Трахнуть своего создателя

Вспышки камер бьют по глазам, микрофоны, с логотипами крупнейших новостных каналов, пихают так близко, что их поролоновые насадки едва не скребут по губам. Репортёры, потные, взбудораженные, выкрикивают тысячу вопросов одновременно. Можно сказать, что это уже рутина. Заученная до автоматизма, отрепетированная перед зеркалом гримёрки. Не важно, насколько дело было незначительное — спас ли ты котёнка с дерева или предотвратил падение пассажирского лайнера, — люди собирались тут не из-за спасённых жизней. Им плевать на статистику выживших. Они собирались из-за Хоумлендера. Из-за его белоснежной, сияющей улыбки, из-за плаща, развевающегося даже в безветренную погоду, из-за ауры величия, которую он научился включать по щелчку пальцев. Его обожают, его любят, на него молятся. Вопросы, вопросы, вопросы. Бесконечный, липкий поток. — Правда ли, что Солдатик научил вас драться? — кричит рыжая журналистка из первого ряда, вытягиваясь на каблуках так, что рискует упасть. — Как часто вы тренируетесь вместе? Есть ли какой-то особый ритуал перед миссиями? — подхватывает лысеющий мужчина в очках, размахивая диктофоном. — Вы когда-нибудь называли Солдатика папой? Это правда, что он воспитывал вас с пелёнок? — врезается в уши третий голос, самый назойливый, и Хоумлендер чувствует, как у него под веком начинает биться нервный тик. Хоумлендер улыбался камерам, но на вопросы не отвечал. Ни на один. Его молчание было наполнено презрением, что некоторые репортёры невольно отступали. Каждый из этих вопросов оскорблял его глубже, чем самые грязные ругательства. Если где-то год назад, когда он только появился на публике, всем был безумно интересен он сам — его сила, его видение мира, его миссия, — то теперь, словно по чьей-то злой указке, всем подавай только их отношения со старым козлом. С человеком, который его в упор не видит. Их "счастливое детство", их "трогательные тренировки". Врать об этом всём, глядя в объективы камер, он не собирается. Вот и молчит, сцепив зубы за растянутыми в улыбке губами. Солдатик стоит рядом — плечом к плечу, как и полагается наставнику. Его поза расслабленная. Он тоже улыбается, так, как научили пиарщики: слегка прищурившись, с лёгким наклоном головы. Но в отличие от Джона, он иногда всё-таки что-то отвечает. — Не то чтобы часто. У Джона есть свои дела. Мы редко пересекаемся. — с лёгкой усмешкой произносит Бен. И вдруг его тяжёлая ладонь опускается на плечо парня. Пальцы сжимают ткань плаща, сильно, до хруста суставов, словно демонстрируя миру: «Это моё. Я контролирую ситуацию». И это передёрнуло что-то внутри Хоумлендера. Не просто разозлило — вывернуло наизнанку. Лидер решил поддакивать вранью Воут! Тот самый Солдатик, который каждый раз шипел на него, чтобы он отъебался, который называл его жалким и мерзким, сейчас стоял и с ангельским лицом подтверждал всю эту слащавую ложь. Он решил играть на публику, натянув маску заботливого ментора. — Думаю, нам уже пора. — процедил он сквозь зубы, и в его голосе не осталось ни капли дежурного дружелюбия. Не дожидаясь реакции прессы или самого Бена, Джон резко схватил мужчину за предплечье и, даже не присев для разбега, взмыл в небо. Толпа внизу ахнула и тут же разразилась аплодисментами, решив, что это очередной эффектный трюк. Камеры задрались вверх, ловя удаляющуюся точку на фоне безоблачного голубого неба. Солдатик что-то недовольно заорал, едва земля ушла из-под ног. Ветер ударил в лицо, свист рассекаемого воздуха заглушил все его ругательства, но Джону плевать. Он нёсся ввысь, не снижая скорости, чувствуя лишь то, как тяжелое тело Бена болтается снизу. Солдатик висит, вцепившись мёртвой хваткой в запястье этого выскочки, проклиная всё на свете. А что ещё делать? Отпустить руку он не может — упасть с такой высоты будет крайне больно. Даже для него. Хоумлендер залетел в открытый проём башни, даже не потрудившись сбавить скорость перед приземлением. Его ботинки чиркнули по полу, и в тот же момент он брезгливо разжал пальцы. Солдатик рухнул вниз, покатился по ворсистому ковру, сминая его тяжёлым телом, и остановился, только впечатавшись спиной в стену. — Что за хуйня?! — прошипел Джон, как только Бен поднял голову. Он скрестил руки на груди, и его плащ всё ещё колыхался за спиной, словно живой. Вены на его висках вздулись. — Ты можешь прекратить вести себя так, словно мы близки? Словно ты действительно меня воспитывал! Бен медленно, не торопясь, поднялся на ноги, отряхивая колени и локти от невидимой пыли. Полёт был грубый, и посадка вышла далеко не самая мягкая — внутри всё ещё звенело от удара о ковёр. Он хрустнул шеей, разминая позвонки, и посмотрел на Джона сверху вниз с привычной смесью скуки и превосходства. — Меня попросили лгать. Я и лгу. — Солдатик равнодушно пожал плечами. — Относись к этому проще. Это всего лишь работа, пацан. — Относиться проще? — Джон горько усмехнулся, и его голос задрожал от сдерживаемой ярости. — Завтра они попросят тебя вылизать очко Стену Эдгару, ты так же легко к этому отнесёшься? Эти слова он буквально выплюнул, скрестив руки на груди. Он злился. Он был в бешенстве, на грани того, чтобы позволить своим глазам вспыхнуть алым, но внутренне из последних сил останавливал себя от того, чтобы не втянуть старика в драку. Он знал, чем это закончится. Он не хотел его убивать. По крайней мере, пока. — Ты меня уже реально заебал, истеричка. — Бен тяжело выдохнул, растирая лицо ладонями так, что кожа на скулах покраснела. Он и сам был в бешенстве от наглости этого пацана, от его непредсказуемости, но прекрасно понимал, что в драку с ним лучше не лезть. Кто знает, какие фокусы припрятаны в рукавах этого лабораторного чуда? — Я заебал?! — взвился Хоумлендер, и его голос сорвался на крик. — Я уже целый месяц даже не подхожу к тебе! — Словно это было величайшее достижение, достойное медали, выкрикнул он. Месяц. Долгих тридцать дней он держался. Он так старался, даже не разговаривал, встречая Бена в коридорах, просто отворачивался и шёл дальше. Думал, что если будет вести себя иначе, если перестанет быть навязчивым, то, возможно, они смогут начать всё с чистого листа. Но, глядя на мужчину перед собой, он понял, что нет. Шансов нет и никогда не было. Этот старый мудак не из тех, кто способен на изменение. — Ого, целый месяц! — передразнил его Бен с ядовитой усмешкой, растягивая гласные. А потом он сорвался с места. Подошёл к нему слишком быстро, настолько стремительно, что Джон инстинктивно дёрнулся, испугавшись удара. Его плечи напряглись, а в зрачках на долю секунды мелькнула тень того самого мальчика, которого били в лаборатории. Но рукоприкладства не последовало. Вместо этого Солдатик схватил Хоумлендера за подбородок, грубо сжав челюсть пальцами, заставляя его запрокинуть голову и смотреть прямо в свои глаза. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Я говорил это раньше и повторю сейчас, чтобы ты наконец усвоил. — процедил он тихо. — Ты меня раздражаешь. Ты жалкий в своей нуждаемости. Ты мерзкий в своих попытках подлизаться. И ты… — он выдержал паузу, вглядываясь в расширенные зрачки Джона. — Ты блядское разочарование. Ты не моя замена. Ты пародия. Джон почувствовал, как что-то внутри него оборвалось. Не просто обида, что-то более темное. Очень неприятное, вызванное из самых глубин естества жестокими словами мужчины. Его голубые глаза налились алым, и из зрачков вырвался короткий, контролируемый, но оттого не менее болезненный разряд лазера. Тонкий луч полоснул по плечу Бена, прожигая ткань футболки и опаляя кожу. Солдатик взревел от неожиданной боли и отдернул руку, отшатнувшись на шаг. Запахло горелой плотью и палёной тканью. — А знаешь что? — голос Джона изменился. Он растирал саднящий подбородок, но на его губах играла новая, незнакомая Бену улыбка. — Раньше твоё мнение могло бы что-то значить для меня. Раньше я бы разрыдался тут. Но я проделал работу над собой. Я понял одну важную вещь. Джон отошёл ровно на шаг, расправив плечи. — Ты всего лишь жалкий кусок трусливого дерьма. Ты ведь никогда не воевал по-настоящему. Даже, блять, твоя слава ветерана Второй мировой всего лишь сплетни. — Какого хуя ты сейчас сказал? — вспылил Бен, мгновенно забыв о ноющем ожоге на плече. Его лицо побледнело, кулаки сжались до хруста. — Да, я знаю это. — в глазах Джона загорелось что-то по-настоящему опасное. — Я так много прочёл о тебе, лидер.. — Он картинно скривил губы, произнося слово «лидер» с издёвкой. — Но знаешь, даже зная всё это дерьмо, я всё равно хотел тебя понять. Хотел с тобой дружить. Даже защищать тебя хотел, придурок ты старый. Но ты сам, своими руками, решил создать себе врага. Ты плюнул в протянутую руку. Он резко развернулся, взмахнув плащом, и, не проронив больше ни слова, вылетел в распахнутое окно. Тканевые шторы взметнулись до самого потолка от созданного им порыва ветра, а потом бессильно опали. Солдатик остался стоять посреди комнаты, тяжело дыша. Он наконец-то огляделся по сторонам и с запоздалым удивлением понял, что они всё это время находились в личной комнате Хоумлендера. На стенах никаких плакатов с героями, только аскетичный белый цвет. На тумбочке стопка каких-то старых книг и пара фотографий в рамках. Жуткое зрелище. Бен снова перевёл взгляд на открытое окно, в котором ещё гулял ветер. Вот оно как, значит. Такая пафосная, выверенная речь, столько просранного времени, потраченного на слежку, просто на то, чтобы узнать о нём побольше. Копаться в его прошлом, в его самых тёмных секретах. И получается, теперь Джон знает о нём куда больше, чем Бен когда-либо хотел бы кому-либо позволить. Знает про славу, которая построена на лжи. Знает про Вторую мировую, которой в его биографии никогда не было. Тишина в комнате Хоумлендера сгустилась до звона. Солдатик стоял неподвижно, прижимая ладонь к обожжённому плечу, и безумно рассмеялся, предвкушая что что-то точно должно случиться... ~~~ — Да я не боюсь его, блять! Слышишь? Чтоб я и кого-то боялся? — он с грохотом откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула под его весом. — Он меня напрягает, понимаешь? Это другое. Вот знаешь это чувство, когда вроде бы бояться нечего, а всё равно внутри всё сжимается? Бен подался вперёд, уперев локти в колени, и впился взглядом в своего единственного молчаливого слушателя. — Он же, сука, не дурак. Он знает, что со мной лучше не связываться. Не тронет он меня, потому что понимает, чем это для него закончится. Чего тут бояться-то? Просто хер знает, чё он может учудить в следующий момент. Он же непредсказуемый. У него то истерика, то угрозы. Никакой стабильности. Солдатик нервно щёлкнул фалангами пальцев — раз, другой, третий. Он не мог усидеть на месте. Внутри всё зудело от невысказанного раздражения и какой-то непривычной, саднящей тревоги. — Какого хуя вообще я стал для него мишенью, а? Чем я заслужил это счастье? Вот выбрал бы он кого другого, может, у них всё сложилось бы лучше. Может, его бы сейчас не колбасило от желания меня уничтожить. А он выбрал меня. Прицепился как банный лист к заднице и всё, не оторвать. Он продолжал свой сбивчивый монолог, машинально вытащив из кармана мятую, смятую пачку сигарет. Пальцы привычным движением выбили одну, губы поймали фильтр, но мысль его уже неслась дальше, не в силах затормозить. — Блять, я понимаю: я взрослый мужчина в соку. Опытный, брутальный, с харизмой, мать её. Наверное, у этого пидора встаёт именно на таких, как я, тут уж ничего не попишешь. Но, сука, к чему такая радикальность? Почему сразу «теперь мы враги»? Я ж могу просто быть рядом… ну, знаешь, существовать в параллельной плоскости. Без… блять… без становления одним целым нахуй. Без этого ёбаного слияния душ и прочей сопливой романтики. Он хотел закурить, чтобы хоть чем-то занять руки, но зажигалки, как назло, не оказалось рядом. Бен похлопал себя по груди, по поясу. — Блять, есть чем зажечь? — раздражённо бросил он через плечо. — И харе молчать, блять. Ты вообще слушаешь меня или спишь? Черный Нуар сидел на диване в трёх метрах от него. Его чёрный костюм почти сливался с тёмной обивкой. Он пожал плечами. А потом, чуть помедлив, он вытащил из кобуры на бедре пистолет. Воронёная сталь тускло блеснула в полумраке. Нуар прицелился и выстрелил. Звук был короткий, приглушённый. Пуля чиркнула ровно по кончику сигареты, высекая сноп оранжевых искр. Табак затлел, и тонкая струйка дыма поползла вверх. Солдатик даже не вздрогнул. Только удовлетворённо затянулся, с наслаждением чувствуя, как горячий дым заполняет лёгкие, и откинулся на стуле, возвращаясь к разглядыванию потолка. — Как думаешь, мне стоит переживать из-за него? Реально переживать, а не просто беситься? — Бен медленно опустил взгляд на собеседника, и в его прищуренных глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на неуверенность. — Он же теперь знает всё... Нуар помотал головой — аккуратно, словно боялся, что слишком резкое движение может быть превратно истолковано. Это было единственное, что он мог сделать в ответ. Из-за травм, которые ему когда-то нанёс сам Солдатик в приступе безумной, неконтролируемой ярости, он лишился способности разговаривать. И даже сейчас, спустя годы, сидя в нескольких метрах от своего мучителя, Нуар лишь мотал головой, внутренне сжимаясь до размеров песчинки, боясь хоть как-то направить на себя гнев лидера. Он слишком хорошо помнил, на что способен этот человек. Помнил боль, помнил кровь, помнил беспомощность. — Может, мне стоит поговорить с ним? — Бен сел ровно, опустив локти на стол и сцепив пальцы в замок. Сигарета тлела между его пальцев, забытая. — По-мужски. Сказать ему, что вся эта ситуация абсурд ебучий. Что мы оба взрослые люди, что можно просто разойтись по разным углам и не трогать друг друга. Он уставился на дым, поднимающийся от сигареты, задумавшись на секунду, а потом снова взорвался: — Что он вообще из себя возомнил, а? Молокосос! Угрожает мне, черт возьми. Мне! Кому он угрожает, он вообще понимает? Эрвинг взял со стола смятый лист бумаги и огрызок карандаша. Его пальцы в чёрной перчатке двигались быстро, чуть нервно, выводя единственное слово. Он развернул лист к Бену, чтобы тот мог прочитать. «Он псих.» Солдатик фыркнул, выпуская дым через ноздри. В этом коротком слове была заключена вся суть их дилеммы. Просто констатация факта. — Ага. Тот ещё псих… — пробормотал он, затягиваясь снова. — Только псих мог столько времени потратить на то, чтобы раскопать мои архивы. Только псих мог из обожания переметнуться в ненависть за один разговор. Только псих мог- Он осёкся на полуслове, потому что случайно опустил взгляд на руки Нуара. Тот, думая, что Бен отвлёкся, не успел вовремя их убрать. Ладони в чёрных перчатках мелко, вибрирующе дрожали. Бен выгнул бровь. — Что с тобой, Эрвинг? — спросил он, и в его голосе прорезалось что-то похожее на удивление. — Только не говори, что ты всё ещё обижен на меня. Мы же, кажется, уже закрыли тот вопрос. Я ведь извинился за то… недоразумение. Черный Нуар моментально спрятал руки под стол. Сердце в его груди забилось так сильно, что он испугался — вдруг Бен услышит этот стук? Он не знал, что написать, как показать, что всё хорошо. Он не мог сказать правду. Он не мог сказать: «Я дрожу не из-за старых обид, а из-за того, что знаю то, чего не знаешь ты.». Ведь он знал кое-что, способное перевернуть всё с ног на голову. Но… Нет. Он не мог рассказать это. Не сейчас. Возможно, никогда. Если Солдатик узнает правду о своём родстве с Хоумлендером — о том, что этот "бесячий пидор" является его кровью и плотью, его сыном, выращенным в пробирке из украденного генетического материала, — то хер знает, чего ждать. Но явно ничего хорошего. Возможно, Бен впадёт в ярость и уничтожит Воут. Возможно, он убьёт Джона. Возможно, он убьёт самого Нуара за то, что тот знал и молчал. А возможно — и это пугало больше всего — он, наоборот, приблизит к себе Джона, и тогда этот психованный мальчишка станет ещё более опасным, получив поддержку того, на кого он молится. Эрвинг взял ручку и снова быстро написал то, что не мог сказать вслух. Буквы вышли кривыми, торопливыми, словно он пытался как можно быстрее заполнить возникшую паузу. «Тут очень холодно.» — Ну… ладно. — Солдатик встал со стула. Он сделал последнюю, глубокую затяжку и затушил окурок прямо о ладонь. — В жопу этого пидора. Не моя забота. Я ему не нянька, не отец и не психотерапевт. Пусть угрожает сколько хочет. Он ушёл, хоть явно всё ещё злился. Это было заметно по тому, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки в карманах. Эрвинг остался в тишине. Он лишь проследил за ним взглядом, не шевелясь, пока звук шагов полностью не стих в коридоре. И только тогда, убедившись, что Бен действительно ушёл, он с облегчением выдохнул. Его плечи опустились, маска намокла изнутри от испарины. Он медленно достал из кармана маленькую зажигалку. Ту, что Солдатик не смог найти. Он соврал о ней, побоялся давать, потому что если бы Бен наклонился ближе, он мог бы услышать, как колотится сердце. Нуар покрутил зажигалку в пальцах и со щелчком откинул крышку. Маленький огонёк заплясал перед его маской, отражаясь в чёрных линзах. Это будет полный пиздец, когда Солдатик узнает, что Хоумлендер его собственный сын. И Нуар явно не хочет находиться рядом с ними, когда это произойдёт. Он не хочет видеть ни ярость Бена, ни слёзы Джона, ни последствия этого столкновения. Возможно, единственный выход — бежать. Исчезнуть. Сменить личность. Сделать вид, что он никогда ничего не знал и не слышал. Но он знал. Знал и молчал. ~~~ Кровать ходила ходуном, и ритмичный скрежет изголовья о стену эхом разносился по всей спальне, резонируя со звонкими, влажными шлепками бёдер о ягодицы. Кровать была огромной с белоснежным постельным бельём, которое теперь сбилось в комок и пропитывалось потом. Других звуков секса не было и быть не могло. Почему? Потому что Хоумлендер запретил. Ещё в самом начале, когда он швырнул парня лицом в подушки, он буквально рявкнул чтобы тот молчал, заткнул свой рот и не смел издавать «эти противные, животные стоны». Только тишина. Только шум дыхания и мерный скрип кровати. Парень, хер знает, как его на самом деле зовут. Кажется, Марк. А может, и не Марк вовсе — какая, к чёрту, разница? Его имя не имело никакого значения. Оно было таким же расходным материалом, как и его тело. Названный Марк — молодой, симпатичный, с тёмными, чуть вьющимися волосами и щенячьим восторгом в глазах — просто попал под горячую руку. Он подвернулся совершенно случайно, когда Хоумлендер, весь переполненный злым, взбешённым отчаянием, мерил шагами вечерние улицы, пытаясь хоть как-то успокоиться. Этот дурак, заметив кумира, привязался к нему, рассыпаясь в неуклюжих признаниях, захлёбываясь восторгом, рассказывая, как он фанатеет по нему с самого первого появления на экранах. Его трясло от счастья. А Джон, даже не дослушав его лепет, схватил парня за шкирку, как котёнка, и молча притащил к себе в башню, чтобы трахнуть. Ему было плевать на согласие, на прелюдию, на самого Марка. Ему нужно было выплеснуть злость, что поселилась в груди после разговора с Беном. И он выплескивал её. Грубо и беспощадно. Хоумлендер чуть наклонился, изменив угол вбивания, чтобы войти глубже, жёстче, и в этот момент резко замер. Что-то заставило его остановиться. Запах. Тонкий, едва уловимый, перебиваемый запахом секса и мужского пота, но всё же знакомый до зубного скрежета. Он нахмурился, раздувая ноздри, и глубоко втянул воздух, словно гончая, взявшая след. Так и есть. Сигаретный дым. — Ты… ты куришь?.. — голос Джона прозвучал растерянно. Он словно только сейчас заметил, хотя запах, должно быть, витал вокруг парня всё это время. Но только теперь, когда мозг уловил знакомый аромат, он ударил по нервам с силой кувалды. — Д-да… — парень под ним выгнулся дугой, инстинктивно сжимая в побелевших пальцах скомканную простыню. Его тело блестело от пота, а голос срывался. — Мальборо… Кр-красные… — он ахнул, не в силах справиться с грубостью нарастающих толчков, с этой почти звериной мощью, что вбивала его в матрас. Джон невольно ускорился, и ритм сбился окончательно, превратившись в яростный, хаотичный темп. Красные Мальборо, значит… Те самые. Те, что курит он. Те, что всегда, блять, пахнут от него, стоит только оказаться рядом... — Как ты относишься к Солдатику? — внезапно прорычал он, наклонившись ниже, почти к самому уху парня. Его горячее дыхание обожгло кожу, а голос сочился ядом. — Не бойся, можешь быть честным. У тебя дома наверняка всё завешано его плакатами, признавайся. Марк отчаянно замотал головой, вжимаясь лицом в подушку. Его тело ходило ходуном от безжалостных ударов, но он старался отвечать, боясь разгневать кумира ещё больше. — Нет… я ведь сказал… я ваш фанат… — Он подтянул под себя подушку, инстинктивно ища успокоения, и вдохнул запах своего идола, пропитавший наволочку. — Я обожаю вас… т-только вас… — прохрипел он, из последних сил сдерживая стоны, как и было велено. — Знаешь, людям очень, блять, нравится сравнивать нас. — Джон скривил губы. Его движения стали ещё более резкими. Одна рука сжалась на волосах парня, на этих тёмных, чуть вьющихся волосах — таких же тёмных, как у… Блять. Соберись. Хватит думать о Солдатике. Какого хрена?! Он здесь, он вколачивается в тело, которое должно было стать просто инструментом для сброса напряжения, но вместо этого в голову лезут эти проклятые глаза, эта усмешка, этот сигаретный дым. — Это так глупо… сравнивать вас… — Марк кивнул, как болванчик, стараясь подыгрывать. Но сзади начало происходить что-то очень неприятное. Жгучая, нарастающая боль, словно его разрывали изнутри. Он нахмурился, закусив губу. Задница словно горела огнём. — Извините… Хоумлендер… можно… медленнее? Пожалуйста… Но Джон уже не мог остановиться. Он не слышал его. Он был в бешенстве. Его бёдра с такой силой впечатывались в задницу Марка, что кожа на ягодицах уже покраснела и начала наливаться синяками, но Хоумлендер этого даже не чувствовал. Он был где-то не здесь. Он был там, в коридоре штаба, где ему в лицо швырнули «жалкий пидор»; он был в той комнате, где Бен стоял с этой своей невыносимой ухмылкой и говорил, что он — разочарование. — Он думает, что чем-то лучше меня. — цедил Джон сквозь зубы, и каждое слово выходило с трудом, пробиваясь сквозь пелену слепой ярости. — Как будто в нём есть хоть что-то, блять, интересное. Он фальшивка! А смотрит на меня, как на мусор! — Хоумлендер уже не сдерживался. Он натурально вымещал злость на теле под ним, и ритм его движений стал по-настоящему опасным. — Блять… больно… пожалуйста, остановитесь… — Марк взмолился, попытавшись хотя бы выставить назад руку, чтобы упереться в торс своего кумира, хоть как-то замедлить эти безжалостные, убийственные толчки. Но не успел. Хоумлендер толкнулся ещё раз. Всего один, но настолько сильный и глубокий, вложив в это движение всю свою нечеловеческую мощь, весь свой гнев, что позвоночник Марка выгнулся под неестественным углом. Раздался отчётливый, сухой и жуткий хруст. Тело парня на секунду неестественно напряглось, вздрогнуло, а потом безвольно обмякло, став тряпичным, безжизненным. Кончил Хоумлендер уже в неживое, обмякшее тело. Всё произошло так быстро. Он замер на мгновение, пережидая оргазм, а потом шумно выдохнул и отстранился. Движения его были спокойными, даже ленивыми. Он брезгливо, двумя пальцами, перевернул парня на спину. Глаза Марка были широко распахнуты и смотрели в потолок остекленевшим взглядом. Из уголка рта стекала тонкая струйка слюны, смешанной с кровью. Очевидно мёртв. Джон встал с кровати, даже не кинув второго взгляда на тело. Похуй. Воут разберутся с этим, у них есть специальные люди для таких ситуаций. Он прошёлся по комнате, подошёл к окну, за которым сиял ночной город. Его дыхание всё ещё было тяжёлым, но уже не от возбуждения — от злости. Сейчас его бесит даже не труп в его постели, не перспектива очередного скандала, который замнут. Сейчас его бесит то, что даже во время секса, даже в моменте, когда он пытался вытрахать из себя всю эту ненависть, он не смог выбросить ёбаного Солдатика из головы. Этот сигаретный запах, эти тёмные волосы, это вечное, невыносимое сравнение. Это пиздец как бесит. Пиздец. ~~~ — Ты ведь знаешь, что это абсолютно неприемлемое поведение? — размеренно, отбивая подушечками пальцев по полированной крышке стола какой-то раздражающий ритм, произнёс Эдгар. Он не сводил взгляда с дорогой сигары, что одиноко лежала перед ним на серебряном подносе — толстой, кубинской, безупречно скрученной, которую он до сих пор так и не соизволил зажечь. Он словно специально оттягивал момент, наслаждаясь повисшей в кабинете тишиной и той гнетущей атмосферой, которую создавало его молчание. Джон сидит на кресле, как провинившийся школьник, вызванный к директору. Руки скрестил на груди; губы надуты — по-детски, капризно; ноги расставлены широко, но вся его поза кричит о глухой обороне. Он демонстративно уставился в пол, избегая смотреть в лицо своему начальнику, потому что каждое слово давило на него сверху, превращая в того самого мальчика, которого десятилетиями отчитывали в лабораториях. А рядом, буквально в соседнем кресле, развалился Бен. Его разбудили буквально минут десять назад — выдернули из постели, даже не дав толком умыться. Он до сих пор пытается стряхнуть с себя остатки сна. Волосы всклокочены, футболка надета наизнанку, в глазах мутная пелена похмелья пополам с недоумением. Он пытается понять, что за чертовщина вообще происходит, почему его, чёрт возьми, притащили сюда в такую рань. Из обрывистых фраз, которыми перекидывались Эдгар и этот пацан до его прихода, он уяснил только одно: Хоумлендер снова кого-то убил. — Мы уже замяли это, разумеется. — продолжил Эдгар тем же спокойным, ласковым голосом. — Мои люди работают быстро, благо у нас большой опыт в уборке за тобой. Но, Джон, это был не террорист, не насильник.. Это был обычный, ничем не примечательный человек, которого ты заездил до смерти. В собственной постели. Ты понимаешь, насколько это идиотский риск? Голос Эдгара оставался спокойным, но в нём явственно слышалась угроза. Он злился не столько на сам факт убийства — к этому в компании давно привыкли, — сколько на то, что его главный актив выходит из-под контроля с пугающей скоростью. Ему обещали послушное, управляемое оружие, идеального солдата, который будет выполнять приказы и улыбаться на камеру. В итоге он получил неуправляемого психа, который трахает гражданских до смерти, а потом сидит с надутыми губами, как будто это его обидели. Хоумлендер сжал челюсти ещё сильнее. Он упёр взгляд в пол, рассматривая узор на дорогом ковре, и упорно не хотел отвечать. Отвечать сейчас означало бы признать себя виноватым, признать себя малышом, которого отчитывают. А он не малыш... Солдатик, который наконец-то начал осознавать серьёзность момента, фыркнул себе под нос, не сдержавшись. По его лицу расползлась кривая усмешка. — Серьёзно? Затрахал до смерти? — он хмыкнул, качая головой. — Ну хоть в чём-то ты преуспел, пацан. Дай пять, что ли. Даже я до такого никогда не опускался. Убивать своим членом, это ж надо додуматься. — Завались. — огрызнулся Хоумлендер, резко вскинув голову и сверкая глазами. — Ты вообще не должен быть здесь. Тебя это не касается. Какого хрена ты вообще припёрся? Стен поднял руку и оба моментально замолкли, как отключенные по щелчку. — Я позвал сюда Бенджамина, потому что это напрямую касается и его. Как ни крути, а вы публичная пара. Так называемые отец и сын, символ преемственности поколений. — он замялся на секунду, мысленно хмыкнув про себя. Не такие уж они и «называемые», если знать правду. — И если хоть кто-то узнает, что сын затрахал парня до смерти в своей спальне, то репутационный удар прилетит прямиком и по отцу. Ты ведь понимаешь это, Бенджамин? — он выгнул бровь, внимательно наблюдая за реакцией обоих. Интересно, заподозрят ли они что-то? Поймут ли, почему он так настойчиво сводит их вместе? Но они лишь что-то неразборчиво шикнули друг на друга, обменявшись короткими, полными ненависти взглядами. Похоже, взаимная неприязнь была им куда интереснее, чем слушать какого-то старика за столом. Эдгар мысленно выдохнул. Пока что они ни о чём не догадываются. — Джон, ты правда расстраиваешь меня. — продолжил он, возвращаясь к теме. Его пальцы снова забарабанили по столу, но теперь медленнее, он взвешивал каждое слово. — И расстраиваешь не убийством. Убийство это то, чего мы от тебя, по правде говоря, ожидали. Ты оружие, а оружие создано убивать. Меня расстраивает твоя неспособность контролировать элементарные импульсы. Ты дорогой и уникальный продукт, понимаешь? В тебя вложили миллиарды, тебя вылизывали до последней хромосомы. А твоё поведение как у дикого животного. Твой донор, — Стен сделал ещё одну многозначительную паузу, на этот раз откровенно дольше, чем требовалось, и его взгляд скользнул в сторону Солдатика, задержавшись на нём. — Он был куда стабильнее тебя. Да, у него есть серьёзные проблемы с гневом, я не спорю. Но он, по крайней мере, не убивает людей, которых трахает. Он вообще, насколько мне известно, не убивает случайных гражданских. — Пхах, донор? — не выдержал Солдатик, хлопнув ладонью по подлокотнику. Его лицо исказила гримаса брезгливого смеха. — Донор чего? Я бы этому сопляку и капли мочи не дал бы. — Да пошёл ты нахуй! — взорвался Хоумлендер мгновенно. Его было так легко разозлить — в этом он не отличался от капризного ребёнка. Слова Солдатика подействовали как искра, брошенная в бочку с порохом. В следующую секунду алый луч сорвался с его зрачков и вонзился Бену прямо в бедро, прожигая ткань штанов и опаляя плоть. Бен вскрикнул, схватившись за ногу. Запахло палёным мясом, дым заструился вверх, и воздух в кабинете мгновенно наполнился жжёной кожей. — Дослушайте же вы, Господи. — Эдгар устало потёр виски кончиками пальцев, наблюдая за ними. Взрослые мужчины, а ведут себя как детсадовцы, которые не поделили игрушечную машинку. Ему невольно вспомнилась маленькая Зои, которая в свои юные годы, кажется, была куда разумнее и сдержаннее, чем эти двое вместе взятые. — Вы оба активы компании. Ценные, крайне важные активы, в которые вложены колоссальные средства. И ваша взаимная ненависть, ваши бесконечные склоки и перепалки начинают напрямую вредить этим активам. Джон, ты убил человека по собственной глупости и несдержанности. Бенджамин, ты не смог проконтролировать своего подопечного. Вы оба виноваты. И мне плевать, как вы решите эту проблему. Трахайтесь, деритесь, убейте друг друга втихаря — это ваше личное дело, я в него не лезу. Но чтобы публичный фасад оставался безупречным. Вам это ясно? Он не стал слушать их ответы, даже не дал никому рта раскрыть. Взял наконец-то сигару со стола, подкатил её в пальцах, срезал кончик миниатюрной гильотиной и, наконец-то закурил, наполняя воздух ароматным, густым дымом. Аудиенция окончена. Выйдя из кабинета, они оба, не сговариваясь, встали напротив лифта. Между ними повисло молчание, нарушаемое только тихим гулом спускающегося механизма. Бен прислонился спиной к холодной стене, кривясь от боли в обожжённой ноге. Джон стоял ровно, как истукан, скрестив руки на груди и глядя куда-то в стальные двери. — Ну, ты это… — начал наконец Бен, первым нарушая молчание. Его голос звучал небрежно, но в нём сквозила какая-то странная, нехарактерная для него неловкость. — Не убивай больше людей своим членом, и прочая хуйня. А то, смотри, старик и правда ещё помрёт от волнения. Двери лифта разъехались в стороны, и Бен зашёл первым, даже не подумав пропустить парня вперёд — просто толкнул его плечом, занимая место в углу кабины. — Без тебя разберусь. — скривился в ответ Хоумлендер, заходя следом и демонстративно вставая в противоположном углу, как можно дальше. Этажи медленно менялись на электронном табло над дверями, лифт тихо, почти неслышно скользил вниз по стволу небоскрёба. Где-то за стенами шумел город, но здесь, внутри этой маленькой коробки, звучало только ровное гудение механизмов и их дыхание. — Значит, ты пидор? — вдруг начал Бен, прерывая молчание. Его голос прозвучал скорее задумчиво, чем оскорбительно. — Какая, блять, разница, кого трахать? — пожал плечами Джон, не глядя на собеседника. Бен усмехнулся, качая головой. Ну и выродок. А потом, спустя ещё один этаж, что-то пришло ему в голову, он аж выпрямился, задавая вопрос: — Слетаешь мне за травой в Калифорнию? А то у меня запасы кончились, а у местных барыг дерьмо, а не товар. — А что мне будет за это? — Джон даже бровью не повёл. Он уже привык, что лидер регулярно использует его как личного доставщика, курьера с супер-скоростью. И это, наверное, единственное, ради чего Бен его терпит. — Ну… — Бен задумался, лениво чеша подбородок. Он не привык что-то предлагать взамен. Обычно хватало простого приказа. — А чё хочешь? Джон помолчал мгновение, уставившись на свои отражения в зеркальных панелях лифта. А потом буркнул, нарочито небрежно, делая вид, что это ему не так уж и важно: — Обнимешь меня… Бен моргнул. Обнимешь? Это всё? Никаких угроз, требований власти или публичных извинений? Он ожидал чего-то другого. Но быстро подавил удивление и криво усмехнулся, выходя из лифта, как только кабина замерла на первом этаже. — Да хоть трахну. Только принеси. — бросил он через плечо и вышел в холл, оставляя Хоумлендера одного. Джон закатил глаза к потолку лифта, пробормотал что-то нечленораздельное и, дождавшись, пока двери снова сомкнутся, нажал кнопку. Надо переодеться для полёта. Это так странно.. они вечно ругаются, вечно кидаются друг в друга. Но когда Солдатик что-то просит — вот так, между делом, без угроз и приказов, — Хоумлендер не может отказать. Что-то внутри него, то самое, что когда-то искало в этом человеке отца, всё ещё не умерло.