Помни его, любя меня

Буря — это не просто непогода. Это столкновение сил, которое рождается из тишины и за считанные мгновения меняет всё вокруг. Она не спрашивает разрешения, не ждёт удобного момента. Буря обрушивается внезапно, сметая привычный порядок, переворачивая судьбы, обнажая то, что пряталось за спокойствием. Но в её хаосе всегда рождается что-то новое — очищенное, сильное, готовое выстоять под любым натиском. Когда небо темнеет, а ветер срывает крыши, только тот, кто не боится промокнуть до нитки, сможет увидеть, как после бури мир становится ярче и чище. Буря особенно благоволит тем, кто осмеливается просить о большем, чем ему позволено. После дня Святого Фабиана время стало ужасно долго тянуться: Валентин исполнял обязанности оруженосца скорее для вида, потому что по большей части он просто стоял за спиной Маршала на каких-то встречах и редких собраниях, куда допускались посторонние, а чаще всего и вовсе оставался в поместье, занимаясь его изучением и пытаясь понять, как устроен этот странный, чужой для него дом. Дом Рокэ казался непомерно огромным, особенно для одного человека: трёхэтажный особняк из светлого камня, увитый плющом, с высокими стрельчатыми окнами и массивными дубовыми дверями, больше походил на маленький дворец, чем на жилище, и внутри было так же величественно — широкие коридоры, устланные тёмными коврами, залы с высокими потолками и лепниной на стенах, бесчисленные комнаты с тяжёлыми гардинами и каминами, которые топили даже в тёплые дни, чтобы в доме не поселилась сырость. Валентин уже трижды заблудился, пытаясь найти дорогу из своей комнаты в трапезную, и каждый раз его выручали слуги, молча указывая путь, словно они привыкли к тому, что новые обитатели этого дома теряются в его коридорах. По поместью сновали туда-сюда слуги, и пока не было монсеньёра, Валентин с ними активно знакомился, потому что ему нужно было чем-то занять себя, чтобы не думать о том, что он здесь — чужой, что его присутствие — это случайность, и что Рокэ, возможно, уже жалеет о своём решении. Самой приветливой и болтливой из всех оказалась кухарка Долорес — дородная женщина лет пятидесяти с тёплыми карими глазами и вечно испачканными мукой руками, которая постоянно подзывала Валентина к себе, пытаясь передать ему выпечку или фрукты с кухни. Алва не запрещал ему туда ходить, если вдруг юноша почувствует голод, но всё же шутил, что к концу службы они его откормят так, что даже родной отец не узнает. — Ты тощий, как весенний телёнок! — причитала она, заталкивая в руки Валентину свежеиспечённую булочку с корицей, и её голос звучал так тепло и заботливо, что Валентину казалось, будто он вернулся в детство. — Может, глядя на тебя, у соберано хоть какой-то аппетит появится, а то тоже глянь на него! Кожа да кости, а ведь мог бы есть нормально, если б захотел! Валентин благодарно принимал угощение и начал замечать, что сам Рокэ почти не притрагивается к еде за завтраком, ограничиваясь вином и парой кусочков хлеба; это была странная, почти аскетическая привычка для человека, который мог позволить себе что угодно, и Валентин не знал, чем это объяснить — то ли привычкой, то ли чем-то более глубоким, что он пока не мог понять. С конюхом Пако Валентин пересекался редко, но частенько видел, как тот бережно ухаживает за конями маршала и за его собственным конём — Коршуном; высокий сухощавый кэнэллиец с сединой на висках и вечно хмурым выражением лица был немногословен, но руки его двигались с неожиданной нежностью, когда он касался благородных животных. После пребывания в Лаик жеребец, как и его хозяин, несколько истощал, и Валентин чувствовал себя виноватым за это, хотя понимал, что не мог изменить условий. Как-то раз он спустился проверить своего жеребца, пока Рокэ уехал по делам, и заметил, как Пако необычно нежно поглаживает коня по морде. — Ну вот ты снова к нам вернулся, — сказал Пако, и его голос звучал тихо и печально, как у человека, который говорит с тем, кто не может ответить, но понимает всё без слов. — Всё как в старые времена. Я уж думал, что тебя больше и не увижу. Думал, что кончилась твоя служба в доме Алвы. Это ведь был когда-то конь Джастина, и подарил его Рокэ; Валентин знал это, но впервые услышал подтверждение от того, кто был рядом с ними, и это знание отозвалось в нём странной, щемящей болью — он смотрел на Коршуна и думал о том, что брата нет, а конь его вернулся туда, где когда-то был счастлив, и в этом была какая-то горькая справедливость. — Он всегда был добрым конём, — сказал Пако, и его голос дрогнул, — тихий, умный, не каждый конь так предан седоку. Ваш брат любил его, и наш соберано тоже. Валентин хотел спросить, что ещё Пако помнит о брате, но конюх уже отвернулся и принялся насыпать овёс в соседнее стойло, явно не желая продолжать разговор, и Валентин вздохнул, оставив его в покое — он знал, что не все раны можно трогать, и что прошлое лучше не ворошить, если не готов к тому, что оно откроет. С Хуаном, который выполнял роль домоуправителя, Валентин и вовсе не общался: старый кэнэллиец с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и холодными глазами, за которыми чувствовалась сталь, смотрел на нового оруженосца строго и настороженно, но если была нужна какая-то помощь, он всегда приходил первым, и Валентин чувствовал, что под этой маской скрывается глубокая преданность дому. Единственное, что он видел, — это уважение Хуана к Рокэ: когда герцог входил в комнату, старый кэнэллиец склонял голову чуть ниже, чем перед другими, и в его взгляде появлялось что-то почти отцовское. Все слуги в доме были кэнэллийцы, что неудивительно, и то тут, то там звучал их родной язык — певучий, гортанный, с переливающимися гласными, которые напоминали шум морских волн; слуги переговаривались между собой на нём, обсуждая свои дела, но стоило Валентину появиться на горизонте, они переходили на талигойский, чтобы он мог поучаствовать в разговоре, и это было деликатно и внимательно. — Ох, соберано тебя тут как щенка держит, — всё вздыхала Долорес, когда Валентин в очередной раз от скуки спустился к ней на кухню, чтобы помочь с приготовлением ужина, — никуда с собой не берёт, только дрессировкой занимается. — Монсеньёр ведь сказал, что я — омега, и мне это всё не нужно, — ответил Валентин, и в голосе его послышалась горечь, которую он не мог скрыть, — не могу осуждать его за такое мнение. — Ну да, его покойный батюшка придерживался того же мнения, — сказала Долорес, и её голос стал мягче, почти задумчивым, — я совсем девчонкой была, когда попала на службу к соберано Альваро, ещё в Кэнэллоа; так он со своего мужа пылинки сдувал, хотя дети росли в строгости. Она усмехнулась, отряхивая руки от муки и вытирая их о передник. — Эр Дольфо был прекрасным родителем, нежным и утончённым, но если что-то не устраивало — шпагу, кажись, даже крепче нашего нынешнего соберано в руках держал. — А монсеньёр ведь был младшим в семье, — сказал Валентин, облокачиваясь на стол и внимательно наблюдая за кухаркой, — у него кто-то ещё остался? — Сестры две старшие, соберано родился, когда все дети Альваро и Дольфо уже были взрослыми; братья скончались, сестёр замуж повыдавали, и теперь обе вдовы живут в Алвасете в семейном замке, присматривают за домом, — ответила Долорес, и её голос стал тише, — а то ж наш соберано всё на службе да на службе, на родину времени не остаётся, уезжает так, летом иногда, если время находит. — А расскажешь про Кэнэллоа? — попросил Валентин, и в его голосе послышалось любопытство, смешанное с тоской. — Какая родина монсеньёра? Долорес отложила скалку и, улыбнувшись, опустилась на табурет напротив него, видимо, решив, что работа может подождать, если есть возможность поговорить о доме. — Ах, Кэнэллоа, — протянула она мечтательно, и глаза её заблестели, — это совсем не похоже на ваш Талиг, дитя моё: там солнце такое жаркое, что кожа становится золотой, а море — синее-синее, как сапфиры в перстнях соберано; скалы высокие, белые, и волны разбиваются о них с таким шумом, что даже в доме с закрытыми окнами слышно. — А столица? — спросил он, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Алвасете, — с гордостью и теплом произнесла Долорес. — Белый город, весь из светлого камня построен, улицы узкие, поднимаются вверх от моря, и на каждой — цветы в горшках у окон; а замок соберано стоит на самой высокой скале, и из него видно всю бухту. Говорят, что ночью можно увидеть огни кораблей за много миль, и воздух там пахнет солью и виноградом, а люди — вольные, они не кланяются королям, только соберано, и у них свой закон, свои обычаи. Валентин вздохнул, чувствуя, как в груди разрастается что-то тёплое и одновременно горькое, потому что для него это всё было сказкой — он вырос в стылой Придде, где единственная красота — это дикие травы, что колышатся под ветром, и бескрайнее небо, а здесь, в этих рассказах, жила жизнь, которую он никогда не видел. — А Вы часто ездите домой? — спросил он тихо. — Уже много лет не бывала, — ответила Долорес, и её голос стал тише, почти задумчивым, — Когда соберано Альваро умер, а наш нынешний соберано уехал на службу в Талиг, многие остались здесь, при нём, и я так по дому и старому замку скучаю, дитя моё: по запаху моря, по этим белым улочкам, по тому, как по утрам рыбаки выходят в море, а женщины поют песни. Иногда мне снится, что я снова там, молодая, иду по рынку в Алвасете, и вокруг цветут олеандры, а просыпаюсь — а вокруг только стены этого холодного города. — Мне бы хотелось увидеть Кэнэллоа, — признался Валентин, и его голос дрогнул. — Хотя бы раз. — Может быть, и увидишь, — улыбнулась Долорес и потрепала его по руке. — Соберано — человек непредсказуемый; если ты ему понравишься, он может и взять тебя с собой, только не надейся слишком сильно — он не любит, когда его заранее о чём-то просят. — Я и не буду, — пообещал Валентин, — но я запомню ваш рассказ, как будто сам там побывал. Долорес рассмеялась, и смех её был тёплым и хлебосольным, как весь её дом. — А ты славный мальчик, — сказала она, и в голосе её послышалась искренняя теплота. — Не то что другие юнцы из знати; ты в дом пришёл, как родной, и соберано хорошо сделал, что выбрал тебя. Валентин почувствовал, как щёки заливает румянец, потому что ему было приятно, что даже эти чужие люди, слуги, приняли его так тепло, словно он был частью их семьи. Единственное, что гложило его, — это письма от отца: Вальтер Придд то угрожал, то умолял, то просто просил сына поговорить, и гонцы с письмами приходили чуть ли не каждый день, что невероятно смешило Алву, хотя сам Валентин не находил в этом ничего смешного. — Валентин, признайтесь, что за прекрасный юноша Вам пишет? — спросил как-то вечером Рокэ, когда они сидели в малом кабинете, и он откинулся в кресле у камина, лениво потягивая вино, — не будь Вы омегой, я бы подумал, что пока меня нет, Вы ухлестнули за какой-нибудь горожанкой, и бедняжка теперь с ума сходит. — Единственный, кто сходит с ума, — это мой отец, — ответил Валентин, и его голос был ровным, хотя внутри всё кипело от обиды, — каждое письмо я сжигаю в камине, даже не дочитывая до конца; бессмысленно, домой я не вернусь ближайшее время, а когда закончится служба у Маршала, что-нибудь придумаю. — И что, старик Вальтер умоляет Вас вернуться? — спросил Рокэ, кивая в сторону пустого кресла рядом с собой. — Присаживайтесь, Валентин, не стойте как истукан. Валентин помедлил, затем опустился в кресло, и Рокэ протянул ему бокал с вином, который юноша принял, чувствуя, как тепло от камина разливается по телу. — Вам не стоит брать это в голову, монсеньёр, — сказал он, и его голос дрогнул. — Юноша, сейчас Вы под моим присмотром, — ответил Рокэ, и его голос стал твёрже. — И я никому не позволю как-то угрожать или измываться над моим оруженосцем, пускай это роль для Вас скорее фиктивная. Он повернулся к камину, и языки пламени отразились в его глазах, делая взгляд почти гипнотическим, и Валентин почувствовал, что за этими словами стоит что-то большее, чем просто забота о формальностях. В последние дни Рокэ всё чаще пропадал во дворце, словно король готовился к чему-то, а незнание происходящего убивало Валентина, потому что ему нельзя было выходить в одиночку из поместья, и на собрания, где присутствовал отец, его тоже с собой не брали; он чувствовал себя бесполезным, запертым в золотой клетке, где его главной обязанностью было быть красивым украшением, а не настоящим помощником. — Монсеньёр, — сказал он, и голос его дрожал от напряжения. — Я хочу быть полноценно Вашим оруженосцем: я хочу сопровождать Вас, чтобы Вы учили меня, я хочу быть полезным, а не просто отсиживаться здесь целыми днями только из-за того, что Вы дали обещание. — И чему же я должен Вас научить? — спросил Рокэ, и его голос звучал лениво, хотя в глазах мелькнула искра интереса. — Насколько мне известно, омеги из людей чести вообще, по-хорошему, не должны держать в руках оружие. — Но я неплохо стреляю, а вот фехтую слабо, — ответил Валентин, и его голос стал твёрже. — И я хочу научиться; я слышал, что возможно будет война, и я хочу быть рядом с Вами, иначе люди чего недоброго подумают. Рокэ медленно повернул голову и уставился на Валентина долгим, изучающим взглядом, в котором не было насмешки, только холодное любопытство; в камине треснуло полено, и оранжевые искры взметнулись вверх, освещая его лицо. — Люди всегда думают что-то недоброе, юноша, это их любимое занятие, — сказал он, и его голос был ровным. — Но Вы правы в одном: если я и взял Вас в оруженосцы, пусть и при странных обстоятельствах, то я должен выполнять свои обязанности наставника. Он помолчал, делая глоток вина, и Валентин увидел, как на мгновение его глаза затуманились, словно он вспоминал что-то далёкое и горькое. — Хорошо, — сказал он наконец. — Завтра на рассвете выйдем во двор; я посмотрю, на что Вы способны, и решу, есть ли смысл тратить на Вас время. Валентин почувствовал, как сердце забилось быстрее. — Я не подведу Вас, монсеньёр. — Надеюсь, — ответил Рокэ, и в его голосе послышалась та самая лёгкая усмешка, от которой у Валентина по спине пробегали мурашки. — А теперь ступайте спать, завтра Вам понадобятся все силы. Валентин поднялся, коротко поклонился и направился к двери, но уже на пороге он обернулся: Рокэ сидел неподвижно, глядя в огонь, и в этом взгляде было столько одиночества, что Валентину захотелось подойти и коснуться его плеча, но он сдержался, вышел и тихо прикрыл за собой дверь. В коридоре он прислонился к стене и выдохнул, чувствуя, как дрожат руки; он не знал, что ждёт его завтра, но впервые за долгое время чувствовал, что живёт по-настоящему. Утро встретило их холодным, но ясным небом: двор поместья был вымощен светлым камнем, и солнце уже начинало нагревать его, обещая тёплый день; слуги сновали туда-сюда, готовя дом к новому дню, но стоило Рокэ появиться на пороге в лёгкой рубашке и узких штанах, как все замерли и почтительно склонили головы. Валентин уже ждал его в центре двора, сжимая в руках тренировочную шпагу — лёгкую, с затупленным концом; он не спал почти всю ночь, перебирая в голове приёмы, которые когда-то показывал ему брат, и теперь чувствовал себя одновременно и взволнованным, и готовым. Утренний воздух был свеж и чист, пахло мокрой травой и конюшней, где уже возился Пако, и где-то за стеной перекликались птицы, и Валентин подумал, что ещё никогда не чувствовал себя таким живым. Рокэ подошёл к нему неторопливой походкой, он был без камзола, без сапфировой цепи, и в этом простом виде казался моложе, почти незнакомым; его длинные волосы были стянуты в низкий хвост, открывая высокий лоб и острые скулы, и в руках он держал обычную учебную шпагу, ничем не отличающуюся от той, что была у Валентина. — Ну что же, юноша, — сказал он, останавливаясь в нескольких шагах. — Покажите мне, чему Вы научились в Лаик у капитана Арамона. Валентин кивнул, стиснул рукоять и сделал выпад, но он был неуклюжим — слишком широким, слишком медленным; Рокэ легко отбил его шпагу в сторону, даже не сдвинувшись с места, и Валентин попытался снова — рубящий удар, затем ещё один, но Алва уклонялся с лёгкостью танцора, даже не запыхавшись. — Рука выше, — бросил он между ударами. — Ноги шире; Вы держите шпагу так, будто это вилка, которой Вы пытаетесь поймать рыбу на блюде. Вы же не спрут, юноша! Где Ваша гибкость? Валентин начинал постепенно злиться на себя, потому что знал, что слаб, но не думал, что настолько; собравшись с силами, он сделал ещё один выпад, но Рокэ неожиданно шагнул вперёд, ловко выбил шпагу из его руки и, прежде чем Валентин успел моргнуть, приставил своё лезвие к его горлу. — Мёртв, — спокойно произнёс он. — За две минуты. Валентин тяжело дышал, чувствуя, как горит лицо от стыда и напряжения, и капли пота скатывались по вискам, а рубашка прилипла к спине. — Я… я знаю, что плох, монсеньёр, — сказал он. — Но я хочу научиться. Рокэ убрал шпагу и отошёл на шаг, внимательно глядя на него. — Хотите, — сказал он, и его голос стал мягче. — Это уже половина дела. Он помолчал, словно что-то решая, затем кивнул. — Тогда слушайте внимательно: бой — это не просто удары, бой — это танец, и в этом танце Вы должны знать, куда поставить ногу ещё до того, как противник сделает вдох. Он подошёл ближе и встал рядом с Валентином так близко, что юноша почувствовал запах вина, исходящий от него, хотя Рокэ утром точно не пил; это был его запах, и Валентин замер, чувствуя, как от этой близости перехватывает дыхание: он мог разглядеть каждую тонкую морщинку возле глаз Рокэ, каждую прядь его волос, которая выбилась из хвоста. — Смотрите на мои ноги, а не на лицо, — сказал Рокэ, и его голос звучал спокойно и уверенно. — И запоминайте. Он медленно показал правильный шаг вперёд, затем в сторону, объясняя каждый элемент, и Валентин пытался повторять, но чувствовал себя неуклюжим медведем на балу; он то и дело сбивался, наступал себе на ноги, и Рокэ терпеливо поправлял его, касаясь рукой плеча, бедра, локтя. — Нет, не так: нога вперёд, вес на переднюю, спина прямая, — говорил он, и его голос звучал строго, но без злости. — Вы же не собираетесь танцевать с коровой, юноша, соберитесь. — Простите, монсеньёр, — выдохнул Валентин, чувствуя, как пот стекает по спине. — Я стараюсь. — Стараться мало, — ответил Рокэ. — Нужно делать. Рокэ отошёл на пару шагов и встал в стойку. — Давайте ещё раз: выпад, блок, уход в сторону; как я сказал — бой это танец, а в танце нужно смотреть под ноги, иначе наступите на ногу партнёру, и танец испорчен. В нашем случае — это Ваша жизнь. Они начали снова; Рокэ двигался легко и плавно, словно вода между камней, а Валентин всё ещё топтался, как деревянный, но с каждым разом он начинал чувствовать ритм: шаг вперёд, удар, отскок. В какой-то момент он перестал думать о том, как именно движется его тело, и просто позволил себе следовать за движениями Рокэ. — Лучше, — коротко сказал Рокэ. — Ещё раз. Они упражнялись почти час; Рокэ щадил его поначалу — удары были медленными, движения предсказуемыми, но когда он увидел, что Валентин не сдаётся, а наоборот, злится на себя и старается всё сильнее, он усмехнулся и нанёс внезапный удар, от которого Валентин едва увернулся. — Так-то лучше, — сказал Рокэ, делая шаг назад. — Когда Вы перестаёте думать и начинаете чувствовать, у Вас получается. — Что вы имеете в виду? — спросил Валентин, переводя дыхание. — Вы слишком много думаете, — ответил Рокэ, и его голос стал мягче. — В бою некогда думать, нужно доверять телу. Он сделал выпад, и Валентин едва успел блокировать. — Хорошо! — воскликнул Рокэ. — Видите? Вы не думали — Вы сделали. Они продолжили; Рокэ становился всё жестче, и Валентин начал уставать: руки дрожали, дыхание сбивалось, но он держался из последних сил; лезвия их шпаг звенели в утреннем воздухе, и этот звон был почти музыкой, а где-то сбоку стоял Пако и молча наблюдал за ними, и в его взгляде читалось удивление — он явно не ожидал, что омега-оруженосец продержится так долго. И тут случилось неожиданное: Рокэ снова пошёл в атаку, и Валентин, чувствуя, что правая рука почти онемела от напряжения, машинально перехватил шпагу в левую руку и отбил удар; это было чистое движение — рефлекс, который он сотни раз видел в детстве, когда брат тренировался во дворе и позволял маленькому Валентину наблюдать. Рокэ замер на мгновение, и его глаза расширились, а в них мелькнуло что-то странное — смесь удивления и страха? Валентин никогда не видел его таким; всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы юноша понял: он сделал что-то серьёзное. — Откуда? — спросил Рокэ, и его голос звучал тихо, почти хрипло. — Откуда у Вас этот приём? Валентин опустил шпагу, чувствуя, как румянец приливает к щекам. — Я… я не знаю, монсеньёр, — ответил он. — Я просто вспомнил, как брат фехтовал; он часто тренировался левой рукой, хотя был правшой, и говорил, что это сбивает противника с толку. Рокэ смотрел на него так, будто видел впервые, и в его взгляде промелькнула тень, которую Валентин не мог расшифровать — боль, воспоминание, что-то ещё. — Джастин, — выдохнул Алва почти неслышно, и затем, собравшись, отступил на шаг. — Джастин научился этому от меня. Повисла долгая пауза; Валентин стоял неподвижно, чувствуя, как внутри всё сжимается, потому что он знал, что Рокэ и Джастин были близки, но никогда не слышал от герцога прямого подтверждения, и теперь, глядя на него, он понял, что эта связь оставила след глубже, чем он предполагал. — Монсеньёр, — начал он осторожно. — Я… мне жаль. Я не хотел… — Не извиняйтесь, — резко оборвал его Рокэ, и в голосе снова появилась привычная сталь. — Я сам научил его этому приёму, и он хорошо его усвоил. Он сделал паузу, пристально глядя на Валентина. — Я прошу Вас об одном, — сказал он тихо. — Используйте этот приём только в крайних случаях, только когда нет другого выхода. Это опасно, если противник знает, чего ожидать, а здесь, на этом... — он постучал шпагой по земле, — ...поле — он знает. Я знаю. — Я понимаю, — кивнул Валентин. — Я не буду. — Хорошо, — сказал Рокэ, и после паузы, словно сбрасывая наваждение, коротко улыбнулся. — Но Вы меня удивили. Честно говоря, это случается не часто. Валентин почувствовал, как от этих слов с груди падают тяжелые металлические кольца, что мешали дышать; он улыбнулся в ответ, делая шаг назад и перехватывая шпагу. — Я могу продолжать, монсеньёр? — Можете, — ответил Рокэ, беря шпагу в руку и вставая в стойку. — Но теперь я не буду Вас щадить. Они возобновили тренировку; Рокэ стал двигаться быстрее, и Валентин едва успевал блокировать удары, чувствуя, как мышцы горят, а дыхание сбивается, но он не сдавался, потому что Рокэ был прав — в бою нельзя думать, нужно доверять телу, чувствовать ритм, танцевать. Но в какой-то момент Валентин, сделав очередной шаг назад, поскользнулся на мокрой от росы траве; он уже падал, ожидая удара о землю, но Рокэ снова оказался рядом, на этот раз он успел подхватить его, прижав к себе так, что Валентин оказался буквально в кольце его рук. Они замерли; Валентин чувствовал, как грудь Рокэ вздымается и опускается в такт дыханию, как его ладонь лежит на его спине, обжигая через тонкую ткань рубашки; герцог наклонил голову, и их взгляды встретились, и в этом взгляде не было прежней холодной маски — только что-то неуловимое, почти нежное. Волосы Рокэ выбились из хвоста, и прядь упала на лицо, делая его почти нереальным в утреннем свете. Валентин не мог дышать: сердце билось где-то в горле, и он чувствовал, как это же сердце — или уже его собственное? — бьётся в груди Алвы; запах Рокэ ощущался еще сильнее, разгоряченное тело было слишком близко, и от аромата альфы кружилась голова; он заворожённо смотрел на его губы, на то, как солнечный свет играет в тёмных прядях волос, как его собственные пальцы крепко сжимают плечо в черной рубашке. Рокэ смотрел на него так, будто видел впервые, или будто боялся, что он исчезнет, если убрать руку; он медленно провёл пальцами по его спине, и этот жест был таким интимным, что Валентин почувствовал, как по коже пробежали мурашки; он хотел сказать что-то, но слова застревали в горле, дав лишь судорожно выдохнуть. А затем Рокэ отстранился, резко, словно обжегшись; он отпустил Валентина и сделал два шага назад, не глядя на него. — Внимательнее, юноша, — сказал он, и голос его звучал глухо. — На земле трава мокрая, будьте осторожнее. Валентин стоял неподвижно, чувствуя, как всё тело дрожит; он хотел что-то сказать, но Рокэ уже развернулся и быстрым шагом направился к дому, его спина была прямой, напряжённой, и в каждой линии этого тела чувствовалось, что он борется с собой. — Монсеньёр! — крикнул Валентин, но Рокэ не обернулся. Он скрылся за дверью, и Валентин остался стоять во дворе, чувствуя, как на его лицо падает тень от облака, внезапно закрывшего солнце. Что это было? — подумал он, и сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Что это было?! Он стоял и смотрел на закрывшуюся дверь, а в голове прокручивалось воспоминание: рука маршала на спине, его взгляд, его дыхание у самых губ; он не знал, как назвать это чувство, но оно было — такое живое, горячее, что в груди всё сжималось болью, такое желанное и такое… неправильное. Валентин медленно подошёл к скамье у стены и опустился на неё, чувствуя, как ноги подкашиваются; он посмотрел на свои руки — они дрожали. Он не должен был смотреть на меня так. Он не должен был смотреть на меня так, как смотрел на Джастина, — мысль билась в голове мухой, стучась о стенки и пытаясь найти выход. Но уже поздно: он видел, и он не мог забыть. Валентин не знал, что Рокэ, войдя в кабинет, с силой захлопнул дверь и прислонился к ней спиной; он стоял так несколько минут, закрыв глаза, и дышал тяжело и прерывисто. — Джастин, — прошептал он в пустоту. — Что я делаю? Но комната молчала; только камин трещал, выбрасывая вверх искры, и ветер за окном начинал подниматься — первый предвестник бури, которая должна была разразиться к вечеру. Рокэ провёл рукой по лицу и открыл глаза; в них больше не было ни страха, ни боли — только ледяная решимость; он подошёл к столу и сел за него, положив руки на столешницу. — Никаких больше ошибок, — сказал он себе. — Никаких. Но когда он вновь закрыл глаза, то всё ещё чувствовал тепло Валентина на своих руках. Валентин сидел на скамье до тех пор, пока во дворе не появился Пако с ведром воды для лошадей. — Юный господин, — окликнул его конюх. — Что Вы делаете здесь? Идите в дом, завтрак скоро. Валентин вздрогнул и поднял голову. — Да, Пако, — ответил он. — Я сейчас. Спасибо. Он поднялся и, чувствуя, как дрожат ноги, направился к двери; проходя мимо конюшни, Придд заметил Коршуна, который мирно жевал сено. Ты всё видел, да? — подумал он, глядя на коня. — Что мне делать? Коршун фыркнул и отвернулся, словно говоря: разбирайся сам. Валентин улыбнулся этой мысли и вошёл в дом; он не знал, что ждёт его впереди, но одно он знал точно — он больше не был просто оруженосцем. И не известно, радоваться этому или нет.