Помни его, любя меня

Зеркальная гладь — это состояние воды, когда она становится настолько неподвижной, что отражает небо, облака и всё, что оказывается над ней. В зеркальной глади нет волн, нет ряби — только тишина и отражение. Но это отражение обманчиво: оно показывает не то, что есть, а то, что кажется. Дни после казни пленных тянулись медленно, как вязкий мёд, и в лагере постепенно воцарялось то самое затишье, которое всегда наступает после жестокой расправы. Солдаты говорили тише, костры горели не так ярко, и даже ветер, казалось, затаил дыхание. Но Валентин не затаивал. Он делал свою работу — чистил оружие, ухаживал за Коршуном, выполнял поручения, — и оставался рядом с Рокэ, как и прежде. Они пересекались за завтраком, на коротких встречах между палатками, и Валентин видел, как Рокэ смотрит на него — с тем самым новым выражением, которое появилось после рощи. Не насмешливо, не холодно, а скорее с любопытством, как будто он всё ещё не мог до конца понять, что за человек оказался рядом с ним. Однажды после обеда, когда солнце стояло в зените и даже мухи летали лениво, Рокэ нашёл Валентина у его палатки. Альфа в рубашке с распахнутым воротом и в небрежно повязанной на голове косынке, и выглядел он удивительно расслабленным — насколько это вообще было возможно для него. Он остановился напротив, уперев руки в бока, и с лёгкой усмешкой посмотрел на Валентина. — Есть идея, — сказал он, — как скоротать время до вечера. Пока не начались новые развлечения. Валентин поднял голову и посмотрел на него. Солнце слепило глаза, и он прикрыл их ладонью, пытаясь разглядеть лицо Рокэ. — Какая? — Шахматы, — Рокэ усмехнулся, и в его глазах мелькнула лукавая искра, по которой Валентин уже начинал даже скучать - не часто Рокэ был в таком настроении. — Вы хотите реванша? — спросил Придд, и в его голосе послышалось лёгкое удивление. — Я хочу посмотреть, не была ли Ваша последняя победа случайностью. И все те остальные перед ней, — ответил Рокэ, разворачиваясь и жестом приглашая следовать за ним. — Идёмте, юноша. Я знаю одно место. Они прошли через лагерь, мимо палаток и костров, и остановились у большого дерева на краю, где было тихо и тенисто. Рокэ скинул плащ на землю, достал откуда-то доску с фигурами — простую, походную, но аккуратную — и разложил её на траве. Солдаты, проходившие мимо, начали замедлять шаг. Сначала один, потом другой — они украдкой бросали взгляды в сторону Рокэ и его оруженосца, не решаясь подойти ближе. Но любопытство брало своё. Кто-то остановился у соседней палатки, делая вид, что поправляет ремень. Кто-то присел на корточки у костра, но смотрел не на огонь. Эмиль Савиньяк, стоявший неподалёку, заметил игру и, прищурившись, негромко позвал Вейзеля. — Садись, — сказал Рокэ, опускаясь на землю и скрещивая ноги. — Белые или чёрные? — Белые, — ответил Валентин, садясь напротив. — Я хочу видеть, что Вы задумали. — Я ничего не задумал, — усмехнулся Рокэ, расставляя чёрные фигуры. — Я просто хочу посмотреть, насколько ты хорош на самом деле. Они начали партию. Валентин не спешил — он долго смотрел на доску, взвешивая ходы, и Рокэ терпеливо ждал, хотя в его взгляде сквозило любопытство и нетерпение. За их спинами собирались зрители. Солдаты подходили ближе, но держались на почтительном расстоянии, не решаясь нарушить молчание. Кто-то из них перешёптывался, и Валентин слышал обрывки фраз: «Ворон играет в шахматы», «С этим парнем?», «Говорят, он его уже обыгрывал». Валентин сделал ход — не торопясь, но уверенно. Рокэ хмыкнул, и Валентин не понял, что именно означал этот звук: удивление, одобрение или что-то ещё. Вместо того чтобы смотреть на доску, Рокэ поднял на Валентина взгляд с таким видом, будто собирался задать вопрос, который давно вертелся у него на языке. — А откуда у Вас такая привычка — думать над каждым ходом так, будто от него зависит жизнь? Это же просто игра, — спросил он, переставляя коня, но даже в этом жесте не было его обычной лёгкой небрежности. Валентин пожал плечами, всё ещё глядя на доску. — У вех на это разные взгляды, Монсиньёр. Вы вот войну иногда за игру воспринимаете, а я игру — за настоящую битву. А Вы, кстати, только что открыли мне линию. — Открыл?! — Рокэ нахмурился, но в уголках его губ уже заиграла усмешка. Он наклонился, разглядывая доску, словно пытаясь понять, как именно он умудрился сделать ту самую ошибку, которую ему сейчас указали. — Да Вы смотрите на меня как на шахматную доску, которая должна быть открыта. — А Вы смотрите на меня как на противника, — спокойно ответил Валентин, переставляя пешку. — Кто же Вас сказал такую глупость? Противник, — сказал Рокэ как-бы невзначай, и его голос стал чуть тише, почти задумчивым. Они снова замолчали, и тишина между ними стала почти осязаемой. За их спинами кто-то тихо присвистнул, и Валентин заметил, как Эмиль Савиньяк подошёл ближе, встал чуть позади Рокэ и скрестил руки на груди. — Он уже проигрывает, — тихо сказал Вейзель, подходя к Эмилю. — Не торопись, — ответил Эмиль, не отрывая взгляда от доски. — Рокэ всегда оставляет лучший ход напоследок. Или делает вид, что оставляет. — Слышал? — спросил Рокэ, не поворачивая головы, но Валентин видел, как его бровь чуть заметно приподнялась. — Слышал, — ответил Валентин. — Кажется, они делают ставки. Рокэ усмехнулся и покачал головой. — Скорее всего. И, судя по Вашему ходу, они потеряют свои деньги. — Я бы на их месте не ставил, — спокойно ответил Валентин. — Я тоже не знаю, чем это закончится. Рокэ посмотрел на него долгим взглядом, и в его глазах сверкнули очень странным, даже опасным блеском. Валентин не смог распознать эмоцию и помотал головой, отгоняя наваждение, а затем он снова склонился над доской, и игра продолжилась. — Вы не перестаете меня удивлять, — сказал Рокэ, делая ход конём, и в его голосе послышалась почти ленивая насмешка. — Я думал, Вы сдадитесь после того, как я съел Вашего слона. А Вы сидите и смотрите на меня так, будто я сам себя загоняю в ловушку. — Потому что так и есть, — ответил Валентин, передвигая ладью. — Вы сами открыли мне, опять. Я не знаю, зачем Вы это сделали, но я не упущу шанс. — Затем, чтобы Вы клюнули на приманку и проиграли, — усмехнулся Рокэ, разглядывая доску уже как-то обреченно. — Но Вы не клюнули. Это раздражает. — Я не люблю проигрывать, — спокойно ответил Валентин. — А Вы не любите, когда Вам не подчиняются. У нас одинаковые недостатки. Сзади кто-то тихо хмыкнул. Валентин краем глаза заметил, как Эмиль и Вейзель переглянулись. Солдаты, стоявшие чуть поодаль, перешёптывались, и Валентин слышал обрывки их разговора. — Он так с маршалом разговаривает… — сказал кто-то. — И маршал ему позволяет. Не трогает его. Вообще не трогает. — Странно. Рокэ, услышав это, усмехнулся и, не оборачиваясь, громко произнёс: — Вы думаете, я не слышу? Неужели вам больше нечем заняться, чем обсуждать моего оруженосца? Солдаты замолчали, и на мгновение повисла та напряжённая тишина. Они начали расходиться — кто-то заспешил к палаткам, кто-то резко наклонился над костром, делая вид, что помешивает похлёбку, хотя она уже давно была готова. Один из солдат так усердно поправлял ремень, что чуть не выронил шпагу. Эмиль и Вейзель переглянулись, но остались стоять на местах, явно не собираясь уходить. Рокэ проводил расходившихся солдат долгим, ленивым взглядом — в нём не было угрозы, скорее насмешливое любопытство. Он чуть заметно покачал головой, затем перевёл взгляд на доску и провёл пальцем по краю, словно проверяя, не сдвинулась ли она с места. — Они Вас боятся, — заметил Валентин, передвигая пешку и поднимая глаза на Рокэ. — Я знаю, — ответил Рокэ, не отрывая взгляда от доски. Он переставил коня, и его пальцы на мгновение задержались на фигуре, словно он взвешивал что-то ещё, помимо шахматной партии. — Меня все боятся. Кроме тебя. — Вам это не нравится? — спросил Валентин. Он смотрел на Рокэ, и в его взгляде не было ни страха, ни любопытства — только спокойная, почти оценивающая внимательность. Рокэ задумался, откинувшись назад, опираясь на руки, и посмотрел на небо. Ветер, как пальцами, перебирал его волосы, и в этом простом жесте было что-то почти человеческое — не маршальское, не военное. — Нравится, — сказал он наконец, и его голос прозвучал тише, чем обычно. — Это странно, но нравится. Ты даже не представляешь, как утомительно, когда перед тобой все дрожат. С тобой хотя бы интересно. Он снова наклонился к доске, и его рука на мгновение задержалась над фигурой, прежде чем он сделал ход. — Я над этим стараюсь, — ответил Валентин, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. Он не стал ждать, пока Рокэ скажет что-то ещё, и сразу передвинул ладью, открывая новую линию. — И у тебя получается, — сказал Рокэ, и в его голосе не было привычной колкости. Он сделал ответный ход, но Валентин заметил, что его взгляд на мгновение задержался на нём дольше, чем на доске. — Не останавливайся. Они продолжали играть, и вокруг них снова стали собираться зрители — но теперь они не шептались. Они просто стояли и смотрели, как оруженосец спокойно спорит с самим маршалом, словно они были равными. Валентин чувствовал их взгляды, но они не мешали ему. Он знал, что они смотрят не на игру — они смотрят на то, как омега разговаривает с альфой, не опуская глаз. И это было странно. И это было правильно. Они играли ещё почти час. Солнце медленно клонилось к закату, и тени становились длиннее. Зрители сменяли друг друга — кто-то уходил, кто-то оставался, и Валентин чувствовал их взгляды на себе. Рокэ не обращал на них внимания, но Валентин знал, что он их замечает. В какой-то момент Рокэ сделал ход, который, казалось, должен был привести его к победе. Валентин посмотрел на доску, и внутри него что-то щёлкнуло. Он увидел лазейку. Он увидел шанс. Он передвинул ладью, и Рокэ замер. Альфа поднял голову и посмотрел на доску, затем на Валентина. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с уважением и какой-то смешной детской обидой. — Шах, — тихо сказал Валентин, невинно пожав плечами и улыбнувшись. - И мат. За спиной раздался сдавленный смешок, быстро затихший, а потом восхищенные хлопки. Эмиль и Вейзель переглянулись, и Валентин заметил, как в глазах Савиньяка читалось одобрение. — Что ж, — проговорил Рокэ, откидываясь на спинку стула и качая головой, и в его голосе не было раздражения — только искреннее удивление, смешанное с чем-то похожим на уважение. — Я думал, что в этот раз у меня получится, но нет. Вы снова меня переиграли. — Вам нужно было раньше закрыться, — ответил Валентин, убирая руки с доски. — Я ждал этого хода. — Ждал? — Рокэ усмехнулся, проведя пальцем по краю доски. — Вы строите ловушки, как старый игрок. Кто Вас этому научил? — Вы, — спокойно ответил Валентин, поднимаясь на ноги и отряхивая штаны от травинок и пыли. — Я смотрел, как Вы играете. И запоминал. Рокэ смотрел на него долгую минуту, и в его взгляде было что-то странное — может быть, понимание, а может быть, удивление. — Вы — опасный противник, Придд, — сказал он тихо. — Я это запомню. — Я тоже запомню, — ответил Валентин, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Что Вы умеете проигрывать достойно. Рокэ рассмеялся — негромко, почти неслышно, но искренне. Затем он поднялся, отряхиваясь и посмотрел на Валентина. — Завтра, — сказал он, и в голосе его звучала странная смесь вызова и признания. — В это же время. Я хочу реванша. — Я буду ждать, — ответил Валентин с легким кивком. Он повернулся и пошёл, чувствуя на себе взгляды солдат, которые расступались перед ним, провожая его удивлёнными и уважительными шепотками. Он слышал, как за его спиной кто-то сказал: «Он его обыграл». И другой голос ответил: «Ворон улыбнулся. Я видел. Алва улыбнулся». Валентин улыбнулся тоже и пошёл дальше. Он знал, что сделал правильно. Он не унижал Рокэ — он показывал всем, что не боится его. И это было сильнее любой победы. Вечер опустился на лагерь медленно, и вместе с ним пришла тишина — та особенная тишина, когда даже костры горят приглушённо, а голоса стихают до шёпота. Валентин сидел у своего костра, глядя на огонь, и не мог уснуть. Мысли крутились в голове, не давая покоя. Шахматы, разговор, взгляд Рокэ — всё это было странным, новым, неизвестным. Он смотрел на танцующие языки пламени и пытался понять, что именно изменилось между ними после той партии на глазах у всей армии. А потом он услышал звук. Сначала он подумал, что это ветер — но звук был слишком чистым, слишком человеческим. Это был голос, и голос, который Валентин знал. Это пел Рокэ. Где-то совсем рядом, за пределами лагеря, раздавалась тихая, печальная мелодия, которая проникала в самое сердце и заставляла замирать. Валентин поднялся и, стараясь не шуметь, пошёл на звук. Он обогнул несколько палаток, прошёл мимо догорающих костров и вышел за пределы лагеря. Там, на небольшом холме, в лунном свете, сидел Рокэ. Альфа был в той же рубашке, что и днем, косынка небежно висела на шее. Он сидел на траве и его руки, обычно сжимавшие рукоять шпаги или бокал с вином, сейчас лежали на коленях, расслабленно и спокойно. В лунном свете он казался не маршалом, не легендарным Вороном, а просто человеком. Песня была на кэнэллийском. Слова были незнакомыми, но мелодия — тихая, печальная, похожая на шум моря и шёпот ветра — проникала в самое сердце. Рокэ пел негромко, и в его голосе не было привычной насмешки — только усталость и тоска. Что-то родное, что-то, что он никогда не показывал никому. Валентин замер у подножия холма. Лунный свет падал на фигуру Рокэ, делая его почти призрачным. Он не знал, что делать — уйти или остаться. Ноги не слушались, и он стоял, слушая, как этот человек, который всегда казался таким недосягаемым, обнажает перед ночью ту часть себя, которую никто не видел. Рокэ замолчал, и Валентин услышал, как он вздохнул — долго, тяжело, как будто песня забрала у него последние силы. Затем он повернул голову и посмотрел на Валентина. В его глазах не было удивления — он знал, что он здесь. — Я знал, что ты придёшь, — сказал альфа, и его голос звучал тихо, почти невесомо. — Садись. Валентин шагнул вперёд и сел на траву рядом с ним — не слишком близко, но и не на том расстоянии, которое полагалось бы оруженосцу. Просто рядом, по-человечески. Он заметил, что Рокэ босой, и это было так странно, так неожиданно для человека, который всегда казался ему воплощением собранности и контроля. Валентин отвёл взгляд, чувствуя, что смотрит на что-то слишком личное. Он уставился на звёзды и попытался дышать ровнее. — Что это была за песня? — спросил Валентин. Его голос прозвучал тихо, почти робко. — Народная, — ответил Рокэ, и в его голосе послышалась привычная ленца, но сейчас в ней не было насмешки — только лёгкая грусть. — Про море. Про дом. Про то, чего уже нет. — Вы скучаете по Кэнэллоа? Рокэ усмехнулся и покачал головой, заправив выбившуюся прядь под косынку. — Иногда, — сказал он. — Иногда я скучаю по тому, чего никогда не было. Это хуже. Они сидели молча, глядя на звёзды. Валентин чувствовал, как тишина между ними становится мягче, спокойнее, и в этой тишине было что-то новое — что-то, чего не было раньше. Доверие. Тепло. Или, может быть, просто усталость, которая делала их обоих более настоящими. — Спойте ещё, — тихо попросил Валентин. — Пожалуйста. Рокэ посмотрел на него долгим взглядом, и в его уставших глазах мелькнуло что-то тёплое. Он не стал отшучиваться, не стал насмехаться — просто кивнул и поднял глаза к небу. Песня была другой — тихой, нежной, почти колыбельной. Она звучала так, будто её пели для одного человека, для одного мгновения, которое должно остаться между ними навсегда. Qué recèrcas, vent, Dins los cèls sens fina? Ont vas tan lèu Defòra dels limits? Qué sàps, vent, Dels cants de fòc Dels eslhauç que dançan Liscant entre eles? Qué veses, vent, Volant sus las ondas? De qué cantas En las enauçant? Qué penses, vent, Planant sus los monts, Siblant dins los ròcs? Toca-me ara! Tu fas venir l'auratge, Tu las ondas levantas, La ròca destruisses, Aquela es ta lèi — Totjorn t’esbatre, aucèl invisible, Travessant los limits dels mons e del temps. Голос Рокэ был мягким, тягучим, и Валентин, не понимая слов, чувствовал их смысл. Тоску по чему-то ушедшему и надежду на то, что однажды всё изменится. Когда Рокэ закончил, он снова опустил руки на колени и посмотрел на Валентина. В его взгляде не было привычной маски — только усталость и тепло. Лунный свет падал на его лицо, делая его мягче, почти неузнаваемым. — Я никогда никому не пел, — сказал он, и его голос был таким же тихим, как мелодия. — Никогда. Валентин почувствовал, как внутри поднимается странное, покалывающее тепло. Он хотел сказать что-то, но слова застревали в горле. Вместо этого он просто посмотрел на Рокэ и улыбнулся — так, как не улыбался никому. Рокэ усмехнулся — не колко, не насмешливо, а почти застенчиво. Он откинулся назад, ложась во влажную ночную траву, и уставился на звёзды. Валентин сделал то же самое, и одно долгое мгновение спустя он почувстовал, как его ладони касается рука Алвы. Едва ощутимое тепло, но уже узнаваемое. Не думая о последствии, омега тоже подвинул руку, и их руки сплелись в ненавязчивом, но желанном касании. Они лежали на траве, глядя в ночное небо, и тишина между ними была такой тёплой и спокойной, что Валентин не хотел, чтобы она заканчивалась. Звёзды мерцали над ними, и ветер, наконец стихший после долгого дня, едва касался их лиц. Валентин смотрел на звёзды и думал о том, как странно устроена жизнь. Год назад он сбежал из Лаик, не зная, куда идти и кто его примет. Он просто надеялся, что Рокэ Алва сдержит слово, данное брату, и приютит его на время — хотя бы до тех пор, пока отец не остынет. Он не просил ничего большего. Не смел просить. А теперь он лежал на траве в Варасте, чувствуя, как прохладная земля касается его спины, а рядом — тёплое тело Рокэ. Их руки были переплетены, и это прикосновение казалось таким естественным, будто они делали это сотню раз и так было всегда. Валентин смотрел на звёзды и думал о том, как странно устроена жизнь. Он вспоминал тот день, когда стоял у ворот дома Алвы, не зная, что скажет, не зная, примет ли его этот человек. Он помнил, как Рокэ смотрел на него тогда — холодно, оценивающе, будто решая, стоит ли тратить на него время. И он помнил, как внутри всё сжималось от страха, что его прогонят. Что он останется один. Что никто не сдержит обещание, данное Джастину. А теперь он лежал на траве, и этот же человек держал его за руку, и Валентин чувствовал, как его пальцы слегка поглаживают его ладонь — неосознанно, будто Рокэ сам не замечал этого жеста. Рокэ молчал, и Валентин чувствовал его дыхание, его тепло, его присутствие — такое близкое, такое реальное. Он чувствовал, как грудь Рокэ поднимается и опускается, как воздух касается его кожи, когда тот выдыхает. И ему казалось, что ничего больше не нужно. — О чём задумался? — спросил Рокэ, не поворачивая головы. Валентин усмехнулся и повернул голову, чтобы видеть его лицо. Он видел, как его глаза маршала по-кошачьи блестят в темноте, как ветер играет с его волосами. Таким Рокэ он никогда не видел. Уязвимым. Спокойным. Человечным. — О том, что год назад я стоял у Ваших ворот и боялся, что Вы меня не примете, — сказал он. — А теперь я здесь, и я не хочу уходить. Рокэ повернул голову и посмотрел на него. Потерянность и безразличие во взгляде сменилось на что-то нежное и теплое. Что-то, что Валентин видел всего несколько раз и что всегда заставляло его сердце биться быстрее. — А я думал, что ты жалеешь, что связался со мной, — сказал он тихо, и в его голосе послышалась... слабость? Простая, людская, которую он обычно прятал за маской. — Никогда, — ответил Валентин, качая головой. — Ни разу. За весь этот год я ни разу не пожалел, что переступил порог Вашего дома. Рокэ устало усмехнулся, прикрыв глаза и снова повернувшись к небу. — Даже когда я был невыносим? — спросил он. — Даже тогда, — ответил Валентин, и в его голосе послышалась улыбка. — Особенно тогда. Это было… забавно. Рокэ тихо рассмеялся — негромко, но искренне, и Валентин почувствовал, как от этого смеха внутри разливается тепло. Они лежали молча, глядя на звёзды, и Валентин знал, что этот момент останется с ним навсегда. Но вот Рокэ снова повернулся, глядя на него, кажется, вечность. Эмоции в его глазах сменяли друг друга — сомнение, страх, надежда. А затем его рука, лежавшая на траве, медленно скользнула в сторону и накрыла щеку Валентина. Прикосновение было лёгким, почти несмелым, словно Рокэ боялся, что тот дернется от руки, словно он сам не верил, что имеет право на это. Валентин замер на мгновение, чувствуя, как тепло разливается по коже, как его сердце пропускает удар, а дышать становится все труднее. Рука Рокэ дрожала — совсем чуть-чуть, но Валентин чувствовал эту дрожь. Она была такой неожиданной для человека, который всегда казался воплощением уверенности и контроля, что Валентину захотелось перехватить его руку и прижать к своему лицу плотнее, чтобы он понял — он не один. Они лежали так молча, глядя друг на друга, неизвестно сколько, но это простое прикосновение говорило больше, чем любые слова. Тишина между ними была не тяжёлой — она была наполнена чем-то новым, тем, что они оба чувствовали, но не решались назвать. — Почему я? — спросил Валентин, глядя в глаза. — Почему Вы выбрали меня? Рокэ помолчал, склонив голову на бок, будто ответ на вопрос скрывался где-то на дне глаз омеги. — Не знаю, — ответил он наконец, и его голос был тихим, почти задумчивым. — Может быть, потому что ты не боишься меня, как остальные. Может, потому что ты дал мне почувствовать, что я все еще человек... — Вы и есть просто человек. Вы просто умеете скрывать это лучше других, но я вижу. Рокэ усмехнулся, и в его усмешке было что-то грустное. — Может быть, — сказал он. — Но иногда я сам забываю, что это правда. А ты напоминаешь мне. Они снова замолчали, но теперь в этой тишине было что-то большее. Валентин чувствовал, как его собственное сердце бьётся ровно и спокойно, в такт с дыханием Рокэ. Он чувствовал, как тепло его тела разливается по его коже, и ему казалось, что он никогда не чувствовал себя таким живым. — Я думал о том, что будет после войны, — сказал Рокэ, уведя взгляд в сторону. — Когда всё закончится. — И что Вы думаете? — спросил Валентин. — Я думаю, что не хочу, чтобы это заканчивалось, — ответил Рокэ, и его голос стал тише, почти неслышным. — Не хочу, чтобы ты уходил, чтобы твоя служба заканчивалась. Не хочу, чтобы всё стало как раньше. Валентин почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он посмотрел на Рокэ, и в его глазах было столько тепла, что он не мог сдержать улыбку. — А если я не уйду? — спросил он. — Если я останусь? — Тогда я буду самым счастливым человеком в Талиге. Даже если это продлится всего один день. Валентин не знал, что ответить. Вместо этого он просто сжал его руку и посмотрел на звёзды. Тишина между ними стала совсем другой — она была наполнена чем-то, что не требовало слов. Она была наполнена дыханием, теплом, присутствием друг друга. Валентин чувствовал, как его сердце бьётся ровно и спокойно, в такт с сердцем Рокэ, и ему казалось, что он никогда не чувствовал себя таким целым. — Я не знаю, что будет завтра, — тихо сказал он, и его голос дрогнул от той правды, которую он наконец позволил себе произнести. — Но я знаю, что я хочу быть рядом с Вами. Не как оруженосец. Как тот, кто выбрал Вас, кто будет выбирать тебя снова и снова, каждый день, даже если завтра наступит конец света. Рокэ повернулся к нему, и Валентин мог поклясться, что видел, как маска, которую он носил годами, дала трещину, и омега видел под ней настоящего человека: уставшего, одинокого, желающего. — Ты уверен? — спросил он, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Ты знаешь, что я не умею быть хорошим. Я не умею быть нежным. Я не умею… — Я не прошу Вас быть кем-то другим, — перебил его Валентин, и его голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Я прошу быть собой. Взгляд Рокэ вновь переменился, теперь он словно пытался понять, не врут ли ему. Взгляд был изучающий, настороженный, но Придд видел, как Рокэ надеялся на то, что все это правда, а не очередной горячечный сон. - Монсиньёр, я... - но договорить ему не дали. Кажется, прошла секунда прежде чем Валентин понял происходящее. Маршал навис над ним тенью, скрывая от мира, мягко прихватил за подбородок и поцеловал. Это было похоже на то, как если бы ветер коснулся его губ — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого у него перехватило дыхание. В этом поцелуе было столько тепла, столько нежности, столько того, что они оба не решались произнести вслух. А еще в этом поцелуе был страх - страх неизвестности, страх потери. И в этот момент Валентин понял, что он тоже боится. Боится, что это исчезнет. Боится, что это был сон. Но он не хотел просыпаться. Он хотел остаться здесь, чувствуя тепло Рокэ, его дыхание, его руки, его запах, что мягко окутывал, словно одеялом. Он медленно ответил на поцелуй — сначала робко, словно пробуя на вкус что-то новое, а затем увереннее, вкладывая в это всё, что он чувствовал. Год страха. Год надежды. Год того, как он учился доверять этому человеку, и этот поцелуй стал той чертой, что подводила итог всему. Валентин подался вперед, закидывая руки на шею Рокэ, обнимая и притягивая к себе. Рокэ ответил на его движение, и поцелуй стал глубже. Валентин почувствовал, как его рука скользнула по его щеке, касаясь кожи с такой нежностью, что у него перехватило дыхание, как сильные пальцы скользнули в его волосы, ощутимо, но без боли сжимая пряди. От этого жеста внутри словно все свело сладкой негой, и Валентин невольно застонал в губы. Когда они отстранились, Валентин открыл глаза и увидел, как Рокэ смотрит на него. Его глаза блестели в лунном свете, и Валентин видел в них столько чувств, что у него перехватывало дыхание. Рокэ смотрел на него так, будто видел впервые, будто он был самым важным человеком в мире. — Ты не боишься меня, — повторил Рокэ, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Давно никто не заставлял меня чувствовать себя так. Даже... — Рокэ прервался, но Валентин понял, о ком вспомнил альфа. Джастин. Конечно, Джастин. И в этом не было ревности — только понимание, принятие. Он знал, что Рокэ любил Джастина, и это было частью его. Но он также знал, что Рокэ выбирает его сейчас. И этого было достаточно. — Я не мой брат, и никогда не смогу им стать, — прозвучало как-то тоскливо. Валентин мягко коснулся щеки Рокэ, поглаживая. — И заменой ему я тоже стать не смогу, но если Вы позволите остаться рядом, я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы унять эту боль. Рокэ как-то обреченно усмехнулся, качая головой, но взгляд был все таким же теплым и мягким: — Тогда оставайся столько, сколько захочешь. Даже если это будет целая жизнь. Валентин почувствовал, как внутри разливается тепло. Он хотел сказать что-то, но слова застревали в горле. Вместо этого они просто лёгли обратно на траву, не отпуская рук, и Валентин положив голову на плечо альфы. Рокэ молчал, но его пальцы продолжали гладить ладонь Валентина — медленно, успокаивающе, будто он боялся, что если отпустит, то всё исчезнет. Они лежали в тишине, глядя на звёзды, и Валентин чувствовал, как между ними что-то меняется. Как стена, которую он сам не замечал, исчезает, оставляя только их двоих. Он чувствовал, как его сердце бьётся в унисон с сердцем Рокэ, и ему казалось, что он никогда не чувствовал себя таким "собой". — Можно, я буду говорить на «ты»? — спросил он тихо, почти робко. — Когда мы одни. Когда никто не слышит. Рокэ повернул голову и посмотрел на него. В его глазах мелькнула самая тёплая усмешка — не колкая, не насмешливая, а почти удивлённая. - Только если этого никто больше не услышит, - Рокэ коснулся губами его макушки, зарываясь лицом в кудри и глубоко, медленно вдыхая. — А если я скажу это при всех? — спросил Валентин, и в его голосе послышалась колкая усмешка. Он приподнялся на локте, глядя на Рокэ сверху вниз, и его глаза блестели в темноте. Рокэ притворно нахмурился, но в уголках его губ уже играла улыбка. — Тогда я скажу, что ты слишком много пил касеры, — ответил он, и его голос звучал мягко, без привычной колкости. — И отправлю тебя спать. И буду делать это каждый раз, пока ты не научишься держать язык за зубами. — А если я не научусь? — спросил Валентин, и в его голосе послышался вызов. — Тогда мне придется применить наказание, но боюсь, что оно тебе может понравится, — Рокэ притянул его ближе, и его голос стал тише, почти шёпотом и почти в самые губы, едва касаясь их в новой ласке. Валентин почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он не знал, что ответить, поэтому просто сжал его руку и улыбнулся. — Значит, мы договорились, — ответил Рокэ, и его голос был мягче, чем Валентин когда-либо слышал. Он сжал его руку и добавил тихо. — Но знай, даже когда ты говоришь «монсеньёр», я буду знать, что ты думаешь обо мне иначе.