Помни его, любя меня

Вихрь — это не просто ветер. Это стремительное, неудержимое движение, которое рождается из тишины и за считанные мгновения меняет всё вокруг. Он не спрашивает разрешения, он не ждёт удобного момента. Вихрь врывается внезапно, сметая привычный порядок, переворачивая судьбы, унося с собой то, что казалось незыблемым. Но в его хаосе всегда рождается что-то новое — очищенное, свободное, готовое дышать полной грудью. В день Святого Фабиана, когда слова клятвы звучат громче грома, Вихрь особенно благоволит тем, кто осмелился нарушить тишину. Валентин уже и не помнил, когда он просыпался так спокойно. Пускай его довольно рано подняли слуги, чтобы он одевался и спускался к завтраку в трапезную, — внутри было удивительно легко. Валентину принесли сине-черный дублет, вышитый серебряными нитями, черные брюки и высокие черные сапоги с тяжелыми пряжками — все в цветах и во вкусе Первого Маршала. Если то, что Валентин задумал, пройдет удачно, ему нужно привыкнуть к этим цветам на ближайшие три года. Одевшись, Валентин замер перед высоким зеркалом в тяжёлой серебряной раме. Одежда сидела чуть свободнее, чем следовало, — явно не на его плечи, но и не на Алву. Придд повернулся боком, придирчиво оглядывая отражение, и на мгновение ему почудилось, что в зеркале стоит не он, а брат. Тот же прямой стан, те же вьющиеся непослушные волосы, тот же упрямый изгиб губ. И ответ, для кого предназначался этот костюм, пришёл сам собой. — Ну конечно… — прошептал Валентин, и уголки его губ дрогнули в тоскливой усмешке. — Конечно. Он ещё раз провёл ладонью по серебряной вышивке, словно пытаясь привыкнуть к чужому гербу на своей груди, и вышел из комнаты. Сам Алва уже был внизу, восседая во главе длинного дубового стола, заставленного блюдами с ветчиной, сырами и свежим хлебом, и перебирая какие-то бумаги. Он даже не удостоил Придда взглядом, когда тот опустился за стол по правую руку от Маршала, лишь лёгкое движение брови обозначило, что его заметили. — Доброе утро, эр Алва… — Умоляю Вас, юноша, избавьте меня от «эра». Либо «монсеньёр», либо «герцог», либо — если Вам доставит удовольствие напоминать мне о моей должности — «господин Первый Маршал». Выбирайте на свой вкус, — Рокэ коротко глянул на Валентина, но взгляд этот не выражал ничего. Придд не знал, сколько после их разговора Алва еще пил и когда он лег, но выглядел мужчина удивительно свежо. На нем уже был маршальский камзол в бело-черных цветах дома Оллар, на шее сверкала сапфировая цепь со звездой, а длинные, чуть волнистые волосы свободно лежали на плечах. В свободной руке герцог покачивал бокал с вином. — Как прикажете, монсеньёр, — Валентин послушно опустил глаза и потянулся к тарелке, в которой горкой лежали ещё тёплые лепёшки с маслом. Запах свежего хлеба ударил в ноздри так остро, что в животе предательски заурчало. Придд вспомнил, что вчера ел в последний раз ещё в Лаик, за обедом, и это воспоминание оказалось настолько тоскливым, что он с жадностью набросился на еду, почти забыв о присутствии герцога. Рокэ не сводил с него насмешливого взгляда. — Арамона там что, вас голодом морит? С него станется. Экономить на содержании крепости, на унарах, а деньги класть в свой насквозь худой кошель, — сам Рокэ к еде не притронулся. Он отложил в сторону письмо и теперь внимательно наблюдал. Валентин смутился под этим внимательным взглядом, опустил приборы и поджал губы. — Ну, для самого капитана, конечно, готовят отличные повара, а нам, видимо, достается то, что остается после них, — Валентин потянулся к фруктовой тарелке, ухватывая яблоко. — Вам их привозят с родины? — Все фрукты и все вино привозят из Кэнэллоа, — Алва кивнул, теперь уже более внимательно наблюдая за Валентином. — Пока столица замерзает и голодает, я могу позволить себе пользоваться тем, что дает мне родина. — Это точно, — Валентин ненароком вспомнил родную Придду: истощенные степи, в которых и животных почти не осталось, что уж говорить о земледелии. Отца мало заботили его собственные земли, он пытался удержаться на своем месте подле короля, которого так откровенно ненавидел. Фердинанд и у Валентина вызывал некоторое отвращение — королем он был ужасным, а навязанные отцом взгляды лишь добавляли к этой ненависти. Но отец вел двойную игру, и делал это просто ужасно. — Уже придумали, что скажете отцу? — Рокэ прервал его размышления, скрестив руки на груди. — И как объясните свой… побег из Лаик? Вопрос не праздный. Валентин заставил себя отвлечься от воспоминаний. Он положил яблоко на тарелку и уставился на пляшущие в бокале герцога винные блики. — Пока нет, — признался он. — Отец будет зол, это точно. И попытается всё исправить. Или испортить... — Но если Вы дадите клятву, он не сможет перечить королю, — закончил за него Рокэ. — Особенно если успеете произнести её целиком. Надеюсь, Вы выучили её наизусть? Или рассчитываете читать с бумажки? И вообще, каков шанс, что Ваш будет на церемонии? Помнится, он не рыцарь, и ему не нужен оруженосец. В его голосе послышалась лёгкая ирония, но Валентин был слишком напряжён, чтобы оценить шутку. — Он захочет посмотреть на посвящение сына. Но, думаю, ему уже донесли о моем побеге. — Отлично. Тогда не будем заставлять Вашего отца ждать. День Святого Фабиана выдался на редкость ясным. С утра небо было безупречно-голубым, и даже ветер, который обычно трепал флаги над Королевским дворцом, словно притих из уважения к празднику. Столица утопала в украшениях. Всюду — на оконных решётках, балконах и карнизах — вились белые и серебряные ленты, переплетённые с живыми цветами. Гербы Олларов, вышитые на тяжёлых знамёнах, полоскались на каждом углу. Люди высыпали из домов, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на молодых унаров, которым сегодня предстояло посвятить свои жизни королю и Талигу. Перед самым выходом из дома Хуан вручил Валентину тёмный плащ с глубоким капюшоном. — Так будет лучше, — пояснил тот, почтительно склонив голову. — Чтоб никто раньше времени не увидел Вас. Валентин накинул плащ на плечи, запахнулся и натянул капюшон пониже. Сразу стало душно и темно, но так было спокойнее. Он сел на коня и тронулся следом за Рокэ, держась на полкорпуса позади — как и положено оруженосцу, которому ещё не время выходить на свет. Моро косо посматривал на коня рядом с собой, недовольно фырча и дергая головой, словно хотел ускорить шаг и уйти подальше от неприятного соседства, но Маршал держал того крепко. У главных ворот дворца их встретила охрана. Рокэ легко спрыгнул с седла, бросил поводья подбежавшему конюху и, даже не обернувшись, махнул рукой Валентину — мол, иди за мной. Но стоило им сделать несколько шагов по вымощенной белым камнем площади, как к ним почти сразу подошли двое. Валентин узнал их не сразу — сначала лишь знакомый золотой узор на плащах, затем уголок герба с золотыми оленями, и все учения отца и наставников Лаик о семьях Талига всплыли в голове: Савиньяки. Лионель и Эмиль. Близнецы Савиньяки были так похожи, что их мог различить только близкий друг: одинаковый рост, одинаковые светлые волосы, подстриженные чуть выше плеч, одинаковые резкие профили и черные, как ночь, глаза. Но Лионель двигался медленнее, словно взвешивая каждый шаг, а Эмиль — порывисто и легко, будто внутри у него всегда бурлил неиссякаемый источник энергии. Завидев Рокэ, Эмиль широко улыбнулся и хлопнул герцога по плечу. — Что, неужто тебя смогли уговорить взять себе оруженосца? — воскликнул он так громко, что несколько прохожих обернулись. — Но тут извини, нашего брата уже обещали твоему родичу! Эмиль усмехнулся и оглянулся, словно ища Дьягарона. Валентин знал, что Хорхе Дьягарон — капитан кэнеллийских стрелков и один из самых верных соратников Алвы. Учиться у него было бы честью для любого юноши, и Арно Савиньяк, младший брат близнецов, явно был этим доволен. Лионель, однако, выглядел рассеянным. Он слушал брата вполуха, а сам внимательно смотрел куда-то за спину Рокэ. — А это кто? — спросил он тихо, чуть качнув головой в сторону Валентина. Рокэ проследил его взгляд и усмехнулся той особенной, заговорщической улыбкой, от которой у Валентина по спине пробежали мурашки. — Долгая история, — ответил герцог. — Длиной лет эдак в десять, и пара обещаний, за которые я теперь несу ответственность. Готовьтесь к представлению, людей Чести хорошенько встряхнет сегодня. Рокэ хлопнул обоих братьев по плечам и первым шагнул в распахнутые двери главной залы. Близнецы двинулись следом, и на мгновение Валентин остался один в тени портала. Он сжал кулаки, чувствуя, как ладони становятся влажными от волнения. Капюшон надёжно скрывал лицо, и в этом было спасение. В зале уже гудели голоса — десятки благородных господ, прибывших на церемонию, обсуждали, смеялись, переглядывались. Из своего укрытия Валентин видел часть зала с гостями. Он заметил отца почти сразу: Вальтер Придд сидел в третьем ряду, бледный и напряжённый, и нервно теребил край камзола. Рядом с ним никого не было — даже его верные союзники словно предпочли держаться подальше. Валентин задержал взгляд на отце, и в груди кольнуло что-то острое: смесь страха и странного, почти злорадного удовлетворения. "Ты искал меня, отец? — подумал он. — Я здесь. И я больше не твой." Он перевёл дыхание и перевел внимание на унаров. Те выстроились в ряд перед троном — девятнадцать юношей в одинаковых белых мундирах, с одинаково бледными от волнения лицами. Эстебан Колиньяр стоял первым — лучший выпускник, гордость Лаик, будущая надежда Талига. Валентин мысленно усмехнулся: Колиньяр всегда считал себя выше других, и теперь его самолюбие будет удовлетворено сполна. Навозник получит то, чего заслуживает. Остальные унары стояли чуть позади, и Валентин заметил среди них Ричарда Окдэлла. Тот выглядел ужасно: бледный, осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах. Придд вспомнил, что накануне Ричарда укусила крыса, и тот метался в горячке почти всю ночь. Сейчас Дикон стоял на ногах явно через силу, но держался прямо, стиснув зубы. Церемония началась. Король Фердинанд поднялся с трона — вяло, нехотя, словно его оторвали от важного дела. Он махнул рукой, и капитан Арамона начал зачитывать имена унаров по порядку их успеваемости. Каждое имя сопровождалось кратким перечислением заслуг, а затем следовала клятва, которую юноша произносил перед королём. Валентин почти не слышал слов. Он смотрел на отца, который теперь беспокойно оглядывался по сторонам, явно кого-то выискивая взглядом. Вальтер Придд вертел головой, вглядываясь в лица, и с каждой секундой его тревога росла. Он уже понял, что сына нет среди унаров. Рокэ тем временем стоял рядом с королём, чуть позади и сбоку — место Первого Маршала, которое позволяло ему видеть всю залу и оставаться в тени одновременно. Валентин заметил, как герцог переглянулся с Лионелем Савиньяком, и тот едва заметно кивнул. Но для всех остальных маршал выглядел скучающим: он рассматривал перстни на руках, покручивая их, поправлял рукава камзола и всем своим видом выражал полное отсутствие заинтересованности в происходящем. Наконец подошла очередь Ричарда Окдэлла. Арамона зачитал его имя, но в голосе капитана послышалась плохо скрытая насмешка. — Ричард Окдэлл, — произнёс Арамона с такой интонацией, будто сообщал о чём-то неприличном. — По решению королевского совета направляется… — он сделал паузу, словно наслаждаясь моментом, — …домой, в Надор. Принесите клятву своему королю! В зале повисла гнетущая тишина. Ричард побледнел ещё сильнее — если это вообще было возможно. Его руки дрожали, но он не произнёс ни слова. Он просто смотрел прямо перед собой, в пустоту, и Валентин видел, как в его глазах умирает последняя надежда. А потом Арамона повернулся к Валентину — точнее, к тому месту, где он должен был стоять. И, не найдя его, нахмурился, но тут же отвернулся. — Одну минуту! Валентин вздрогнул, когда голос Маршала прозвучал над залом. Это был момент, которого он ждал и боялся одновременно. Он сделал шаг вперёд, но Рокэ опередил его. Герцог шагнул из тени, встал перед троном и поднял руку, привлекая внимание. — Я, герцог Рокэ Алва, Первый Маршал Талига, — произнёс он громко и отчётливо, так, что его голос разнёсся по всей зале, — беру в оруженосцы… Он сделал паузу, и Валентину показалось, что время остановилось. Он слышал, как бьётся его собственное сердце, как шумно вздыхает толпа, как где-то на трибунах кто-то вскрикнул от неожиданности. — …Валентина Придда, графа Васпарда. Шёпот перерос в гомон. Зрители переглядывались, переспрашивали друг друга, не ослышались ли они. Наследник Приддов? Но мальчик же сбежал! Его нет! — Герцог Алва, — голос Арамоны звучал ледяно, но он пытался смеяться, — прошу прощения, но не пытаетесь ли Вы призвать сюда призраков? Унара Валентина нет среди выпускников. Рокэ усмехнулся, посмотрев на капитана Лаик, и если бы Арамона мог - он бы уже сжался до размера муравья и исчез из зала. Выдержать этот взгляд и это издевательство было очень тяжело, и точно не в силах Арнольда. — Возможно, капитан, — ответил он мягко, — кому-то пора усилить охрану крепости. Но я взял этого юношу в оруженосцы вчера, и он принял моё предложение. Арамона открыл рот, чтобы возразить, но Рокэ уже повернулся к боковой двери зала. — Юноша, прошу вас! — сказал он громко. — Прочтите ту же клятву, что я услышал от Вас вчера! Валентин глубоко вздохнул. Он сбросил с плеч тяжёлый плащ, оставшись в сине-чёрном дублете — цветах дома Алва, — и шагнул в свет. Десятки лиц повернулись к нему. Он услышал, как отец вскочил с места, выкрикивая что-то неразборчивое, но Валентин не обернулся. Он видел краем глаза озлобленный взгляд Ричарда, чувствовал одобрительную улыбку Арно и завистливый взгляд Эстебана, но сейчас его мысли были только о том, что он выполнит обещание брату. Валентин опустился на одно колено, выхватив шпагу из ножен. Лезвие сверкнуло в свете факелов, и он положил его перед собой, как символ своей готовности служить. — Я, Валентин, сын рода Придд, вступая под знамя моего рыцаря, перед лицом Создателя и святого Фабиана клянусь: служить королю верой и правдой, во славу Талига и процветание его земель. Быть щитом и мечом своему рыцарю, оберегать его в бою и в мире, не спать, когда он бодрствует, и не отступать, когда он ведёт вперёд. Хранить тайны его дома столь же ревностно, как тайны моей собственной крови. Да будет сломана моя шпага, а рука, что её держала, иссохнет, если я предам своего рыцаря словом, делом или трусостью в час испытаний. Имя и честь моего рода да будут покрыты позором перед лицом короля и всех благородных домов Талига, если нарушу я эту клятву. Клянусь в этом своей жизнью и душой. Клянусь кровью, что течёт в моих жилах. Свидетельствуют небо и земля, и сталь, на которой я стою. Голос его не дрогнул. Слова лились сами собой — он учил их всю ночь, повторял в голове сотни раз, и теперь они звучали как единое целое, как что-то большее, чем просто обещание. Он слышал, как за спиной пытается прорваться к нему отец, как стража удерживает его на месте, как Эмиль Савиньяк тихо свистит от восхищения, а Лионель одобрительно хмыкает. Валентин медленно поднял голову и встретился взглядом с Рокэ. Герцог Алва смотрел на него сверху вниз, и в его глазах мелькнула тень — то ли уважения, то ли интереса. — Я принимаю Вашу клятву, — произнёс он тихо, но отчётливо. В доме Рокэ Алвы царило тепло, которого Валентин не чувствовал давно. Камин пылал жарко, отбрасывая оранжевые блики на дорогую обивку кресел и стены, увешанные гобеленами с охотничьими сценами. На столе стояло несколько бутылок вина, и разговоры уже шли громче, чем в начале вечера. — Это было смело, — сказал Лионель Савиньяк, и в его голосе прозвучала неподдельная похвала. Валентин, стоящий с бутылкой вина у кресла Рокэ, почувствовал, как улыбка сама собой расплывается на его лице. Капитан королевской стражи, по рассказам младшего брата, был человеком суровым и холодным, но сейчас, в кругу близких, он казался совсем другим — скорее старшим братом, который и похвалит, и подзатыльник даст за непослушание. — У меня не было выбора, — ответил Валентин, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё ещё колотилось от пережитого. — Либо я делаю это сегодня, либо отец запирает меня в родовом поместье до конца моих дней. А то и хуже. — Да плевать на твоего отца! Как ты умудрился сбежать из Лаик? — воскликнул Эмиль, сидевший прямо на полу у камина. Он уже изрядно захмелел и смотрел на Валентина снизу вверх с искренним восхищением. — Там же ров, стража! И ливень-то какой был! Если бы мы с братом в своё время нашли эту лазейку… — Боюсь, у нас не было таких покровителей, как Рокэ, — перебил его Лионель, усмехаясь. — И наш побег сочли бы за дезертирство. И ни ты, ни я не получили бы свои чины, — Он забрал у брата пустой бокал и отошёл к столику, где стояли ещё несколько бутылок. — А вот нашему юному другу повезло, что Рокэ был в настроении в день его приезда, — продолжил Лионель, — и согласился на эту авантюру. Не боишься козней Придда? - От Вальтера? Пф! - Рокэ усмехнулся, переведя взгляд на Лионеля. - Не смеши. Единственное, на что он способен, во время внеочередного собрания попытаться пожаловаться королю, что обозы с кэнеллийским вином перегородили проезд через западные ворота, и он не смог сразу заехать в город. А касательно всего остального – он слабак, и побоится потерять место. Рокэ был прав. Отец и правда слишком держался за свой титул и место при короле, что вряд ли бы стал как-то пытаться пойти против Первого Маршала. Клятва была дана, и Рокэ эту клятву принял. Единственное, что больше волновало сейчас Валентина, чем гнев отца, это его однокорытник. Ричард Окдэлл. Стоило Валентину встать на ноги после присяги, как Дикон выдернул из-за пояса отцовский кинжал и бросился на Алву. Замах был хорошим — если бы в теле Ричарда осталась хоть капля сил, но горячечный бред сыграл свою роль. Поэтому отбить кинжал из рук ослабевшего юноши даже такому слабому бойцу, как Валентин, не составило труда. Кинжал со звоном укатился вглубь зала. Стража, стоявшая у стен, мгновенно среагировала — двое королевских гвардейцев схватили Ричарда за плечи и уволокли прочь, несмотря на его отчаянные крики и проклятия. Валентин всё ещё слышал эти крики, когда его плеча коснулся Алва, чуть сжав и привлекая к себе внимание. — Похвально, юноша, — тихо сказал ему Рокэ, но в его голосе не было обычной насмешки. Валентин поднял голову и встретился взглядом с герцогом. По глазам Алвы он понял, что тот действительно благодарен. Пускай все говорят, что Ворон готов умереть в любой момент, — вряд ли он хотел такой позорной смерти от руки обезумевшего мальчишки. И теперь, стоя у камина с бутылкой вина, Валентин не мог перестать думать об Окдэлле. — Мне даже его немного жаль, — тихо сказал Ворон, глядя на огонь. — Сложись всё иначе, из него бы вышел толк. — Не жалеете о принятом решении? — спросил Валентин, помедлив. — Ведь Вас просили за Ричарда. Кто-то же из людей чести просил Вас взять его к себе, а Вы выбрали меня. В камине звонко треснуло полено, и на мгновение в комнате воцарилась тишина. Эмиль перестал улыбаться, Лионель замер с бокалом в руке, и оба брата переглянулись. Но Рокэ улыбнулся, и от этой улыбки у Валентина прошла дрожь по спине. — Валентин, — сказал он спокойно, — запомните раз и навсегда: жалеют о своих решениях те, кому есть что терять. А мне, как Вы уже могли заметить, терять нечего. Он поднял бокал и сделал долгий глоток. А потом тихо добавил, глядя куда-то в огонь: — И если когда-нибудь Вы решите меня предать, помните: я никогда не прощаю. Но пока Вы держите слово — я буду держать своё.