Трахнуть своего создателя

Солдатик никогда не мог сказать, что что-то вызывает у него дискомфорт. Его учили, что признание в слабости это первый шаг к поражению. Нет, он умеет держать эмоции в узде и не поддаваться. Он гребаный символ, икона, на которую молятся миллионы. Но, блять… этот новенький парнишка… Что с ним, черт возьми, не так? От одного его присутствия в воздухе повисает неестественное напряжение.. Ночь давно перевалила за полночь. Тишину огромной общей кухни нарушал только мерный гул голографических проекторов этажом выше и перезвон кубиков льда в хрустальном стакане. Бен стоял, опершись локтями на гранитную столешницу, и опустошал уже вторую бутылку виски. В принципе, ничего нового. Это был его еженочный ритуал. Золотистая жидкость обжигала горло, принося знакомое, почти уютное онемение. Но сегодня даже алкоголь не спасал от сосущего чувства под ложечкой. За спиной послышался шум. Не шаги — у этого парня их никогда не было слышно — а едва уловимое изменение давления в комнате, будто пространство раздвинули, чтобы впустить кого-то. Бен тяжело развернулся, уже заранее зная, кого увидит, и все равно поморщился от удивления. На пороге кухни стоял этот пацан… как его, блять… Джон, кажется. Стоит в своем цветастом идиотском плаще, перепачканный в крови так, будто он в ней искупался. Багровые пятна алели на золотистых волосах, на ладонях, даже на пряжке пояса. Но самое хреновое — его глаза. Они аж светились в полумраке нездоровым блеском, в котором плескалась неестественная жажда. Интересно, это он по его душу пришел? Бен внутренне подобрался, хотя внешне остался все так же расслабленно-враждебен. — Хули надо? — выгнул бровь Бен, не скрывая раздражения в голосе. Он сделал медленный, большой глоток виски, смакуя, глядя на парня поверх стакана. Этот тип был ему неприятен. Особенно его щенячий взгляд. Джон, или как его теперь окрестили в прессе — Хоумлендер, стоя, расправив плечи. Кровь на его лице уже начала засыхать, стягивая кожу, но он этого даже не замечал. На его губах дрогнула робкая, почти неуверенная улыбка — дикий контраст с его забрызганным кровью лицом. — Я только что обезвредил террористов. — произнес он. Он ждал одобрения. Около трех месяцев назад его, все еще нескладного и не понимающего своей мощи, привели сюда и пальцем показали, что вот этот угрюмый мужчина — тут главный. И Джону, который всю свою жизнь провел в белых лабораторных клетках, очень хотелось заполучить расположение лидера. Хоть каплю внимания. — Ну, заебись. — Солдатик сделал еще один глубокий глоток, даже не моргнув. Свободной рукой он лениво почесал затылок, зевая. Ему было плевать на громкие заголовки завтрашних газет. — А от меня хули надо? — Ну… ты ведь… лидер…? — Джон аж растерялся. Улыбка сползла с его лица, а сияющие глаза заметались по кухне, не находя точки опоры, бегая от стакана в руке Бена к безразличному выражению его лица. Это было его первое настолько серьезное дело, его первый реальный бой, где он разрывал людей на части голыми руками ради благой цели. Он только час простоял перед вспышками камер, улыбаясь и рассказывая продюсерам, как героически спас городских жителей. А теперь он стоял перед человеком, которого искренне считал своим прообразом и не видел в его глазах ничего, кроме скуки. — А ты… ты даже не похвалишь меня? Не посмотришь запись? — Именно. Я лидер, а я не твоя мамочка. — чеканя каждое слово, вбивая гвозди в крышку гроба их будущих отношений, процедил Бен. — Мне абсолютно похуй, что ты там сегодня натворил. Хоть луну с орбиты сдвинул. Усек? Не еби мне мозги. Бен забрал бутылку со стойки, не удосужившись взять стакан, и грубо, плечом толкнул парня, проходя мимо. Хоумлендер даже не пошатнулся, хотя толчок был ощутимым. Он застыл, точно парализованный, и смотрел вслед мужчине, чей силуэт скрылся в темном проеме коридора. Внутри Джона, в той его части, которую ученые из лаборатории называли "эмоциональной незрелостью", что-то гулко и глухо оборвалось. Сразу же нахлынули воспоминания: белые стены, холодный металл, равнодушные лица докторов. Стоило ему в детстве попросить игрушку, еду повкуснее или просто объятий — интерес к нему моментально потухал, сменяясь строчками в блокноте «Объект 1. Нестабильность. Привязанность». Это, наверное, так странно — осознавать себя оружием, которому по какой-то чудовищной ошибке дали способность чувствовать. Но Джон правда увидел в Солдатике что-то, чего у него никогда не было. Что-то на подобие отцовской фигуры — жесткой, циничной, но олицетворяющей власть. Особенно после того, как ему рассказали, что он, Джон, является улучшенной новой версией этого угрюмого человека. Стоя в пустой кухне, под гул лампы, Джон медленно сжал кулаки. Кровь на его ладонях смешалась с грязью. Он искренне хотел построить с этим мужчиной нормальные, хорошие отношения. Чтобы хоть сейчас, когда он становится богом среди людей, у него появился кто-то, кто будет ждать его, кто будет любить его не за спасенные жизни, а за то, что он есть. Кто-то, кто заменит ему родителей, которых он никогда не видел даже во сне. Но вместо этого он снова наткнулся на ледяную стену. И где-то в глубине его груди, впервые шевельнулось не просто разочарование, а злая, горькая обида. ~~~ Отношения между ними, казалось, самой природой были обречены на невозможность какого-либо здорового контакта. Словно два одноименных магнитных полюса, они отталкивались с чудовищной силой при малейшем приближении. Любая попытка взаимодействия, даже самая невинная, мгновенно обрастала колючками, недопониманием и раздражением. Джон всё так же, с упорством брошенного пса, продолжал свои жалкие попытки удивить лидера, вызвать в его холодных глазах хотя бы тень восторга или гордости. Он ловил каждый взгляд Бена, анализировал каждый его скупой жест, надеясь увидеть там одобрение. Но, ясное дело, Солдатику было плевать с высокой колокольни. Ему было плевать вчера, плевать сегодня и будет плевать завтра. Бен воспринимал эти потуги как назойливое жужжание комара над ухом — не опасно, но невыносимо раздражает. А сегодня это жужжание перешло все мыслимые и немыслимые личные границы. С самого утра, едва первые лучи солнца показались, Джон увязался за ним, словно приклеенный. Он не отставал ни на шаг. Во время завтрака он сидел напротив и смотрел, как Бен жует, даже не притронувшись к собственной тарелке с едой. В спортзале, где Солдатик привык в одиночестве тягать железо, Джон стоял у турника и делал вид, что разминается, хотя его взгляд был прикован исключительно к каждому движению Бена. Он не лез с разговорами, не пытался снова хвастаться, но его молчаливое присутствие действовало на нервы похлеще любой пустой болтовни. Это было какое-то пассивное, удушающее внимание. Он просто ходил за ним, помогал открывать двери, подавал полотенце, пододвигал стул, но разговор, которого так жаждала его израненная душа, начать боялся, будто язык проглотил. Окончательно Бена переклинило, когда этот пацан зашел за ним в гребаный туалет. Бен стоял перед писсуаром, широко расставив ноги, держал свой член и просто, блять, ссал. Никого не трогал, никому не мешал, наслаждаясь секундами тишины и уединения. Теплая струя разбивалась о фарфор, звук эхом разносился по выложенной кафелем комнате. Но нет. Дверь бесшумно отворилась, и боковым зрением Бен увидел ненавистный звездно-полосатый костюм. Блондинистый идиот встал в метре от него, привалившись плечом к стенке, и просто смотрел. Его голубые глаза не моргая, уставились на Бена. Слава богу, смотрел он исключительно на лицо — с каким-то застывшим, изучающим выражением. Иначе бы Солдатик, не раздумывая, втащил ему по первое число. Закончив свое дело, Бен резко тряхнул членом, стряхивая последние капли прямо на пол, и заправил его в штаны. Ремень звякнул пряжкой. Он медленно повернулся к этому ебучему наблюдателю. Воздух в туалете сгустился, пропитавшись запахом хлора. — Ты мне мстишь? За то, что я тебе тогда так грубо ответил, вот и решил исподтишка бесить? Ждешь, сука, извинений? — Бен скрестил руки на широкой груди. Его кадык дернулся. Он наступал, сокращая расстояние до минимума. — Может быть, мне ради твоего прощения еще и отсосать тебе? А? Ты этого добиваешься своей слежкой? — Я? Нет. — Джон покачал головой, и его светлые локоны упали на лоб. Несмотря на свою божественную силу, он выглядел сейчас как растерянный мальчишка, застигнутый за кражей печенья. — Я просто… Мы начали не с той ноты. Понимаешь? Я ведь не враг тебе. Я хочу, чтобы мы стали… ближе. Поверь, в нашей работе лучше иметь союзников, чем быть одиночкой. Вдвоем мы были бы непобедимы. С этими словами он, как в глупом фильме про корпоративный успех, протянул открытую ладонь для рукопожатия. Ладонь дрожала от волнения, пальцы были растопырены, демонстрируя чистосердечность намерений. Бен опустил взгляд на эту руку, на идеальный маникюр, на ухоженную кожу, и в горле у него поднялся ком желчного отвращения. Солдатик тяжело выдохнул, шумно втянув воздух сквозь зубы, словно пытаясь затушить разгорающийся внутри пожар. Желание сломать эту руку было почти невыносимым. — Послушай сюда, сопляк. Где твои ебучие родители? Вот к ним и иди, к ним и приставай. Иди, блять, еби мозг кому-то другому, кто оценит твои розовые сопли. Я тебе тут не… — У меня их нет. — перебил Джон тихо. Он поджал губы, так что они превратились в тонкую бледную линию, а в углах глаз предательски запульсировали жилки. — Я вырос в лаборатории. С самого рождения надо мной издевались… ради науки. И лишь недавно, всего несколько месяцев назад, я перестал жить под их наблюдением. Мне двадцать три… а я только сейчас почувствовал, что такое свобода. Что такое небо над головой, а не бетонная плита.. Он тяжело сглотнул. Бен стал первым и единственным человеком, перед которым Джон открылся полностью, выплеснув наружу ту кровоточащую правду, что так сильно мешала ему жить и дышать. Впервые в жизни он снял маску пафосного героя, показав изнанку — запуганного ребенка, который до сих пор боится темноты и резких звуков. — Ты мой предшественник… Ты оригинал. И я правда хочу, чтобы у меня хоть кто-то был. Хоть кто-то, в ком я могу быть уверен. Кого я не боюсь… Кто не воткнет мне иглу в глаз, пока я сплю. Солдатик выслушал этот монолог с каменным лицом. Где-то очень глубоко, под толщей многолетнего цинизма и алкогольной интоксикации, на долю секунды промелькнуло что-то отдаленно похожее на жалость. Крошечный, колючий комочек, словно застрявший в горле кусок льда. Он прекрасно знал, что такое быть оружием с пеленок. Но он слишком долго строил свою броню, чтобы сейчас позволить какому-то лабораторному выродку пробить ее своими слезливыми историями. В итоге ему снова стало похуй. — То есть, ты хочешь, чтобы я заменил тебе отца? — Бен даже не попытался сдержать насмешливого, лающего смешка, который эхом разлетелся по кафелю. Смех вышел сухим и безжалостным, особенно после того, как парнишка, не уловив сарказма, обреченно кивнул. — Боже, да ты еще жальче, чем я думал. Ты уверен, что ты герой Америки? Ты сейчас похож не на символ нации, а на жалкого мужика, который никак не может повзрослеть. Не было у тебя отца, и хуй с ним. Сдохли твои родители, и прекрасно. Зачем искать нового? Живи свою жизнь без отца, черт возьми, тряпка ебучая. Вырасти уже из этих детских фантазий. — Хотя бы другом! — Джон в отчаянии поспешил за стремительно уходящим в коридор мужчиной, боясь отпустить его, словно тот был последней спасительной нитью над пропастью. Его голос сорвался на хрип. — Мы можем помогать друг другу… прикрывать спину. Я ведь… я сильный. Я очень сильный. Я буду тебе полезен, клянусь! Только не отворачивайся от меня… Бен резко затормозил у выхода в общий холл, так что Джон врезался ему в спину. Он, с одолжением, снова посмотрел на парня через плечо. Его взгляд скользнул по лицу Джона, по его покрасневшим глазам, по влажным дорожкам на щеках и остановился, чтобы нанести последний, самый грязный удар. Ни капли сочувствия не отразилось в его зрачках. Лишь скука и глубокая, въевшаяся в кости издёвка. — Знаешь что я тебе скажу, сынок? — прошипел он, растягивая слова, и скривил губы в отвращении. — Я бы даже член в тебя не засунул. Настолько сильно я не хочу иметь с тобой ничего общего. Ты мне омерзителен. — Он ткнул пальцем в грудь Джона, продавливая ткань его костюма. — Отъебись от меня. Иди донимай кого-то другого. Найди себе мамочку, папочку или собачку. Мне насрать. Он толкнул дверь, и она с грохотом захлопнулась, отрезав Джона от единственного человека, в котором он видел спасение. Джон остался стоять в полной тишине коридора, наполненной только удаляющимся звуком тяжелых шагов. Вокруг не было ни души, только жужжащие лампы заливали пространство мертвенным белым сиянием. Он медленно повернулся к огромному зеркалу в тяжелой золотой раме, которое висело здесь же, рядом с дверью в туалет. Из глубины стекла на него смотрел не всемогущий Хоумлендер, не бог в американском флаге. Оттуда глядел бледный мальчик с огромными, полными слез голубыми глазами. По его гладким щекам одна за другой скатывались крупные, горячие капли, разбиваясь о высокий воротник плаща. Он не думал, что слова могут ранить так глубоко — глубже, чем все эксперименты и уколы, вместе взятые. Они вытащили наружу, прямо на этот безжалостный свет, того самого ребенка, который засыпал в одиночестве в холодной стеклянной камере и мечтал лишь об одном — чтобы однажды его просто обняли. Почему он отверг меня?.. Разве я настолько ужасен? Разве я недостаточно силен, недостаточно хорош? Он сжал кулаки так, что зеркало пошло сеткой мелких трещин, искажая отражение на сотню осколков. В каждом из них он видел лишь одно: свою ненужность. Почему я так сильно привязался к тому, кто даже смотреть на меня не в силах? Что со мной не так?.. ~~~ Хоумлендер светится от радости. Солдатик хмурится, щурится от этого сияния и в тысячный раз задается вопросом: где он так согрешил? За какие грехи, в какой именно момент вселенная решила, что из всех возможных суперов, из всего этого сборища ряженых идиотов, ему в вечные напарники достанется именно этот экземпляр? Вообще, Бен не дурак. Он часто замечает, с какой подозрительной регулярностью их ставят рядом. Стоит только мелькнуть малейшей возможности — и вот уже этот слащавый педик маячит в опасной близости, заглядывает в глаза, улыбается своей улыбкой на все тридцать два. Они шли по ухоженной гравийной тропинке вдоль тренировочного полигона. Солнце пекло так, что воздух плавился и дрожал над нагретым асфальтом. Где-то вдалеке лениво гудели беспилотники охраны. Идиллия, от которой Бена тошнило. — Я тут подумал… — начал Бен, не оборачиваясь, хрустя подошвами тяжелых ботинок по светлому гравию. Его голос звучал недовольно. — Почему ты везде за мной таскаешься, а? Как хвостик. Это пиздец как странно выглядит со стороны. — А что странного-то? — Хоумлендер шёл ровно следом, выдерживая дистанцию в пару шагов. — Это их стратегия. Пиарщики из Воут пытаются пропихнуть в массы образ идеального наставника и ученика. Легендарный герой и его преемник. Они там уже целую серию заголовков запустили. Мол, ты растил меня с пеленок, был мне отцом, учил летать, держать удар, разговаривать с прессой. — Он сморщился, и его красивое лицо исказила гримаса искреннего отвращения. Бен заметил эту гримасу и криво фыркнул, не скрывая злорадного интереса. — Чего это ты скривился, как от лимона? Не хочешь, чтобы я был твоим папочкой? — Он наконец обернулся, смерив Джона долгим, изучающим взглядом. — А я-то думал, ты именно этого и добиваешься. Бегаешь, скулишь, признания ждешь… — Меня тошнит от их лжи. — Джон тяжело выдохнул, сжав челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Его голос дрогнул, но не от слабости, а от едва сдерживаемой ярости. — От всей этой фальши тошнит. Я не рос с тобой. Ты никогда не видел меня маленьким. Ты не стоял у моей колыбели, не учил меня первому слову. А они уже смонтировали целые видеоролики, понимаешь? Смонтировали, блять! Слепили из архивных кадров, где ты якобы нянчил меня на руках. Чёртовы хуесосы, только и могут, что врать и делать из нас посмешище. — Ого, как завёлся. — Солдатик присвистнул и, не торопясь, достал из нагрудного кармана мятую пачку сигарет. Он закурил, глубоко затянувшись, и едкий дым медленно вытек из его ноздрей, растворяясь в горячем воздухе. Бен мало чего знает об этом пацане. До этого момента тот казался ему просто выскочкой, лабораторной зверушкой с манией величия. Но сейчас, слушая его тираду, он невольно вспомнил их прошлую стычку в туалете. Что-то темное и тяжелое ворохнулось в груди. Понимание? Нет. Скорее, любопытство. — Эти ебучие крысы из Воут даже не могут рассказать правду Америке! — продолжал кипеть Джон, активно жестикулируя. — К чему врать, что у меня были родители? К чему сочинять сказки про счастливое детство? К чему ложь, что ты так безумно любишь меня? — Он резко развел руками, как обиженный ребенок, которому не купили игрушку. — Да ты, блять, ни во что не ставишь меня! Даже не смотришь в мою сторону без того, чтобы не плюнуть ядом. И параллельно по телевизору крутят, какой ты любящий наставник. Лицемерие! Он перевел дыхание и продолжил тише, но не менее зло: — Эти обмудки прекрасно понимают, что если люди узнают правду, что я никогда не слышал даже голоса своих настоящих родителей, то им будет нелегко. Рейтинги упадут. — Так расскажи им сам. Выйди и расскажи. — Бен пожал плечами и кинул косой, изучающий взгляд на злого Хоумлендера. Тот был довольно забавный, когда злился. У него даже глаза начинали светиться ярче, наполняясь опасным, алым оттенком. — Тебе ли не похуй на то, что будет с этой конторой идиотов? Или мстить им ты не хочешь за все это дерьмо? Я бы на твоем месте давно разнес там все к чертям. Джон резко мотнул головой, и его золотистые волосы взметнулись, упав на лоб. — Нет. Не могу. Тогда люди перестанут мной восхищаться. Они начнут жалеть меня… смотреть с этой мерзкой, липкой жалостью. Они перестанут любить меня, как любят сейчас. Им будет жалко меня, а я не хочу быть объектом жалости. Я символ силы, а не убогий сиротка с трагичной судьбой. Понимаешь? Вокруг стрекотали цикады. Бен сделал еще одну затяжку и неожиданно для самого себя замедлился, поравнявшись с Джоном плечом к плечу. — Не загоняйся так сильно из-за отцовской темы. — произнес он неожиданно глухо, глядя куда-то в горизонт, где плавился в мареве город. — У меня был отец. И лучше бы этого мудака никогда не существовало. В глазах мужчины на мгновение что-то сверкнуло — острая, незаживающая злость, смешанная с чем-то похожим на боль. Перед его внутренним взором на долю секунды пронеслись обрывки воспоминаний: тяжелый ремень с медной пряжкой, запах перегара, темный подвал и голос, который обещал сделать из него "настоящего мужика". Бен тряхнул головой, буквально физически вытряхивая эти образы, и спрятался за привычной маской равнодушия. — Я уверен, мой отец был не плохим человеком… — Джон тихо покачал головой, упрямо отрицая слова лидера. Его вера в несуществующего родителя была какой-то детской, наивной, но несокрушимой. — Понимаешь… моих родителей убили. Точнее… мать умерла при моём рождении. Я её разорвал. Изнутри.. А отец… он, вроде как, умер еще до моего рождения. Я даже не знаю, как он выглядел. Может, он был героем. Может, он был бы рад мне. И если бы… блять… — Он тяжело выдохнул, не зная, как договорить. Каждая мысль о потерянных родителях причиняла почти физическую боль где-то под ребрами. — Не дай бог ты начнешь тут реветь, и я тебя угондошу прямо на этой тропинке. — предупредил Солдатик, заметив блеск в голубых глазах пацана. Но голос его прозвучал как-то странно — вроде бы угроза, а вроде бы и нет. — Почему ты такой мудак, а? — Джон быстро вытер глаза рукавом, хотя слез там пока и не было. Только подозрительная влажность. — Ты ведь рос в семье, черт возьми. У тебя было нормальное детство, дом, родители. А ты ведешь себя так, будто всех ненавидишь! Перед глазами Бена снова на пару секунд пронеслись воспоминания об отце. Как тот с каким-то садистским удовольствием, избивал его до кровавых синяков. Как унижал прилюдно. Как однажды сломал ему руку и заставил идти вправлять кость самостоятельно, чтобы «не рос неженкой». Проклятый пацан пробуждал в нем то, что он годами топил в виски. — Ты сильно переоцениваешь отцов, парень… — Бен пожал плечами, стараясь говорить максимально небрежно. — Они те еще мудаки. Иногда их отсутствие лучшее, что могло с тобой случиться. — Он тяжело сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает горечь. Слишком много сказано. Слишком много. — Ладно, хватит разводить тут розовые сопли. Разговор окончен. Он развернулся и ушёл быстрее, почти побежал, чтобы скорее закончить этот выворачивающий душу разговор. Хоумлендер остался стоять на тропинке, глядя вслед удаляющемуся лидеру. Солнце пекло его макушку, но ему было холодно. Он лишь пошёл за ним следом, медленно, словно на невидимой привязи. Он не смог ничего ответить. Возможно, старый козел прав. Может быть, все отцы в этом мире — мудаки. Может быть, его детские мечты — всего лишь плод воображения. Но где-то глубоко в своей сверхчеловеческой груди Джон знал, чувствовал каждой клеточкой, что его отец был очень хорошим человеком. Просто им трагически, несправедливо не повезло встретиться.