфоровой кожей, которая в свете свечей казалась почти светящейся. Его ключицы, плечи, узкая талия — всё это было произведением искусства. Его член, полувозбуждённый, приподнимался от предвкушения. А его запах — боги, его запах — теперь, без одежды, стал в десять раз сильнее, и я чувствовал его каждой клеткой тела. — Ты прекрасен, — сказал я хрипло. — Ты даже не представляешь, насколько... — Тогда покажи мне, — ответил он и его голос дрожал, но взгляд был твёрдым. — Покажи, что ты чувствуешь... Я сбросил свою одежду быстрее, чем следовало...не было терпения на церемонии. Когда последняя деталь упала на пол, я увидел, как расширились его глаза. Мой член был полностью твёрдым, крупным и я заметил промелькнувший в его взгляде испуг. — Я буду осторожен, — пообещал я, снова притягивая его к себе. — Мы не будем спешить. Я подготовлю тебя. Я уложил его на кровать спиной на шёлковые простыни и навис сверху, опираясь на локти, чтобы не давить всем весом. Мои губы путешествовали по его телу: шея, ключицы, грудь. Когда я втянул в рот его сосок, он выгнулся дугой и всхлипнул — этот звук пронзил меня насквозь. — Чувствительный, — пробормотал я, не отрываясь от своего занятия. — Я... я не знал... ах!... — Ты многого ещё не знаешь, — я поцеловал его живот, спускаясь ниже. — Сегодня я тебе покажу... Его естественная смазка уже выступила — я чувствовал её запах, сладкий и манящий, видел влажный блеск между его бёдер. Омежье тело готовилось принять альфу, и это было самым эротичным зрелищем в моей жизни. Я осторожно коснулся пальцами его входа ...он вздрогнул, но не отстранился. — Доверься мне, — прошептал я. Я начал с одного пальца. Его тело сопротивлялось! Он был девственен, нетронут и даже моя осторожность не могла полностью убрать дискомфорт. Чимин закусил губу, но не издал ни звука, только пальцы его сжали простыни. — Дыши, — сказал я тихо. — Расслабься. Ты напряжён и это делает больнее. Дыши вместе со мной. Я начал дышать глубоко и размеренно и через несколько секунд он подстроился под мой ритм. Его тело понемногу расслаблялось, и я смог ввести палец глубже, разрабатывая его, готовя к большему. Его смазки становилось всё больше — горячая, сладкая, она текла по моим пальцам, и я знал, что он возбуждён, несмотря на дискомфорт. — Хорошо, — прошептал я. — Ты молодец. Ты такой молодец, Чимин. Я добавил второй палец и он застонал уже не от боли, а от странного, нового ощущения наполненности. Я двигал пальцами медленно, осторожно, растягивая его и с каждым движением он расслаблялся всё больше. — Намджун... — его голос сорвался. — Я хочу...пожалуйста! Я готов! — Ещё немного, — я поцеловал его в лоб. — Я не хочу причинить тебе боль... — Ты не... — он замотал головой. Я посмотрел в его глаза — они были полны желания, и страха в них больше не было. Только голод, только нетерпение. Он действительно был готов. Я кивнул и устроился между его разведённых ног. Мой член, истекающий смазкой, прижался к его входу. Я чувствовал жар его тела, влагу, пульсацию. Медленно, невыносимо медленно, я начал входить. И он закряхтел. Это был не крик и не всхлип — низкий, горловой звук, полный напряжения и боли. Его тело напряглось, сжалось вокруг меня и я замер, давая ему привыкнуть. Его глаза были зажмурены, зубы прикусили губу, на лбу выступила испарина. — Ш-ш-ш-ш, — я гладил его по бедру, по животу, по груди, стараясь отвлечь. — Ш-ш-ш-ш, маленький. Дыши... — Б-больно, — выдохнул он. — Я не остановлюсь, — пообещал я. — Но я буду медленно. Мы сделаем это вместе! Я продвигался миллиметр за миллиметром, давая его телу время привыкнуть. Его смазка текла обильно — тело омеги знало, что делать, даже если разум боялся. Я слышал его дыхание — прерывистое, тяжёлое, — и моё собственное было не лучше. Его жар, его теснота, его запах — всё это было почти невыносимо. — Ты такой узкий, — простонал я, когда половина моего члена оказалась внутри. — Такой тугой... Такой мой... — Твой, — выдохнул он. — Только твой... Пожалуйста, альфа... Я толкнулся глубже и замер, когда оказался внутри полностью. Мы застыли на несколько секунд — я давал ему время, а сам тонул в ощущениях. Его стенки сжимались вокруг меня, горячие, влажные, и каждая пульсация отдавалась во всём теле. — Ты в порядке? — спросил я, заглядывая в его лицо. Он открыл глаза — огромные, блестящие от непролитых слёз, но в них не было боли. Только потрясение. Только чувство наполненности, которое он испытывал впервые в жизни. — Я... — он сглотнул. — Это так... так глубоко... — Боль всё ещё есть? — Немного... Но... — он неуверенно качнул бёдрами, пробуя ощущения и его дыхание перехватило. — Ах... Я увидел, как меняется выражение его лица. Боль уходила, сменяясь чем-то другим — любопытством, а потом и удовольствием. Его бёдра снова качнулись, уже увереннее, и на этот раз он застонал — не от боли, а от наслаждения. — Вот так, — прошептал я, не двигаясь, позволяя ему самому задавать ритм. — Исследуй...пробуй... И он начал двигаться. Сначала робко, неуверенно — он насаживался на мой член сам, маленькими толчками, привыкая к ощущениям. Его смазки было так много, что каждое движение сопровождалось влажным звуком. Я чувствовал, как его тело постепенно расслабляется, принимает меня, требует большего. Я позволил ему вести — я хотел, чтобы он чувствовал контроль, чтобы он знал: это его выбор, его желание. — Хорошо... — простонал он. — Так хорошо... Я не думал... Ах!.. — Тебе нравится? — мой голос был низким, хриплым от сдерживаемой страсти. — Да... Да, нравится... Пожалуйста, Намджун... Помоги мне... И тогда я начал двигаться сам — медленно, глубоко, ловя его ритм и добавляя к нему свою силу. Мои руки легли на его бёдра, направляя, поддерживая, помогая. Мы двигались вместе — как единое целое, — и каждый толчок был нежным, но настойчивым. Я не был груб — не сейчас, не в этот первый раз, — но я и не был пассивен. Я показывал ему, каково это быть с альфой, который хочет не просто взять, а дать. — Чимин... — я наклонился и поцеловал его, проглатывая его стоны. — Ты такой... такой идеальный... Я даже не мечтал... — Намджун... — он обхватил мою шею руками, притягивая ближе. — Быстрее... Пожалуйста... Я хочу больше... И я ускорился. Мои толчки стали глубже, ритмичнее, я вбивался в него снова и снова, но всё ещё контролируя силу. Его стоны становились громче, запах гуще и я чувствовал, как его тело начинает сжиматься вокруг меня в преддверии оргазма. Он был близко. Я тоже. — Смотри на меня, — приказал я низким голосом. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь. Он открыл глаза — затуманенные, полные экстаза, — и встретился со мной взглядом. И этого было достаточно. Его тело сжалось вокруг меня в спазме, он вскрикнул — громко, сдавленно, — и излился между нашими животами, даже не прикасаясь к своему члену. Вид его оргазма, звук его голоса, его запах — всё это сорвало последние оковы моего контроля. Я вбился в него ещё два, три раза и кончил с глухим рыком, изливаясь глубоко внутрь. Мы рухнули на простыни, обессиленные, сплетённые в объятиях. Моё семя наполняло его, и он всё ещё сладко сжимался вокруг меня, продлевая наше общее удовольствие. Я уткнулся носом в его волосы и просто дышал им. Моим омегой. Моим консортом. Моим. — Это было... — начал он, но осёкся, не находя слов. — Волшебно? — подсказал я. — Больно, — сказал он честно и я напрягся. — Но потом... потом стало волшебно. — В следующий раз боли не будет, — пообещал я, целуя его в висок. — Твоё тело теперь знает меня. Оно будет принимать легче. — В следующий раз, — повторил он и в его голосе послышалась знакомая дерзкая нотка, — можешь быть грубее... Я усмехнулся. — Ты ненасытный омега, Пак Чимин. — Мррр...

***

Наш брак начался не с медового месяца — с войны. Не с внешними врагами, а с Советом Старейшин, который отказывался принимать Чимина как равного. Они кланялись ему на церемониях, но за спиной шипели: «выскочка», «приграничный омега», «каприз короля». Чимин знал об этом. И он не собирался мириться. Идея Совета Омег родилась у него спустя три месяца после свадьбы. Он пришёл ко мне в кабинет ночью — как делал часто, потому что мы оба были полуночниками, — и выложил на стол проект указа. — Что это? — спросил я, пробегая глазами строки. — Совет Омег, — ответил он, усаживаясь напротив. — Консультативный орган при дворе. Омеги из знатных семей смогут подавать прошения, обсуждать законы, касающиеся их прав, и выносить рекомендации на Совет Старейшин. Я откинулся на спинку кресла. — Ты понимаешь, что Старейшины взбесятся? — Понимаю, — он смотрел на меня прямо, без тени сомнения. — Но скажи мне честно: разве это несправедливо? Половина населения королевства — омеги. У них нет голоса. Их выдают замуж, как товар, не спрашивая согласия. Их запирают в домах, запрещают учиться, владеть имуществом. Ты сам говорил, что хочешь сделать королевство сильным. Сильное королевство не может игнорировать половину своих людей. Я молчал. Его логика была безупречна, как всегда. И я знал, что если поддержу этот указ, то наживу себе врагов среди самых влиятельных домов. Но также я знал, что если не поддержу — я предам всё, что говорил ему о равенстве. — Пиши окончательный вариант, — сказал я. — Я подпишу. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой моё сердце каждый раз переворачивалось. — Я знал, что ты согласишься. — Почему? — Потому что ты любишь меня, — сказал он просто. — А любовь делает даже Каменного Короля немного более гибким. Я рассмеялся. Чимин был единственным человеком, который мог заставить меня смеяться.

***

Это случилось на открытой аудиенции, спустя полгода после создания Совета Омег. Я сидел на троне, окружённый советниками и рассматривал прошение гильдии горняков о снижении налогов. Их представители — трое угрюмых альф с обветренными лицами — стояли у подножия помоста и ждали моего решения. Я уже всё просчитал: налоговая реформа последних лет дала казне прирост в пятнадцать процентов и отмена этих поступлений могла создать дыру в бюджете. — Прошение отклонено, — объявил я. — Налоги остаются на прежнем уровне. Горняки поникли. Советник Хан одобрительно закивал. И тут из-за моего плеча — с места, которое я выделил ему как консорту, — раздался голос: — Это ошибка! Зал замер. Я медленно повернул голову. Чимин стоял — прямой, с вздёрнутым подбородком, — и смотрел на меня тем самым взглядом, который я помнил с первого дня нашей встречи. — Консорт, — произнёс я ледяным тоном, — это не... — Это ошибка, мой король, — повторил он громче. — Горняки южных рудников пережили три оползня за последний год. Их доходы упали на сорок процентов. Вы требуете с них налог, который был рассчитан для прибыльных лет и ставите их на грань разорения. Это несправедливо! Я почувствовал, как внутри закипает гнев. Мой альфа рычал не потому, что Чимин был неправ, а потому, что он оспорил моё решение публично. Перед всем двором. Это был удар по моему авторитету. Я видел, как переглядываются советники, как шепчутся придворные, как злорадно блестят глаза тех, кто ждал моего провала. — Мы обсудим это позже, — процедил я. — Аудиенция окончена. — Но, мой король... — Я сказал: окончена! Мой альфа-голос прокатился по залу и все съёжились. Все, кроме него. Чимин просто склонил голову ровно настолько, чтобы соблюсти формальность и вышел, не сказав больше ни слова. Я нашёл его в наших покоях спустя час. Он сидел на краю кровати и расчёсывал волосы — медленно, ритмично, словно ничего не произошло. Но его запах говорил о другом: мята была острой, колючей, а под грозой клубилась обида. — Ты перешёл все границы, — сказал я, закрывая дверь. — Я сказал правду, — ответил он, не оборачиваясь. — Ты подорвал мой авторитет перед всем двором! Есть время и место для правды, Чимин, и королевская аудиенция — не то место! Он отложил щётку и встал. Повернулся ко мне. Его глаза сверкали, его запах стал ядовитым — гроза перед ударом молнии. — Я — твой консорт! — его голос звенел от едва сдерживаемой ярости. — Я не украшение на твоём троне! Ты сам обещал мне голос, помнишь? «Твой голос будет услышан в этих стенах» — это твои слова! Или они действуют только когда это удобно тебе? — Ты можешь говорить мне правду наедине! — рявкнул я. — Сколько угодно! Но на аудиенции, перед просителями, перед советниками... — Правда не должна ждать удобного момента! — перебил он. — Горняки не могут ждать! Их семьи не могут ждать! Пока ты будешь считать цифры, они будут голодать! — Я считаю цифры, чтобы это королевство не развалилось! — А я напоминаю тебе, что за цифрами стоят люди! За этим ты меня и взял, забыл?! Мы стояли друг напротив друга разгорячённые, злые и воздух между нами искрил. Его запах — гроза и мята, острые, опасные. Мой — лёд, ставший колючим. Два упрямства, столкнувшиеся лбами. — Ты хочешь наказать меня? — вдруг спросил он и его голос изменился. Стал ниже. Искры гнева в нём смешались с чем-то знакомым, горячим. — Давай. Накажи. Ты же альфа. Докажи свою власть. Он шагнул ко мне вызывающе, бесстрашно. Его феромоны ударили мне в нос: мята, гроза и та самая сладкая нота, которая всегда появлялась, когда он хотел меня. — Чимин... — прорычал я предупреждающе. — Что? — он склонил голову к плечу, обнажая шею в жесте, который был одновременно и покорным и провокационным. — Ты же хочешь поставить меня на место? Сделать так, чтобы я больше не смел перечить королю при всех? Ну так действуй! Мой контроль лопнул... Я схватил его за шею и швырнул на кровать. Он упал на спину, раскинув руки и посмотрел на меня снизу вверх с вызовом, с предвкушением, с голодом. — Ты сам напросился, — прорычал я, наваливаясь сверху. — Да, — выдохнул он. — Напросился! Я не стал его раздевать полностью — просто обнажил бёдра и ягодицы. Его тело уже было готово — влажный блеск между ног говорил о том, что, несмотря на гнев и спор, его омега хотел меня! Всегда хотел... Я вошёл в него резко, без предупреждения — теперь, когда его тело уже знало меня, когда мы провели вместе десятки ночей и он вскрикнул не от боли, а от неожиданности и удовольствия. — Вот так, — прорычал я, начиная двигаться жёстко, глубоко, безжалостно. — Знай своё место! — Да... — всхлипнул он, подаваясь бёдрами навстречу каждому толчку. Его стоны — громкие, скулящие, полные кайфа, — разносились по спальне. Он не притворялся. Его запах был чистым наслаждением: гроза стала жаркой, мята — пряной, а сладкая омежья нота превратилась в настоящий ураган. Его тело принимало меня — жадно, требовательно, — сжимаясь и пульсируя вокруг моего члена. — Ты невыносим, — рычал я, вбиваясь в него снова и снова. — Ты выводишь меня из себя! Ты позоришь меня перед двором, но я... я не могу без тебя! Не могу! — И не надо, — простонал он, закатывая глаза. — Ай!...Намджун...ах...накажи меня... сделай так, чтобы я запомнил... Я перевернул его на живот, задрал бёдра выше и снова вошёл — теперь ещё глубже, под другим углом, заставляя его скулить в голос. Он больше не сдерживался — его стоны, всхлипы, мольбы смешивались с рычанием альфы и запах нашего секса заполнил комнату, как самый пьянящий аромат в мире. — Ты примешь мои решения? — прорычал я, наклоняясь к его уху. — Ты больше не будешь перечить мне при всех? — Нет, — всхлипнул он. — Не буду... Прости... Ай!...Ещё... Я чувствовал, как он приближается к разрядке — его тело сжималось всё сильнее, его стоны становились громче, бессвязнее. Я обхватил его член рукой, и этого хватило: он кончил с громким вскриком, выплёскиваясь на простыни, и его сжатия вокруг меня стали последней каплей. Я вошёл в него до упора и излился с глухим рыком, наполняя его до краёв. Мы рухнули на кровать, обессиленные, тяжело дышащие. Его запах — удовлетворённый, тёплый, умиротворённый — обволакивал нас обоих. Я прижал его к себе, уткнулся носом в его волосы. — Ты всё равно был прав, — пробормотал я через минуту. — Насчёт горняков... — Я знаю, — ответил он и я почувствовал его улыбку. — Но я больше не буду подрывать твой авторитет при всех. Я был... неправ в форме...не в содержании. — Мы найдём способ, — сказал я. — Чтобы ты мог говорить мне правду, не подрывая корону. — Уже нашли, — он повернулся в моих объятиях и заглянул мне в глаза. — Вот это, — он указал на нас, на смятые простыни, на наши сплетённые тела. — То, что происходит здесь, — это наше оружие убеждения. Моя власть над твоим телом даёт мне влияние на твои решения. А твоя власть надо мной... — он усмехнулся, — напоминает мне, что даже самый дерзкий омега иногда должен уступать своему альфе. — Ты манипулятор, Пак Чимин, — сказал я, но в моём голосе не было осуждения. — А ты позволяешь мне манипулировать, Ким Намджун, — ответил он. — И я люблю тебя за это. Я поцеловал его нежно, благодарно. И подумал, что никогда в жизни не встречал никого, кто мог бы сравниться с ним. С его умом. С его смелостью. С его способностью одновременно выводить меня из себя и делать счастливым. Вот так мы и жили. Спорили, мирились, трахались до хрипоты и меняли королевство. И каждый день я благодарил судьбу за тот день, когда дерзкий омега с запахом грозы осмелился назвать меня недальновидным. Это было лучшее, что случалось со мной.