Помни его, любя меня

Гроза — это внезапный удар, который сметает всё на своём пути. Она не спрашивает разрешения, не ждёт удобного момента. Она просто приходит — и после неё ничего не остаётся прежним. Ночь после возвращения Рокэ с пленным Феншо была самой длинной в жизни Валентина. Он не спал, сидел у своей палатки, глядя на огонь, и пытался понять, что произошло, хотя внутри него всё кипело от злости, отчаяния и непонимания. Его руки дрожали, и он никак не мог их унять. Он знал, что Феншо нарушил приказ, и знал, что тот поставил под удар своих людей, но он также знал, что Рокэ использовал его как приманку, и это было то, что он не мог принять, как бы ни старался. Где-то за палатками слышались голоса — солдаты переговаривались, обсуждая случившееся, и хотя Валентин не мог разобрать слов, он чувствовал, как напряжение в лагере растёт с каждым часом, потому что все знали: Феншо приговорён, и все ждали рассвета, который принесёт с собой казнь. Его мысли прервал голос Клауса Коннера — старый таможенник подошёл неслышно, и Валентин вздрогнул, когда тот заговорил: — Монсеньор просил тебя прийти, — сказал Клаус, и в его голосе не было сочувствия, только спокойная деловитость. — Говорит, есть дело. Валентин поднял голову и посмотрел на него. — Какое дело? — спросил Валентин, и голос его звучал пусто. — Феншо просил бумагу и перо, — ответил Клаус. — Хочет написать письма. И вещи его надо собрать. Монсеньор сказал, чтобы ты этим занялся. Валентин почувствовал, как внутри что-то перевернулось, потому что ему предстояло войти в палатку к человеку, который должен умереть через несколько часов; он хотел отказаться, но понял, что не может, поскольку это была его работа, и он поднялся и пошёл к палатке Феншо, чувствуя, как каждый шаг даётся ему с трудом. Внутри было темно и душно, и только одна свеча горела на столе, отбрасывая длинные тени на стены палатки. Феншо сидел на походной койке, его руки были свободны — Рокэ не связывал приговорённых, не веря, что они будут бежать, — и он поднял голову, когда Валентин вошёл, и его лицо осветила слабая улыбка. — Ты пришёл, — сказал Феншо без удивления в голосе. — Я думал, что они пошлют кого-то другого. Но, наверное, больше некому. — Монсеньор сказал, что Вы хотите написать письма, — ответил Валентин, стараясь говорить ровно. — Я принёс бумагу и перо. Он поставил на стол чернильницу и лист бумаги, отступил на шаг и замер, не зная, что делать дальше, чувствуя, как тяжесть этого момента давит на него. — Сядь, — сказал Феншо с лёгкой усмешкой. — Не стой как столб. Валентин сел на край скамьи, стараясь держаться на расстоянии, потому что не знал, что говорить и как смотреть на человека, который через несколько часов перестанет существовать, и эта мысль казалась ему невыносимой. — Ты, наверное, думаешь, что я дурак, — сказал Феншо без злости в голосе. — Ушёл самовольно, подставил людей, дал себя поймать. — Я не думаю, что Вы дурак, — ответил Валентин. — Я думаю, что Вы хотели как лучше. Феншо усмехнулся, и в его усмешке было что-то горькое, почти обречённое. — Хотел как лучше, — повторил Феншо, и голос его стал тише. — Всегда хотел как лучше. А получалось как всегда. Он взял перо, обмакнул его в чернильницу и начал писать, и Валентин сидел и смотрел, как его рука выводит буквы на бумаге, чувствуя, как тишина в палатке становится всё более тяжёлой, хотя он не знал, чем её нарушить. — Зачем Вы это сделали? — спросил он наконец, и голос его прозвучал тихо, почти шёпотом. — Вы же знали, что Первый Маршал не позволит Вам уйти. Вы же знали, чем это кончится. Феншо поднял голову и посмотрел на него, и в его глазах мелькнула странная искра. — А ты знаешь, что такое сидеть и ждать, когда кто-то решит твою судьбу? — спросил Феншо, и в голосе его не было злости. — Я устал ждать. Я хотел действовать. Даже если это было ошибкой. — Это и была ошибка, — сказал Валентин, медленно кивая. — Я знаю, — ответил Феншо без сожаления. — Но я хотя бы попытался. Он дописал письмо, сложил его и протянул Валентину. — Отдай это моей матери, — сказал Феншо. — Если сможешь. Валентин взял письмо, чувствуя, как бумага тяжелеет в его руках, и эта тяжесть была не физической — она была тяжестью прощания, тяжестью осознания того, что этот человек уже не жилец. — А ты, — сказал Феншо, и его голос стал мягче, почти задумчивым. — Ты чего добиваешься? Ты же не просто оруженосец. Ты — Придд. Ты — Повелитель Волн, и все это... — он обвел рукой палатку. — ...тебя вообще не должно касаться. Ты мог бы сидеть дома и ничего не делать. Зачем ты здесь? Валентин задумался, потому что не знал, как ответить на этот вопрос, но чувствовал, что должен сказать что-то честное. — Я хочу знать, что я могу, — сказал он наконец. — Я хочу понять, на что я способен. — И что, понял? — спросил Феншо. — Пока нет, — признался Валентин. Феншо усмехнулся, и в этой усмешке было что-то почти отеческое. — Тогда ты ещё не проиграл, — сказал Феншо. — Потому что когда перестанешь искать — тогда и проиграешь. А пока ищешь — есть шанс. Он замолчал, и Валентин понял, что разговор окончен, что больше нечего сказать и не о чем спрашивать. — Иди, — сказал Феншо без злости в голосе. — Не надо тебе здесь сидеть. Ты ещё молод. У тебя будет много всего впереди. Валентин встал, посмотрел на него в последний раз и вышел, зная, что это был последний раз, когда он видел Феншо живым, и эта мысль осталась с ним, как заноза, которую невозможно вытащить. Утро наступило быстро, слишком быстро, словно ночь сжалась до нескольких часов, и когда первые лучи солнца коснулись верхушек скал, Валентин уже стоял у своей палатки. Вскоре к нему подошёл Клаус Коннер, и его голос прозвучал буднично, как будто он говорил о чём-то обыденном: — Монсеньор велел сказать — пора. Валентин молча кивнул и пошёл за ним, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди глухим, тревожным стуком. Они шли к оврагу, и дорога была пыльной и сухой, под ногами хрустели мелкие, острые камешки, и этот звук казался Валентину невыносимым. Вдоль тропы тянулись жесткие зелено-бурые щетки, названий которых он не знал, и по ним ползли маленькие черные гусеницы, выпуская паутину, а с ветки на ветку перепархивала черно-белая птица, словно провожая их в последний путь. Когда они спустились на дно оврага, Валентин увидел Рокэ — тот сидел на большом грязно-белом валуне, у его ног лежал Лово, высунув язык и тяжело дыша от жары. Рокэ был одет по-кэнэллийски, и это было вопиющим нарушением этикета, но Валентин уже давно понял, что вся жизнь герцога была нарушением законов, и перестал удивляться. Рядом с ним стояли Вейзель и Савиньяк, их лица были напряжёнными и хмурыми. Бонифаций сидел на другом валуне, в тени кустарника, и его красное лицо блестело от пота. Хорхе Дьегаррон был тут же, и его присутствие казалось почти незаметным среди прочих. Было жарко, и пыль стояла в воздухе, оседая на одежде и липко скрипя на зубах. Валентин остановился чуть поодаль, стараясь не привлекать внимания, но чувствуя, как на него смотрят все. Оскар Феншо твёрдым шагом подошёл к Рокэ и отдал честь — его движения были чёткими и уверенными, как будто он шёл на парад, а не на казнь. Валентин, шедший следом, встал рядом, но поняв, как это нелепо, отступил в сторону, чувствуя, как ноги приросли к земле. — Генерал Феншо-Тримэйн на казнь явился, — сказал Феншо, и его голос был твёрдым, без тени страха. Рокэ кивнул, и его лицо оставалось непроницаемым, как маска. — Вы привели свои дела в порядок? — спросил Рокэ. — Да, — ответил Феншо. — Есть ли у Вас просьбы или пожелания? — спросил Рокэ. — Я просил бы не завязывать мне глаза и позаботиться о моей лошади, — сказал Феншо, и голос его был ровным. — Драко нужен всадник с мягкими руками. Мои письма остались в моей палатке. — Они будут доставлены, как только мы вернёмся в Талиг, — ответил Рокэ. — Генерал Вейзель проследит. Феншо повернулся к стоявшим рядом офицерам, и его голос звучал так же ровно, как если бы он говорил о погоде. — Господин Вейзель, господин Савиньяк, я благодарен Вам и желаю никогда не оказаться на моём месте, — сказал Феншо, и затем перевёл взгляд на Валентина, и на его лице мелькнула слабая улыбка, но он не сказал ни слова, только посмотрел и кивнул, как бы говоря: «Ты понял». А затем он отвернулся и продолжил, обращаясь уже к Рокэ: — Монсеньор, я не проклинаю Вас, потому что Вы и так давно прокляты. Когда-нибудь Вам воздастся за всё. Я готов. Куда становиться? Рокэ не ответил. Вместо этого распоряжавшийся казнью Клаус Коннер указал в центр усыпанной гравием проплешины, и его голос прозвучал буднично, как будто он докладывал о погоде. — Вон туда, — сказал Клаус. Феншо твёрдо шагнул вперёд и встал на указанное место — его спина была прямой, плечи расправлены, и он не выглядел испуганным. Десяток адуанов вышли вперёд и подняли тяжёлые мушкеты, и Валентин смотрел на это, чувствуя, как ноги приросли к земле, как он не может двинуться, не может закричать, не может броситься вперёд — он просто стоял и смотрел. Савиньяк и Вейзель молчали и глядели в землю, они уже всё сказали и сдались. Бонифаций буркнул что-то олларианское и отошёл, и его лицо было красным от жары и вина. Клаус Коннер подошёл к Рокэ, и его голос был таким же будничным, как и всё утро. — Монсеньор, — сказал Клаус. — Стало быть... Готово всё. — Хорошо, — ответил Рокэ, и его голос был холоден, как лёд. — Данной мне властью приказываю привести приговор в исполнение. Лицо Феншо стало вдохновенным, он подался вперёд и крикнул: — Друзья, делайте своё дело! Вы — солдаты, на вас крови не будет! Валентин не увидел сигнала, потому что закрыл глаза, и когда грянул выстрел, он сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь, и только когда он приоткрыл глаза, увидел, как Феншо лежит на земле, а рядом с ним стоят солдаты. — Наповал, — сказал чей-то голос, и Валентин узнал Вейзеля. — Хоть в этом повезло, — пробормотал Савиньяк. Валентин смотрел на тело Феншо, на его руки, которые больше никогда не напишут письма, на его лицо, которое больше никогда не улыбнётся, и чувствовал, как внутри поднимается пустота, такая огромная, что она поглощает всё, что он знал раньше. Вейзель, Дьегаррон и Савиньяк ушли вместе — Эмиль шёл чуть впереди, его спина была прямой, но в каждом движении чувствовалась усталость, Курт, сутулясь, плёлся сзади, и их фигуры постепенно растворялись в мареве раскалённого воздуха, становясь всё более далёкими и нереальными. Бонифаций чуть помешкал, тяжело поднялся со своего валуна и начал резво взбираться по крутой тропинке, его сутана путалась в ногах, но он не обращал на это внимания, только отмахивался от мух и что-то бормотал себе под нос. Таможенники взялись за лопаты, и работа спорилась — через несколько минут они были по колено в земле, и лопаты со звоном врезались в сухую, твёрдую почву, выбивая из неё искры и облачка пыли. Никто не говорил ни слова, только тяжёлое дыхание да мерный стук металла о каменистую землю нарушали тишину оврага. Валентин стоял чуть поодаль, глядя на тело Феншо, которое лежало на спине, раскинув руки, и в этой позе было что-то почти мирное, словно он просто уснул, а не был убит. Валентин не знал, что ему делать — он не был другом Феншо, они не были близки, их разговоры были короткими и редкими, но он чувствовал, что должен что-то сделать, должен подойти, отдать последнюю дань уважения человеку, с которым говорил у костра. Он заставил себя приблизиться и преклонить колени, но слова молитвы, которые он когда-то знал, куда-то исчезли из памяти, и он просто стоял на коленях, глядя на безжизненное лицо Оскара. Касаться мёртвого ему не хотелось — не потому, что он боялся, а потому что это казалось неправильным, чужим, как будто он не имел на это права. Он не чувствовал себя виноватым. Он не был другом, он не подбивал Феншо на этот поступок, он не мог его остановить. Но внутри него была пустота — странная, холодная пустота, которая заполняла всё, не оставляя места ни для слёз, ни для молитв, ни для мыслей. Он смотрел на лицо Феншо, и в голове его крутилась только одна мысль: «А ведь это мог быть я. Если бы я пошёл с ним… это мог бы быть я». Но он не пошёл. Он сделал свой выбор. И теперь он стоял на коленях перед телом человека, который сделал другой выбор, и думал о том, что война не прощает ошибок. — Так не приходит земная слава, — раздался голос за спиной. Валентин вздрогнул и торопливо вскочил, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Рокэ стоял рядом, задумчиво глядя в рождающуюся могилу, и его лицо ничего не выражало — только та самая ледяная маска, которую Валентин уже научился ненавидеть. В который раз за последние два дня юноше захотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, но дорогу заступили Жан и Клаус. — Монсеньор, — сказал Шеманталь, и его голос звучал смущённо. — Мы вот тут... — Сказать решили, — пришёл на помощь приятелю Клаус. — Дозволите? — Говорите, — сказал Рокэ, и Валентин заметил, как он прикрыл глаза ладонями, провёл пальцами по бровям к вискам, а затем опустил руки и поднял глаза на таможенников. — Я слушаю. — Мы так кумекаем, что правильно Вы всё делаете, — выпалил Жан. — И с теми, и с этими. Одного дурня кончили, зато другим неповадно будет, с седунами шутки плохи. Хитрющие они, и совести никакой. — У меня совести тоже нет, — сухо сказал Рокэ, вытаскивая монету. — Кому — дракон, кому — решка? — Я за дракона, — немного подумав, сообщил Клаус. — Ну тогда мне решка, — согласился Жан. Золотой кружок сверкнул на солнце и упал на истоптанную траву рядом с сапогами Валентина, и все трое посмотрели на него. — Юноша, что выпало? — спросил Рокэ, и Валентин почувствовал, как все взгляды устремились на него. Он опустил глаза на монету, лежащую в пыли, и его голос прозвучал пусто, когда он ответил: — Решка, монсеньёр. — Жан Шеманталь! — сказал Рокэ, и его голос стал твёрже. — С этого момента Вы — генерал и командующий авангардом, а Клаус — полковник, Ваш помощник и начальник разведки. — Монсеньор, — огромный адуан больше всего походил на вытащенную из воды рыбину. — Мы ж того... Не дворяне, не обучались ничему. — Сонеты писать после войны выучитесь, — легко ответил Рокэ, поднимаясь с травы и отряхивая руки. — Генерал Шеманталь, полковник Коннер, приступайте к исполнению своих обязанностей. И чтоб ни одна седая кошка незамеченной не проскочила. Приказ понятен? — Куды ж яснее, — кивнул Клаус и тряхнул приятеля за плечо. — Выше голову, старый конь, служить, так служить! Благодарствуем, монсеньор. — Там, наверху, всё готово? — спросил Рокэ, и его голос был таким же будничным, как если бы он спрашивал о погоде. — Ещё как, — осклабился новоиспечённый генерал, — и деревья крепкие, и веревки в порядке. Валентин стоял в стороне, глядя, как Клаус и Жан уходят, и чувствовал, как внутри него зреет странное понимание. Он видел, как Рокэ распорядился жизнью Феншо, а затем, не моргнув глазом, назначил новых командиров, бросив монету на траву. Это было жестоко, это было холодно, это было... правильно. Он подошёл к Рокэ, когда тот уже собирался уходить. Альфа обернулся, и его синие глаза встретились с глазами Валентина. — Что скажешь, юноша? — спросил Рокэ, и в его голосе не было насмешки. Валентин помедлил, собираясь с мыслями. — Я думаю, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, — что Вы поступили правильно. Феншо нарушил приказ. Он подставил своих людей. Если бы Вы его не наказали, другие последовали бы его примеру. Рокэ смотрел на него долгую минуту, и в его глазах мелькнуло что-то новое — уважение? Удивление? — Ты не боишься меня? — спросил он. Валентин покачал головой. — Я боюсь не Вас. Я боюсь не понять, почему Вы делаете то, что делаете. — И ты понял? — Я понял, что война — это не справедливость, — ответил Валентин, и его голос был спокоен, как поверхность воды. — Это победа. И иногда для победы нужно делать жестокие вещи. Рокэ усмехнулся, и в его усмешке было что-то почти тёплое. — Ты быстро учишься, — сказал он. — Я просто вижу то, что есть, — ответил Валентин. — И я начинаю понимать, что иногда правильное решение и жестокое решение — это одно и то же.