Помни его, любя меня

Суховей — это ветер, который не приносит ничего, кроме сухости и пыли. Он дует с юго-востока, обжигает кожу, сушит губы и заставляет трескаться землю. Суховей не обещает дождя — он забирает влагу из всего, к чему прикасается. Он не такой зрелищный, как буря, и не такой внезапный, как шторм, но он изматывает сильнее всего. Потому что суховей — это ожидание, которое никогда не заканчивается. Суховей становится дыханием расправы над пленными бириссцами — жестокой, сухой и беспощадной, как сам ветер, который не оставляет после себя ничего, кроме пыли и пустоты. Когда тело Феншо унесли и могилу заровняли, Валентин всё ещё стоял на том же месте, глядя на свежую землю, которая только что поглотила человека. Он не чувствовал ни жалости, ни вины. Только холодное, спокойное понимание того, что это правильно. Что так должно быть. Что война не прощает ошибок, и Феншо ошибся — дорого, глупо, непоправимо. Валентин не стал подходить к могиле. Ему нечего было там делать. Он уже всё сказал, когда отказывался идти с ним. И он не жалел о своём выборе. Рокэ уже шёл вверх по тропе, не оборачиваясь и не замедляя шага. Валентин без слов двинулся за ним — они не обменивались взглядами, не переговаривались, просто двигались в одном направлении, и этого было достаточно. Пыль скрипела под сапогами, ветер гнал по земле сухие травинки, и где-то впереди уже ждали новые тела и новые приказы. Когда они вышли на опушку рощицы, Валентин увидел их. Шестьдесят три бириссца сидели на земле со связанными локтями и спутанными ногами — они могли только сидеть и ждать. За их спинами стояли мушкетёры, готовые выстрелить при первом же движении. Пленные смотрели прямо перед собой, и в их взглядах не было страха — только глухая, каменная ненависть. Вейзель, Савиньяк и Бонифаций уже были там. Епископ пытался обмахиваться шляпой, но это мало помогало — жара стояла невыносимая. Рокэ подошёл к пленным, остановился и окинул их ленивым взглядом. — Закатные твари, — протянул он, лениво поведя плечом и оглядывая пленных с таким видом, будто рассматривал не людей, а занятную коллекцию насекомых. В голосе его звучала та самая насмешливая ленца, которую Валентин уже научился узнавать — она всегда появлялась перед чем-то неожиданным. — Сюда что, все мухи Варасты слетелись? Он обвёл рукой пространство перед собой, словно указывая на невидимое полчище, и на его губах заиграла лёгкая, почти ленивая улыбка. — Нет, — покачал головой Вейзель, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони и с тоской глядя на раскалённое небо. — Это только авангард. Рокэ усмехнулся, хмыкнул и повернулся к епископу, который уже открыл рот для очередной проповеди. Бонифаций стоял, опираясь на свою шляпу, и его лицо было красным от жары и вина, но глаза смотрели с той самой хитроватой искрой, которая делала его не таким простым, как казалось. — Ваше Преосвященство, — сказал Рокэ, чуть склонив голову набок, и в голосе его послышалась лёгкая, почти светская вежливость, которая редко предвещала что-то хорошее. — Вы настаиваете на беседе с этими красавцами? — Да гори они закатным пламенем, — буркнул Бонифаций, с явным усилием отрываясь от своей шляпы и переводя дух. — Но устав требует, чтоб я попытался обратить язычников, буде они подвернутся под руку. — Он тяжело вздохнул и покосился на пленных с таким видом, будто уже знал, чем это кончится. — Они не понимают талиг, — напомнил Савиньяк, с сомнением разглядывая пленных и поправляя воротник мундира, который явно мешал ему в такую жару. — Странно, — протянул Рокэ, приподнимая бровь, и в его глазах мелькнула та самая искра, которую Валентин уже научился замечать перед чем-то неожиданным. Он медленно обвёл взглядом шеренгу пленных, задержался на каждом лице, и его усмешка стала чуть шире. — Барсы — всего лишь кошки-переростки, а «брысь» на всех языках работает. Он легко коснулся плеча Моро, и конь послушно шагнул вперёд, неся его вдоль шеренги пленных. Валентин видел, как бириссцы сжимают челюсти, как их глаза сверкают ненавистью, и как Рокэ, не обращая на это никакого внимания, продолжает разглядывать их с тем же ленивым любопытством. — Что ж, — сказал он, останавливаясь и глядя на пленных сверху вниз, — глянем на «ночных духов» поближе. Свита двинулась следом, и Валентин шёл рядом с Моро, чувствуя, как сухой ветер обжигает кожу и забивает пылью глаза. Он смотрел на спину Рокэ, которая, казалось, не замечала ни жары, ни пыли — альфа двигался легко и плавно, как будто вся эта суета вокруг была ему нипочём. — Сегодня жарковато, — заметил Рокэ, останавливаясь перед высоким бириссцем с рассечённой щекой. Он наклонился чуть вперёд в седле, разглядывая пленника с таким видом, будто рассматривал редкую диковинку. — Не находите? Пленник сверкнул глазами, в которых горела глухая, звериная ненависть, но промолчал. Его челюсти были сжаты так, что на скулах обозначились желваки, и Валентин видел, как он переводит дыхание, сдерживая рвущуюся наружу ярость. — Прелестно, — протянул Рокэ, откидываясь обратно в седле. — Клаус, Жан, вы здесь? — Тут, монсеньор, — отозвались таможенники почти хором. Клаус стоял чуть позади, держа Лово на коротком поводке, а Жан с любопытством разглядывал пленников, явно предвкушая развлечение. — Подскажите, на что наши седые друзья реагируют больнее всего? — Рокэ обернулся к ним, и Валентин заметил, как его глаза сузились в прищур. Клаус уставился на Алву с недоумением, раскрыл рот и так и застыл, явно не понимая, что от него хотят. Но Жан, как всегда, сообразил быстрее — он шагнул вперёд, почесал затылок и негромко, но с расстановкой произнёс: — Ну... если сказать, что, мол, их матушку того... — он сделал выразительный жест, и Клаус наконец понял, хрюкнув от смеха. — Закатные твари, — поморщился Рокэ, с притворной брезгливостью передёрнув плечами. — Это уже слишком. Меня даже Люди Чести в скотоложстве не обвиняли. Он усмехнулся и взглянул на Валентина, и в этом взгляде мелькнуло что-то почти доверительное — будто они оба знали какую-то шутку, которую остальные не могли понять. Валентин невольно улыбнулся в ответ, чувствуя, как напряжение в груди отпускает. Валентин смотрел на это и не мог понять, почему ему не страшно. Почему он не отворачивается. Почему внутри не поднимается тошнота. А потом он понял: он видит не жестокость ради жестокости. Он видит игру. И Рокэ играет в неё мастерски — с насмешкой, с холодом, с той лёгкой, почти театральной жестокостью, которая была частью его самого. И Валентину это было... интересно. Рокэ обернулся к адъютантам — двое молодых офицеров стояли чуть поодаль, вытянувшись по струнке и стараясь не смотреть на пленных. — Найдите цирюльников, — сказал он, и голос его звучал ровно, как будто он просил принести воды или вина. — Всех, кого найдёте. Солдатских, не штабных. Чтоб работали быстро и не задавали вопросов. Адъютанты переглянулись — на их лицах мелькнуло удивление, но спорить с Прозмперадором никто не собирался. Они коротко кивнули и, пришпорив коней, скрылись за поворотом, поднимая облако сухой пыли. Рокэ проводил их взглядом и поднял голову к небу. Там, в вышине, медленно кружила одинокая птица — чёрная точка на раскалённой синеве. Альфа смотрел на неё несколько секунд, словно прислушиваясь к чему-то, что было слышно только ему. Затем он легко спрыгнул с коня, стряхнул пыль с плаща и опустился на землю, жестом подзывая цирюльников, которых уже вели к роще. Когда мастеров привели, Рокэ окинул их внимательным взглядом. Их было человек десять — солдаты с грубыми руками и ловкими пальцами, привыкшие работать быстро и без лишних разговоров. Они стояли перед ним, явно не понимая, зачем их вызвали в такую жару. — Любезные, — сказал Рокэ, обводя рукой шеренгу пленных, которые смотрели на него с ненавистью и презрением, — видите этих красавцев? Их надо обрить налысо. Усы и брови — тоже снять. На каждого из вас приходится по шестеро, двое останутся лишними — их возьмут те, кто управится быстрее. Первый получит десять таллов, второй — пять, остальные по таллу. Приступайте. Цирюльники переглянулись, но спорить не стали — деньги были хорошие, а работа привычная. Они разобрали инструменты и двинулись к пленным, которые зарычали, забились, попытались встать, но стража тут же прижала их к земле. — Рокэ, — кашлянул Эмиль, отводя взгляд в сторону, — зачем всё это? — Затем, — ответил Рокэ, и в голосе его послышалась та самая лёгкая усмешка, которую Валентин уже научился различать, — чтобы не ждать, пока лягушка обрастёт шерстью. Проще вернуть всё в исходное состояние. Он повернулся к Валентину и задержал на нём взгляд. На мгновение его лицо стало серьёзным, почти задумчивым, а затем он сказал тихо, так, чтобы слышал только юноша: — Запомни, редкая тварь без шерсти и перьев выглядит пристойно. Валентин усмехнулся. Не над пленниками. Над Рокэ. Над тем, как он это сказал — легко, почти весело, будто речь шла о чём-то незначительном. В этой усмешке не было ни страха, ни осуждения. Только понимание, что Рокэ делает то, что должен делать. И что это правильно. Пленные рвались, рычали, пытались вырваться, но цирюльники уже взялись за дело. Лезвия засверкали на солнце, и в воздухе поплыл запах мыла и пота. Кто-то из брадобреев вскрикнул, когда бириссец вцепился ему в руку, но остальные продолжали работать, не обращая внимания на крики и проклятия. Через некоторое время гордые воины, которые ещё час назад смотрели на всех с презрением, превратились в кучку обритых наголо людей с исцарапанными черепами, которые выглядели жалко и смешно. Солдаты не выдержали — среди талигойцев пошли смешки. Кто-то хлопал цирюльников по плечам, кто-то показывал пальцами на пленных и отпускал грубые шутки. И Валентин стоял в этой толпе и смотрел, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти холодное спокойствие. Это была война. И он был её частью. — Истинно сказано, — пробормотал Бонифаций, отрываясь от фляги и с одобрением глядя на результат работы. — Зло без покровов слабеет, а уж без волос — и подавно. — Как бы вы сами не ослабли, отче, — усмехнулся Савиньяк, обмахиваясь шляпой и поглядывая на епископа с лёгкой насмешкой. — При такой-то жаре и без касеры вы рискуете растаять быстрее, чем эти «барсы». — Кто крепок духом, — с достоинством ответил Бонифаций, завинчивая флягу и пряча её в сапог, — тому ни жар, ни холод не страшны. А кто слаб — пусть пьёт воду и кается. — Аминь, — коротко сказал Рокэ, окидывая взглядом цирюльников, которые уже заканчивали с последними пленными. — Заканчивают. На кого поставите? Я на кривоногого. — На которого? — уточнил Эмиль, прищурившись и разглядывая мастеров. — Их тут трое, и все с ногами не в порядке. — На того, что в жёлтом, — кивнул Рокэ в сторону низкорослого брадобрея в засаленной жёлтой рубахе. — Нет, — покачал головой Бонифаций, — его язычник вертляв, как пиявка. Этот не справится. — Пожалуй, — согласился Эмиль, пожимая плечами. Маленький цирюльник с грушевидным носом, тот самый, на которого ставил Рокэ, подскочил первым. — Монсеньор! — завопил он, вытирая пот с лица рукавом. — Я закончил! — Молодец, — кивнул Рокэ и спрыгнул с коня, подходя ближе, чтобы оценить работу. — Я обещал десять? — Да, монсеньор, — выдохнул цирюльник, сияя. — Получишь пятнадцать, — сказал Рокэ, и в голосе его послышалась лёгкая усмешка. — За неудобство. Тоже мне, «барсы» — орут как драные кошки. Ещё двое брадобреев закончили следом, и Рокэ велел поделить остальных пленных между ними, чтобы ускорить процесс. Когда последний пленник лишился волос, Рокэ отошёл на несколько шагов и обвёл взглядом рощу, словно выбирая подходящие деревья. — Теперь — повесить, — сказал он, и голос его стал будничным, как будто он обсуждал погоду или раскладку войск. — По очереди. Начиная с… — он задумался на секунду, оглядывая обритые головы, — с самого ушастого. — Всех? — уточнил Шеманталь, и в его голосе послышалось что-то похожее на уважение. — Всех, — кивнул Рокэ, и в его глазах мелькнула та самая холодная искра, которую Валентин уже научился узнавать. — У нас в Талиге любят кормить ворон за казённый счёт. Я решил не отставать. Только кормить буду не за счёт короля, а за счёт его врагов. Чувствуешь разницу? Шеманталь хмыкнул и переглянулся с Клаусом. Тот молча кивнул и уже начал отдавать приказы адуанам. — Но почему с ушастого? — спросил Вейзель, подходя ближе и с сомнением разглядывая пленных. — Потому что всё должно иметь смысл, Курт, — ответил Рокэ, задумчиво разглядывая выбранную жертву. — А ещё лучше — два. Мы их уже обрили — значит, надо использовать это обстоятельство. Пусть запомнят. Да, и шерсть собрать прикажите, не пропадать же добру. — Герцог Алва, — вздохнул Бонифаций, почесав затылок и делая шаг вперёд, — я вынужден взывать к вашему милосердию. — Зачем, отче? — усмехнулся Ворон, оборачиваясь к нему с лёгкой насмешкой в глазах. — Мне положено, — вздохнул епископ, разводя руками. — Сначала воззвать к милосердию сильных мира сего, потом попробовать обратить язычников. Но… — он брезгливо скривился, оглядывая обритых бириссцев, — они не обратятся. Так что можешь не слушать. Я просто выполнил долг. Валентин стоял в стороне и смотрел на всё это. Он видел, как пленных поднимали с земли, как тащили к деревьям, как набрасывали верёвки на шеи. Слышал, как Рокэ отдавал приказы, как солдаты переговаривались между собой, как епископ бормотал что-то и отходил в сторону. И в этом не было страха. Только холодная, ясная уверенность, что всё это правильно. Что это и есть война. Что Рокэ делает то, что должен, и что Валентин — рядом с ним. И это было именно тем местом, где он хотел быть. Валентин стоял в стороне, не отрывая взгляда от того, что происходило перед ним. Он видел, как бириссцев поднимали с земли — грубо, без лишних церемоний, хватая за связанные локти и толкая в спину. Видел, как их тащили к деревьям, как набрасывали верёвки на шеи, как они дёргались в последний раз, прежде чем затихнуть. Слышал, как Рокэ отдавал приказы — чётко, спокойно, будто речь шла о строительстве моста или прокладке дороги. Слышал, как солдаты пересмеивались между собой, как епископ бубнил что-то своё, отходя в сторону и не глядя на виселицы. И он не чувствовал ни страха, ни отвращения. Только холодную, чистую ясность, которая разливалась у него в груди, как вода в пересохшем русле. Эти люди пришли сюда, чтобы убивать. Они выбрали эту войну. Они получили по заслугам. Рокэ делал то, что должен был делать — защищал своих, наводил страх на врагов, показывал, что с ним шутки плохи. И Валентин понимал это. Принимал. И это понимание не было страшным — оно было правильным. Он сам выбрал быть здесь. И он не ошибся. Когда последний бириссец повис на ветке и его тело перестало дёргаться, Рокэ обернулся. Он посмотрел на Валентина, и в его взгляде не было вопроса — только ожидание. Он уже знал ответ, но хотел услышать его вслух. — Ну что? — сказал он, делая шаг ближе. — Не жалеешь? — Нет, — ответил Валентин, и голос его прозвучал ровно и спокойно. — Они сами сделали свой выбор. Я сделал свой. Рокэ посмотрел на него долго, внимательно. В его глазах мелькнуло что-то новое — не удивление, не насмешка. Что-то тёплое, почти одобрительное. Как будто он видел Валентина впервые. Или наконец-то признавал в нём того, кого искал. — Ты быстро учишься, — сказал он, и в голосе его не было привычной колкости. — Просто вижу, что есть, — ответил Валентин. — И принимаю это. Без страха. и сомнений. Рокэ усмехнулся — коротко, почти неслышно — и развернулся. — Идём, — бросил он через плечо. — Дел ещё много. Валентин пошёл за ним, чувствуя, как ветер остывает на коже, и зная, что он сделал правильный выбор. Всё было правильно. Он был там, где должен быть.