Помни его, любя меня

Бриз — это лёгкий, тёплый ветер, который приносит с собой свежесть и смену настроения. Он не такой сильный, как шторм, и не такой изматывающий, как суховей. Бриз мягко касается кожи, шевелит волосы и напоминает, что даже в самой напряжённой жизни есть место для лёгкости. Он приходит внезапно, но остаётся с тобой надолго. Лагерь ожил. После долгого затишья, когда солдаты только и делали, что чинили оружие да перебрасывались картами, Рокэ наконец объявил о начале полноценных тренировок. С утра до вечера плато гудело от топота копыт, лязга клинков и командных выкриков. Мушкетёры отрабатывали залпы — ряды сменяли друг друга, и грохот выстрелов эхом разносился по долине. Кавалерия носилась по полю, оставляя за собой клубы пыли, всадники учились держать строй и разворачиваться на скаку. Пехота смыкала щиты, ощетиниваясь пиками. Отдельно тренировались те, кто владел шпагой и рапирой — офицеры и те, кому предстояло сражаться в ближнем бою. Валентин стоял в стороне, сжимая учебную шпагу. Внутри поднималось глухое раздражение. Он был оруженосцем, он учился, он знал, что его место — рядом с Рокэ, а не в общем строю. Но смотреть, как другие оттачивают мастерство, пока он стоит и наблюдает, было невыносимо. — Ты стоишь как столб, — раздался голос за спиной. Валентин обернулся. Эмиль Савиньяк стоял в нескольких шагах, вытирая пот со лба. Он только что слез с коня и выглядел уставшим, но довольным — как человек, который сделал своё дело и теперь может позволить себе немного расслабиться. — Я смотрю, — ответил Валентин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Смотреть и делать — разные вещи, — усмехнулся Эмиль, оглядывая его с лёгкой насмешкой. — Ты же тоже пойдёшь в бой. Или планируешь просто стоять в сторонке и наслаждаться видом? — Я не могу тренироваться с остальными, — сказал Валентин. — Я омега. И я оруженосец. — Ну и что? — Эмиль пожал плечами. — Знаешь, сколько я видел омег, которые лучше обращались с оружием, чем некоторые альфы? Да ты хотя бы попробуй. А там посмотрим. Он обернулся и громко крикнул, перекрывая шум тренировочного поля: — Эй, Рокэ! Твой оруженосец хочет потренироваться. И я с ним заодно! Рокэ, стоявший неподалёку и обсуждавший что-то с Вейзелем, резко повернулся на голос. Его взгляд на мгновение задержался на Валентине — и в нём мелькнула тень беспокойства. — Ты уверен? — спросил он, подходя ближе. — Тренировки сейчас не для слабых. — Я хочу участвовать, — ответил Валентин. — Я не хочу стоять в стороне. Рокэ смотрел на него, затем перевёл взгляд на Эмиля, который стоял с довольной ухмылкой, и снова на Валентина. — Хорошо, — сказал он наконец. — Пойдём. Я сам займусь тобой. Они дождались заката, когда лагерь постепенно затих. Большая часть солдат разошлась по палаткам, офицеры ужинали у костров, и только несколько караульных стояли на постах. Рокэ взял Валентина за локоть и, не говоря ни слова, повёл на край тренировочного поля — туда, где среди невысоких скал можно было уединиться. Там было тихо. Только ветер шуршал сухой травой, да где-то вдалеке перекликались птицы. Рокэ снял камзол, оставшись в одной рубашке, и взял учебную шпагу. Валентин сделал то же самое. — Всё как обычно, — сказал Рокэ, вставая в стойку. — Блок, уход, контратака. Без выкрутасов. Валентин кивнул, сжимая рукоять шпаги. Он знал, что Рокэ хочет провести тренировку ровно и спокойно, но внутри него уже созревал план. Они начали. Рокэ атаковал первым, но Валентин сразу почувствовал, что его удары слишком осторожны. Альфа двигался быстрее, чем на прошлой тренировке, но всё равно сдерживался — его движения были отточенными, но без той жёсткости, с которой он работал с другими. — Ты меня щадишь, — сказал Валентин, отбивая удар и отступая на шаг. — Я не хочу тебя ранить, — ответил Рокэ, и его голос был напряжённым. — Ты же знаешь. — Знаю, — сказал Валентин, делая выпад. — Но это тренировка. Я хочу, чтобы ты был со мной честен. Без поблажек. Рокэ на мгновение замер. Затем кивнул — коротко, почти незаметно, — и его атака стала быстрее. Он нанёс несколько ударов подряд, и Валентин едва успевал блокировать. Но он чувствовал, что Рокэ всё ещё сдерживается. — Ты боишься, — тихо сказал Валентин, уклоняясь от очередного удара. — Ты боишься, что я не справлюсь. Рокэ не ответил. Он сделал ещё один выпад, но Валентин не стал уклоняться. Он резко шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними, — и кончик его шпаги, скользнув по лезвию противника, легко, почти невесомо коснулся скулы Рокэ. Как поцелуй. Как обещание. Альфа замер. Его дыхание сбилось, и Валентин видел, как его зрачки расширились, как он перестал контролировать себя — на мгновение, всего на мгновение, но этого было достаточно. Валентин не дал ему опомниться. Он шагнул ближе, и свободной рукой мягко, но уверенно коснулся пальцев Рокэ, сжимавших шпагу. Его движение было плавным, почти танцевальным — он буквально вывел оружие из руки противника, перехватывая его. Шпага скользнула из ладони Рокэ и оказалась у Валентина, а он, сделав шаг в сторону, словно в танце, отступил на безопасное расстояние, держа оба клинка в руках. Он замер, глядя на Рокэ с лёгкой, чуть дразнящей улыбкой, — как будто ничего особенного не произошло. Рокэ стоял неподвижно. Его дыхание было тяжёлым и прерывистым. Он смотрел на пустую ладонь, затем перевёл взгляд на Валентина. — Я победил, — тихо сказал Валентин, подходя ближе и протягивая Рокэ его шпагу. Рокэ взял оружие. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Альфа сделал шаг назад, переводя дыхание. — Ты… — начал он, но не закончил. Его взгляд скользнул по лицу Валентина, остановился на его губах. — Так больше не делай, — сказал он тихо, и его голос был хриплым. — Это опасно. — Но тебе понравилось, — ответил Валентин, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. Рокэ провёл рукой по лицу, словно пытаясь скрыть улыбку. Его дыхание всё ещё было прерывистым, и он смотрел на Валентина с такой теплотой, что у него перехватывало дыхание. — Понравилось, — признался он тихо. — Но мы не должны показывать это. Пока нет. Валентин кивнул, чувствуя, как его сердце всё ещё бьётся быстрее. Он знал, что Рокэ прав. Вечер опустился на лагерь густой, тёплой темнотой, когда Рокэ пригласил Валентина в свою палатку. Слуги уже принесли ужин — мясо, поджаренное на углях, свежий хлеб, сыр и кувшин с тёмным вином. Свечи горели мягко, отбрасывая на стены палатки танцующие тени, и в этом свете лицо Рокэ казалось почти домашним. Рокэ сидел на походной койке, прислонившись спиной к сложенным одеялам, и в его руке был бокал с вином, который он медленно потягивал. Валентин опустился на вторую койку напротив, чувствуя, как внутри всё ещё трепещет лёгкое волнение после их спарринга. Он взял кусок хлеба, отломил кусочек, но не стал есть — просто держал в руках, чувствуя, как его пальцы всё ещё слегка дрожат. Рокэ протянул ему кружку с водой, и Валентин принял её, делая глоток. Холодная жидкость скользнула по горлу, немного успокаивая. — Ты сегодня всех удивил, — сказал Рокэ, и в его голосе слышалась та особая, ленивая усмешка, которую Валентин знал так хорошо. Он откинулся на одеяла, чуть повернув голову, чтобы видеть Валентина. — Эмиль до сих пор не может поверить. Говорит, я позволил тебе победить из жалости. — Из жалости? — Валентин усмехнулся, откладывая хлеб в сторону. — Скорее из-за того, что ты слишком много думал о том, как бы не задеть меня. Ты был рассеян, Рокэ. — Я был осторожен, — поправил Рокэ, и его голос стал чуть ниже. Он поднёс бокал к губам, но не сделал глотка — просто задержал его у губ, глядя на Валентина поверх тёмного стекла. — Это не одно и то же. — Осторожен настолько, что позволил мне подойти на расстояние поцелуя? — парировал Валентин, и его глаза сверкнули в свете свечей. Он наклонился вперёд, опираясь локтями о колени. — Знаешь, есть разница между осторожностью и тем, чтобы смотреть на меня так, будто я — единственная цель на поле боя. Ты был рассеян, Рокэ. Признай это. Рокэ замер. Его взгляд скользнул по лицу Валентина, остановился на его губах, и в глубине его глаз мелькнуло что-то тёплое. Он поставил бокал на столик, и в тишине палатки раздался лёгкий стук дерева о дерево. — Ты играл грязно, — сказал он, и в его голосе послышалась смесь восхищения и недоверия. — Ты знал, что я не смогу сосредоточиться, когда ты так смотришь на меня. Это было подло, Валентин. — Я воспользовался тем, что ты позволил себе отвлечься, — поправил Валентин, и его улыбка стала чуть шире. — Это не одно и то же. Я просто использовал твою собственную стратегию против тебя. Ты сам говорил: «Война — это не честность, это хитрость». Рокэ тихо рассмеялся. В его смехе не было привычной колкости — только тепло, которое появлялось у него, когда он был по-настоящему удивлён и обрадован. Он покачал головой. — Ты хитрый, — сказал он, и в его голосе слышалась та особая, ленивая усмешка. — Ты знаешь, как использовать свои слабости как оружие. — Это ты меня научил, — ответил Валентин, и его голос стал мягче. — Я просто запоминаю уроки. И, знаешь, учитель всегда должен быть готов к тому, что ученик его превзойдёт. Рокэ смотрел на него, и в его взгляде разгоралось что-то новое — не просто восхищение, а что-то более глубокое, более горячее. Он поставил бокал на столик и, не говоря ни слова, потянулся к Валентину, коснувшись пальцами его подбородка. Его дыхание стало глубже, когда он наклонился и поцеловал его — медленно, глубоко, с такой нежностью, что у Валентина перехватило дыхание. Валентин чувствовал, как пальцы Рокэ скользят по его щеке, касаясь кожи с той особенной, почти благоговейной нежностью. Его собственная рука поднялась и легла на запястье Рокэ, чувствуя, как бьётся его пульс под пальцами. — Ты даже не представляешь, — прошептал Рокэ, отстраняясь на мгновение, и его голос был хриплым, почти неслышным, — как трудно сохранять контроль, когда ты так смотришь на меня. — Я просто смотрю на тебя, — ответил Валентин, и его голос был таким же тихим, таким же хриплым. Его пальцы сжались на запястье Рокэ. — Это моя вина, что ты не можешь отвести взгляд? Рокэ усмехнулся, и его пальцы скользнули по спине Валентина, притягивая его ближе. Движение было медленным, почти ленивым, но в нём чувствовалась та особенная, сдерживаемая сила. Он потянул Валентина к себе, пересаживая на колени. Валентин оказался сидящим на его бёдрах, чувствуя, как сильные руки обхватывают его талию. Ткань его рубашки натянулась на плечах, и он слышал, как его собственное дыхание сбивается, когда он ощутил, как напряжено тело Рокэ под ним. — Твоя вина, — прошептал Рокэ, и его голос был низким, почти рычащим. — Только твоя. Он снова поцеловал его — на этот раз более настойчиво, более жадно. Валентин чувствовал, как его язык скользит по его губам, как его пальцы сжимаются на его бёдрах, оставляя следы. Его собственная рука скользнула по затылку Рокэ, зарываясь в его волосы, притягивая его ближе. Внутри него поднималось что-то тёмное и горячее, что заставляло его забывать обо всём, кроме этого человека. В палатке стало тихо — слышно было только их дыхание, смешанное с треском свечей и далёким шумом лагеря за пологом. Валентин застонал — тихо, почти неслышно, но Рокэ услышал и ответил на это глухим рыком, который отдался где-то глубоко внутри него. Его пальцы сжались на бёдрах Валентина сильнее. Но что-то остановило его. Валентин замер, чувствуя, как дыхание Рокэ касается его кожи, как его руки сжимают его бёдра. Он знал, что если не остановится сейчас, то уже не сможет. Страх, смешанный с желанием, сковал его, и он отстранился, чувствуя, как его сердце бьётся где-то в горле. Его пальцы всё ещё лежали на плечах Рокэ, но он чувствовал, как они начинают дрожать. — Рокэ, — тихо сказал он, и его голос был прерывистым. — Подожди. Пожалуйста. Рокэ замер. Он отстранился, и его глаза встретились с глазами Валентина. В них был вопрос, смешанный с нежностью. Его пальцы всё ещё лежали на бёдрах Валентина, и он чувствовал, как они слегка дрожат. — Прости, — сказал Валентин, и его голос дрогнул. — Я не могу. Не сейчас. Рокэ смотрел на него долгую минуту. Его дыхание всё ещё было тяжёлым, и в его глазах мелькало что-то, чего Валентин не мог прочитать. Но он кивнул, и его пальцы, всё ещё сжимавшие бёдра Валентина, слегка ослабли. Он не спросил «почему». Он не стал давить. Он просто принял это. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я подожду. Валентин почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Он не знал, что сказать, поэтому просто обнял Рокэ, прижимаясь к нему всем телом. Он чувствовал, как его сердце бьётся в унисон с сердцем Рокэ, как их дыхание сливается в одно. Он поцеловал его в щёку — нежно, благодарно, и прошептал: — Спасибо, что ждёшь. Рокэ усмехнулся — не колко, не насмешливо, а почти с обидой, и его руки обхватили Валентина, прижимая его ближе. Его голос, когда он заговорил, был хриплым и мягким: — Ты хочешь, чтобы я нарушил обещание? Потому что если ты сейчас не уйдёшь, я его нарушу. А я не люблю этого делать. Валентин почувствовал, как внутри разливается тепло, смешанное с лёгкой дрожью. Он снова поцеловал Рокэ — быстро, почти неслышно — и отстранился, чувствуя, как его дыхание становится ровнее. — Я уйду, — сказал он, и в его голосе послышалась улыбка. — Но только потому, что я знаю: ты сдержишь слово. Он поднялся и направился к выходу. Рокэ смотрел ему вслед, его глаза горели, и в них было столько тепла, что Валентин почувствовал это даже спиной. — Спокойной ночи, Валентин, — сказал Рокэ, и его голос был мягче, чем Валентин когда-либо слышал. — Спокойной ночи, Рокэ, — ответил Валентин, оборачиваясь на мгновение. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было столько чувств, что Валентин почувствовал, как внутри всё переворачивается. Валентин вышел из палатки. Ночной воздух коснулся его разгорячённого лица — прохладный, почти колючий, и он на мгновение замер, позволяя прохладе ночи проникнуть в его лёгкие, вытесняя жар, который ещё держался в его теле. Он сделал несколько шагов, и его дыхание постепенно выравнивалось. Тишина лагеря обволакивала его — только где-то вдалеке слышались голоса караульных, да ветер шуршал сухой травой. Но впереди, у догорающего костра, он заметил знакомый силуэт. Эмиль Савиньяк стоял, опершись на бревно, и смотрел на Валентина с лёгкой, едва заметной усмешкой. В свете угасающих углей его лицо казалось резким, почти хищным. — Прогулка? — спросил Эмиль, и в его голосе послышалась насмешка, смешанная с чем-то более тёплым, почти понимающим. Валентин открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Он чувствовал, как его щёки заливаются краской, и благодарил темноту, которая скрывала это. — Не отвечай, — сказал Эмиль, и его голос стал тише. Он шагнул ближе. — Я всё вижу. И не надо мне говорить, что ты просто проверял, как там маршал. Я знаю, как ты выглядишь, когда выходишь от него. Валентин сжал кулаки, чувствуя, как его пальцы впиваются в ладони. — Ты думаешь, я не знаю, что происходит? — продолжил Эмиль, и его голос стал ровнее, почти задумчивым. — Я вижу, как он на тебя смотрит. И я не против, честно. Я сам люблю красивые истории. Но сейчас не время, Валентин. Война, понимаешь? Мы можем умереть завтра. И если он будет думать о тебе, а не о битве, это может стоить нам победы. — Я знаю, что сейчас война, — сказал Валентин, и его голос звучал глухо. — И я не собираюсь отвлекать его. Я не просил его чувствовать то, что он чувствует. Я просто пытаюсь быть рядом. — Ты его уже отвлекаешь, — тихо сказал Эмиль, и в его голосе не было злости — только усталая правда. — Я видел это ещё в Олларии, когда он только взял тебя в оруженосцы. Тогда я думал, что это пройдёт, что вы оба одумаетесь. А теперь вы здесь, на войне, и ты сидишь у него в палатке. Он думает о тебе больше, чем о битве. И это опасно. Для него. Для нас. Для всех. Он шагнул ещё ближе, и Валентин увидел, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость. Голос Эмиля стал тише, почти шёпотом. — Ты знаешь, сколько раз я видел, как он смотрел на Джастина? Точно так же. И ты знаешь, чем это закончилось. Валентин почувствовал, как его сердце пропускает удар. Он хотел сказать что-то, но слова застревали в горле. — Я знаю, — сказал Эмиль, и в его голосе послышалась странная смесь усталости и сочувствия. — Ты не Джастин. Я это вижу. Но он — он видит тебя, и я не знаю, видит ли он разницу. И это пугает меня больше, чем любая битва. Он помолчал, и Валентин чувствовал, как тишина между ними становится тяжёлой, почти осязаемой. — Я не хочу, чтобы он снова прошёл через это, — сказал Эмиль, и его голос стал тише, почти неслышным. — Если ты уйдёшь, если ты сделаешь ему больно — я не знаю, что с ним станет. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его пальцы медленно разжимаются. — Я не уйду, — сказал он наконец, и его голос был тихим, но твёрдым. — Я не сделаю ему больно. Я обещаю тебе. Эмиль смотрел на него долгую минуту. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Он вздохнул и покачал головой. — Я знаю, — сказал он тихо. — И я не виню тебя. Но ты должен понять: если что-то пойдёт не так, я скажу ему об этом. Не потому что я против вас. А потому что я хочу, чтобы он остался жив. Чтобы мы все остались живы. Он развернулся и пошёл к палатке Рокэ. Валентин остался стоять в темноте, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его сердце постепенно успокаивается. Эмиль вошёл без стука, откинув полог так резко, что свечи на столике качнулись. Рокэ сидел на койке с бокалом вина и смотрел в одну точку — туда, где только что стоял Валентин. Его пальцы сжимали ножку бокала, и он не повернул головы, когда Эмиль опустился на скамью напротив. — Я видел, как твой оруженосец уходил, — сказал Эмиль, и в его голосе слышалась смесь насмешки и беспокойства. — Вид у него был такой, будто его только что отпустили с поводка. А ты сидишь тут, пьёшь вино и смотришь в никуда. — Я не собираюсь обсуждать это с тобой, — сказал Рокэ, и его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — А для чего? — Эмиль подался вперёд. — Чтобы сказать тебе, что сейчас война? Чтобы напомнить, что ты — командующий, а он — твой оруженосец? Ты думаешь, я не знаю, что у вас там происходит? Я молчал, потому что думал, что это пройдёт. Но это не прошло. Рокэ медленно поставил бокал на столик. Движение было неторопливым, почти ленивым, но в нём чувствовалась сдерживаемая сила. Он поднялся, и его глаза потемнели. — Ты закончил? — спросил он, и в его голосе послышалась угроза. — Я закончу, когда ты перестанешь вести себя как влюблённый мальчишка, — ответил Эмиль, и в его голосе не было страха — только усталая решимость. — Ты — Первый Маршал Талига. Люди идут за тобой. Они верят тебе. Если ты ошибёшься, они умрут. Не из-за врага. Из-за того, что ты думал о нём, а не о битве. Рокэ шагнул ближе, и его голос стал низким, почти рычащим. — Ты думаешь, я не знаю, что такое долг? Я знаю это лучше, чем ты. Но Валентин никогда не был просто оруженосцем. Он был обещанием. Обещанием, которое я дал его брату. И я не собираюсь нарушать его. Эмиль смотрел на него, и в его глазах мелькнула усталая насмешка. — Всё это напоминает мне историю с Джастином, — сказал он, и в его голосе послышалась странная смесь горечи и усталости. — Тогда ты тоже был полон обещаний. И чем это закончилось? Ты знаешь. Рокэ замер. Его глаза потемнели, и в них вспыхнула ярость, которую он с трудом сдерживал. Он шагнул ближе, и Эмиль почувствовал, как его дыхание становится тяжёлым. — Ты не смей говорить о Джастине, — сказал Рокэ, и его голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Ты не смей даже произносить его имя в этом разговоре. Это не имеет к нему никакого отношения. Валентин — не Джастин. И я не позволю тебе сравнивать их. Эмиль поднял руки, словно сдаваясь, но в его глазах мелькнула тревога. — Я не хотел… — Ты не хотел, — перебил Рокэ, и его голос стал холодным, как лёд. — Ты никогда не хочешь, но всегда лезешь туда, куда не следует. Если бы дуэли не были запрещены, я бы уже вызвал тебя. И не думай, что я шучу. Ты мой друг, Эмиль. Но если ты ещё раз скажешь что-то подобное, я не отвечаю за свои действия. Ты понял? Эмиль стоял молча. В его глазах мелькнуло сожаление, смешанное с усталостью. — Понял, — сказал он тихо. — Прости. Я не хотел. Просто я переживаю за тебя. Рокэ медленно повернулся к нему. Его лицо было напряжённым, но в глазах уже не было той ярости — только усталость. — Я знаю, — сказал он тихо. — Поэтому ты всё ещё здесь. И поэтому я не вышвырнул тебя из палатки. Он вернулся к койке и сел, беря в руки бокал. Эмиль смотрел на него, и в его глазах мелькнула странная смесь горечи и усталости. — Я не понимаю тебя, — сказал он, и его голос был тихим, почти безжизненным. — Ты рискуешь всем. Армией, победой, своей головой. И ради чего? Ради мальчишки, который не знает, чего хочет? Рокэ смотрел на него, и его лицо стало жёстким. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Это не ошибка. Это единственное, что осталось у меня от него. Эмиль покачал головой, и его голос стал глубже, почти злым. — Ты говоришь о Джастине? — спросил он, и в его голосе послышалась усталая насмешка. — Ты думаешь, он хотел бы, чтобы ты лез в петлю из-за его брата? Ты думаешь, он хотел бы видеть тебя таким? Слабым. Потерявшим голову. Рокэ сжал кулаки, и его голос был низким, почти рычащим. — Ты не знаешь, что он хотел бы. Ты не знаешь, что он мне говорил. Что он просил. Ты не был там. — Я был там, где это имело значение, — ответил Эмиль, и его голос стал холодным. — Я был рядом с тобой, когда ты хоронил его. Я был рядом, когда ты пил и не мог подняться с пола. И я не хочу видеть это снова. Он шагнул ближе, и его голос стал тише, но в нём чувствовалась сталь. — И если ты всё ещё любишь Джастина — не трогай его брата. Это грязно, Рокэ. Все знают, что было между вами. И если ты теперь берёшь его младшего брата, это выглядит так, будто ты просто заполняешь пустоту. Рокэ резко повернулся к нему, его глаза потемнели от ярости. — Ты думаешь, я не знаю, как это выглядит? — спросил он, и его голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Ты думаешь, я не думал об этом? Каждую ночь. Каждый раз, когда я смотрю на него. Но он — не Джастин. И я никогда не путал их. Никогда. И если ты ещё раз скажешь, что я использую его, я забуду, что ты мой друг. Эмиль не отступил. Он стоял, глядя на Рокэ в упор, и в его глазах не было страха — только твёрдая решимость. — Если бы ты не был моим командиром, — сказал он, и его голос был ровным, почти спокойным, — я бы уже ушёл. Потому что я не могу смотреть на то, как ты уничтожаешь себя. Но ты — мой командир. И я остаюсь. Не ради тебя. Ради тех, кто идёт за тобой. Рокэ смотрел на него долгую минуту. В его глазах мелькнула боль, которую он не мог скрыть. Он хотел сказать что-то, но слова застревали в горле. Вместо этого он просто отвернулся, и его плечи опустились. — Убирайся, — сказал он тихо. — Пока я не сказал что-то, о чём пожалею. Эмиль смотрел на него ещё мгновение. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, но он не сказал больше ни слова. Он развернулся и вышел из палатки, бесшумно опустив за собой полог. Рокэ остался один. Он стоял неподвижно, глядя на огонь свечи, и чувствовал, как слова Эмиля впиваются в него, как осколки стекла. Он знал, что они несправедливы. Но он также знал, что в них есть правда. И это была самая горькая правда из всех. Он подошёл к столу, взял бокал и залпом выпил его. Вкус был горьким. Но не таким горьким, как мысли, которые крутились в его голове. Он думал о Джастине, о Валентине, о том, как легко люди путают прошлое с настоящим. Он поставил бокал на столик и закрыл глаза, позволяя тишине палатки обволакивать его.