Помни его, любя меня

Шквал — это внезапный, стремительный порыв ветра, который обрушивается на землю с разрушительной силой. Он не предупреждает, не ждёт, не щадит. Шквал сметает всё на своём пути, не разбирая, кто прав, кто виноват. Он приходит, когда его меньше всего ждут, и оставляет после себя лишь хаос и боль. Ночь была черна, как смоль. Туман полз из ущелий, глуша звуки, скрывая то, что оставалось внизу. Идеальная ночь для нападения. Валентин стоял у края обрыва и смотрел туда, где в белой мути угадывались очертания крепости. Барсовы Врата. Неприступная цитадель Кагеты. Стена, которую не брали веками. Рядом замер Рокэ. Альфа был спокоен — пугающе спокоен. Его лицо в лунном свете казалось вырезанным из камня, а глаза, синие, как лёд, смотрели в туман с той же холодной отстранённостью, с какой он разглядывал шахматную доску. От него пахло вином и горячим металлом — привычный запах, который Валентин уже научился узнавать даже сквозь пороховую гарь и сырость гор. Вокруг суетились солдаты: кто-то проверял сбрую, кто-то поправлял оружие, кто-то перешёптывался, поглядывая на тёмные скалы. Кто-то из адуанов подошёл к Рокэ с вопросом, тот коротко ответил — и солдат исчез в темноте. Валентин стоял рядом, чувствуя, как ветер холодит кожу, как где-то внизу плещется вода, как сердце бьётся ровно — спокойнее, чем он ожидал. Рокэ повернулся к нему, и его взгляд на мгновение задержался на лице Валентина. В этом взгляде было что-то, что Валентин уже научился узнавать: не холод, не сталь, а что-то живое, почти уязвимое, спрятанное за привычной маской насмешки. Альфа шагнул ближе, сокращая расстояние между ними, и заговорил — тихо, почти невесомо, так что никто из посторонних не мог услышать: — Ну что, последний раз предлагаю, — сказал Рокэ с той самой лёгкой, почти ленивой усмешкой, которую Валентин знал так хорошо. — Останешься в лагере? Там тепло, сухо, никто не пытается тебя прикончить. Гораздо приятнее, чем лазить по мокрым скалам в надежде, что какой-нибудь бириссец не заметит тебя и не сбросит вниз. Он слегка коснулся плеча Валентина — коротко, почти невесомо, будто проверяя, что тот всё ещё здесь, не исчез в ночи. Пальцы задержались на ткани плаща на мгновение дольше, чем требовалось, и Валентин почувствовал, как тепло разливается по коже даже сквозь плотную материю. Он знал: Рокэ предлагает ему остаться не потому, что сомневается в нём, а потому что боится. Боится потерять. Боится, что эта ночь станет последней, когда он видел его живым. Валентин усмехнулся в ответ, чувствуя, как внутри разливается тепло от этой грубой шутки. Он поднял руку и на мгновение накрыл пальцы Рокэ ладонью, сжал в коротком, почти незаметном жесте и отпустил. Вокруг были солдаты, и никто не должен был видеть этого, но Валентину нужно было, чтобы Рокэ знал: он понимает. — Я уже говорил Вам, монсеньёр, — ответил Валентин, и голос его был тих, но твёрд, с той особенной интонацией, которая была только для Рокэ, даже когда вокруг чужие. — Я не останусь. Я иду с Вами. — Упрямый, как козёл, — сказал Рокэ, качая головой, и в голосе его послышалась притворная досада, не способная скрыть того, что творилось в душе. — С козлами, кстати, тоже можно остаться. Они, говорят, очень ласковые. Валентин шагнул ближе, чувствуя, как ночной ветер холодит лицо, и ответил почти шёпотом — тихо, тепло, с той интонацией, которую позволял себе только в такие мгновения: — Я предпочитаю воронов. Рокэ замер. Всего на мгновение. Один удар сердца. Валентин видел, как что-то изменилось в его лице: зрачки чуть расширились, дыхание на секунду сбилось. Альфа смотрел на него так, будто эти слова коснулись чего-то внутри, глубокого, почти инстинктивного. Его пальцы дрогнули, и он шагнул ближе — настолько, что Валентин чувствовал тепло его тела даже сквозь холодный ночной воздух. — Ты знаешь, что ты делаешь? — спросил Рокэ, и голос его стал глубже, хрипловатее. — Когда ты так говоришь… Когда ты на меня так смотришь… Он замолчал. Валентин видел, как он борется с собой: сжимаются челюсти, чуть дрожат пальцы на затылке Валентина. Рокэ помнил. Тот вечер в палатке, когда Валентин попросил его остановиться. Помнил обещание ждать. И теперь, стоя здесь, на краю скалы, перед битвой, он чувствовал, как каждое слово Валентина, каждый его взгляд ставят эту клятву под угрозу. — Ты меня дразнишь, — сказал Рокэ, и в голосе его послышалась странная смесь восхищения и отчаяния. — Ты знаешь, что я обещал ждать. Что дал слово. А ты стоишь здесь, смотришь на меня так, будто хочешь, чтобы я его нарушил. Валентин хотел ответить, но слова застряли в горле — Рокэ смотрел на него так, будто он был одновременно величайшим счастьем и тяжёлым испытанием. — Я не нарушу, — сказал Рокэ тихо, и голос его дрогнул. — Я подожду. Столько, сколько нужно. Но ты делаешь это чертовски трудным, Валентин. Каждый раз, когда ты так смотришь… когда произносишь такие вещи… Он не договорил. Его рука скользнула по щеке Валентина, коснулась кожи с нежностью, совершенно не похожей на того Рокэ, которого знали все. Альфа наклонился и поцеловал его — коротко, почти невесомо, но в этом поцелуе было столько всего, что у Валентина пропал удар сердца. Это была не просто ласка. Благодарность за то, что Валентин есть. За то, что выбрал его. За то, что заставляет чувствовать себя живым — даже когда это так трудно. Когда Рокэ отстранился, его глаза всё ещё горели — ярко, тепло, с той искрой, которую Валентин видел только наедине. — Если свалишься со скалы, — сказал Рокэ, и в голосе его снова послышалась насмешка, но мягче, теплее, — я не буду тебя вытаскивать. Сам виноват, не послушался. Валентин усмехнулся, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается. — Договорились, — ответил он почти шёпотом. — Я постараюсь не падать. Рокэ смотрел на него мгновение, и в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти болезненное — то, что он никогда не показывал никому, кроме Валентина. Затем развернулся и шагнул к скале, но перед подъёмом обернулся и бросил через плечо, уже громче, чтобы слышали остальные: — Пошли. Нам нужно идти. Валентин последовал за ним. Подъём был адом. Скала намокла от тумана, пальцы скользили, каждый зацеп казался ненадёжным. Валентин чувствовал, как холодный пот стекает по спине, как сердце колотится в горле, как лёгкие горят от напряжения. Внизу, в белой мути, остался лагерь — тепло, костры, тишина. А здесь, на отвесной стене, только смерть, и каждый неверный шаг мог стать последним. Он смотрел на Рокэ, который двигался впереди легко и плавно, будто это была не отвесная скала, а ровная дорога, хоженая сотни раз. Альфа не смотрел вниз. Только вверх — туда, где в темноте угадывались очертания крепостной стены, где горели огни вражеского лагеря, где ждали смерть и победа. Пальцы находили опору там, где Валентин видел гладкий камень. Двигался бесшумно, как тень, как хищник, знающий, что добыча обречена. Валентин держался за ним, цепляясь за каждый выступ, трещину, за каждое слово, которое Рокэ бросал через плечо. Каждый раз, когда нога соскальзывала, рука срывалась, он слышал голос Рокэ — тихий, почти невесомый шёпот, пробивавший шум ветра и стук собственного сердца: — Дыши. Не думай. Просто двигайся. И он двигался. Не думал о высоте, смерти, о том, что ждёт их внизу. Только о Рокэ — чтобы быть рядом, не подвести, чтобы оба увидели рассвет. Наконец рука Рокэ встретила пустоту — стена кончилась. Альфа выбрался на неровную площадку, и через мгновение Валентин был рядом — руки дрожат, лёгкие горят, сердце колотится. Он лёг на холодный камень, пытаясь отдышаться, и в этот момент почувствовал руку Рокэ на своей щеке. Альфа стоял на коленях, вглядываясь в его лицо, проверяя, жив ли, боясь, что тот исчезнет. — Дыши, — сказал Рокэ низко, почти хрипло, с той интонацией, которую Валентин слышал только наедине. — Не смей умирать, понял? Только попробуй — я лично тебя прикончу. — Я не собираюсь, — выдохнул Валентин, чувствуя, как сердце успокаивается под тёплой ладонью Рокэ. — Я ещё должен увидеть, как Вы сбиваете эту дурацкую корону с шеста, монсеньёр. Я не пропущу такое зрелище. Рокэ усмехнулся — коротко, почти неслышно, — и пальцы его на мгновение задержались на щеке Валентина, скользнули по скуле, по краю губ, будто запоминая каждую черту. — Договорились, — сказал он, поднимаясь и протягивая руку. — Теперь самое трудное. Идём к пушкам. Держись за мной и не отставай. Если что — я рядом. Они шли быстро и бесшумно, как тени, вдоль стены, прижимаясь к камням. Валентин видел, как Рокэ находит цель — часового у первой пушки. Альфа двинулся плавно, как хищник, — и в следующее мгновение раздался тихий хруст: тело бириссца бесшумно осело на камни. Рокэ перешагнул через него, даже не взглянув, и потянулся к следующей цели. — Следующий, — прошептал он, и Валентин двинулся за ним, чувствуя, как внутри поднимается холодное спокойствие. Второго часового снял уже он. Первое убийство вблизи. Чувствовал, как тело врага тяжелеет, хрустят кости, последний вздох затихает в глубине горла. Смотрел в стекленеющие глаза бириссца — и внутри поднималась странная пустота. Не страх. Не отвращение. Пустота. И где-то на краю сознания мысль: у этого человека, возможно, была семья, он тоже хотел жить. Но Валентин отогнал её — здесь, на этой стене, только смерть, и он должен убивать, чтобы выжить. Рокэ подошёл, положил руку на плечо, сжал, заставляя поднять голову. Пальцы тёплые даже сквозь ткань, жест знакомый, родной — и страх отступил. — Смотри на меня, — сказал Рокэ тихо, но настойчиво. — Не смотри на него. Только на меня. Валентин поднял глаза. — Хорошая работа, — сказал Рокэ с лёгкой насмешкой — привычной, успокаивающей. — Я думал, у тебя будет больше сомнений. Приятно удивлён. Валентин усмехнулся — горько, но искренне, — и на мгновение сжал пальцы Рокэ, прежде чем отпустить. — Вы научили меня не сомневаться, монсеньёр, — ответил он. Рокэ смотрел на него мгновение, затем его пальцы скользнули по щеке, стирая чужую кровь — и это прикосновение было таким нежным, таким интимным, что сердце снова пропустило удар. — Пошли, — сказал Рокэ, отстраняясь. — Нам нужно успеть до основной атаки. Внизу, в тумане, послышался топот — тысяча копыт била по каменистой дороге, земля задрожала. И в этот миг из тумана вырвались они. Демоны. Валентин видел это своими глазами и всё равно не мог поверить. Из белой мути вылетели огромные рогатые твари с горящими зелёными глазами, всадники без лиц, с огненными коронами на головах, за спинами развевались нетопыриные крылья из чёрной материи. Бакраны на своих козлах-исполинах — они мчались прямо на стену, оставляя след из огня и смерти. Валентин смотрел, и внутри поднимался ужас, но рядом стоял Рокэ, и лицо его было спокойно, будто он видел это сотни раз, будто сам создал этот ад. — Ну что, — сказал Рокэ с той ленивой усмешкой, — теперь понимаешь, почему я предлагал остаться в лагере? Там хотя бы козлы не летают. Валентин рассмеялся — коротко, почти истерично, — и страх отпустил, уступая место странному, почти безумному спокойствию. — Там слишком скучно, — ответил он, глядя в глаза Рокэ. — А я хочу быть там, где Вы. Рокэ смотрел мгновение, и в глазах мелькнуло тепло, почти боль — то, что он никому не показывал. Затем развернулся и подбежал к пушке — движения быстрые, точные, как у человека, делавшего это тысячи раз. — Наша очередь! — крикнул он, перекрывая грохот боя. — За мной! Валентин рванул за ним — земля уходит из-под ног, воздух тяжел от порохового дыма и криков. Рокэ развернул пушку, навёл на стену, где всё ещё сражались кагеты, поднёс фитиль. Грохнул выстрел — и стена взорвалась, тела взлетели, крики смешались с рёвом огня. Рокэ засмеялся — коротко, отрывисто, почти безумно, — и схватился за следующую пушку. Руки чёрные от пороха, глаза горят диким огнём. Валентин стоял рядом, подавая снаряды, чувствуя, как порох обжигает кожу, дым застилает глаза, кровь заливает руки. Вокруг горело, кричало, умирало — и Рокэ был в центре хаоса, как чёрная звезда, вокруг которой вращалась смерть. В какой-то момент Рокэ остановился, перевёл дух и посмотрел на Валентина. Лицо чёрное от копоти, глаза горят, пахнет потом, кровью и вином — терпким, горьким, привычным. — Иди ко мне, — сказал он низко, почти рыча, с той интонацией, которую Валентин слышал только наедине. Валентин шагнул — тело дрожит, сердце колотится, — и Рокэ схватил его за затылок, прижал к себе. Лбы соприкоснулись, и Валентин почувствовал, как альфа дрожит — не от страха, от дикой, необузданной силы, от ярости и боли, которые он сдерживал, чтобы не сойти с ума. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал Рокэ хрипло, почти безумно. — Знаешь, как трудно сосредоточиться, когда ты рядом, когда я знаю, что могу потерять тебя в любой миг? — Тогда не сосредотачивайся, — ответил Валентин, чувствуя, как тело отзывается на каждое слово, пальцы Рокэ впиваются в затылок, дыхание касается губ. — Просто делайте то, что умеете. Рокэ смотрел долгую минуту. В глазах мелькнуло что-то — страх, надежда, любовь. Затем он поцеловал его — яростно, почти грубо, будто хотел оставить след на губах, чтобы Валентин помнил этот миг, даже если они оба умрут сегодня. Отстранился — и глаза снова стали холодными, как лёд. — Всё! — крикнул он, отбрасывая фитиль. — Савиньяк, мы входим! Валентин не помнил, сколько прошло времени. Помнил только кровь — она была везде. На камнях, стенах, одежде, лице. Чувствовал её вкус на губах, запах в ноздрях, тяжесть на плечах. Он был весь в крови, и в этом не было ни страха, ни отвращения — только пустота. Он убивал, и это было правильно. Часть этого ада — и он не хотел из него выходить. Видел, как Рокэ пробивается к пушкам, как шпага находит цель за целью, как он уклоняется, как плащ развевается за спиной, словно крылья. Видел, как убивает — и в этом было что-то завораживающее. Не человек. Хищник. Ворон. И Валентин был рядом, и это было единственное место, где он хотел быть. В какой-то миг Валентин оказался отрезанным от своих. Вокруг только враги — их лица, крики, клинки, сверкающие в грязном свете. Сжал шпагу и рванул вперёд, не думая, только двигаясь, делая то, чему учил Рокэ. Клинок нашёл первую цель, вторую, третью. Чувствовал, как сталь вонзается в плоть, хрустят кости, тёплая кровь заливает руки. Но врагов было слишком много — наваливались волнами, и он с трудом удерживал натиск. Услышал крик. Не свой — чужой, но знакомый. Резкий, властный, перекрывающий шум битвы. Поднял голову — и увидел Рокэ. Альфа пробивался к нему через строй врагов, шпага сверкала как молния. Рядом — всего несколько человек: Эмиль, двое гвардейцев, но они сражались как демоны. А затем Рокэ был рядом. Спешился, и его шпага врезалась в кольцо врагов, круша всё на пути. Валентин видел, как бириссцы отступают, их лица искажает страх. А затем рука альфы легла на плечо — тёплая, родная, и внутри разлилось облегчение. — Живой? — спросил он, и голос был ровным, почти спокойным, но Валентин слышал ту же тревогу. — Живой, — ответил Валентин, чувствуя, как дрожат руки, как сердце колотится в горле. — Вы меня спасли, монсеньёр. — Ещё бы, — усмехнулся Рокэ, и в глазах мелькнула искра. — Кто меня ещё будет злить своими дурацкими шахматными партиями? Валентин усмехнулся в ответ — и внутри разлилось тепло, страх отступил, оставив странное, почти безумное спокойствие. — А куда я от Вас денусь, монсеньёр? Рокэ смотрел мгновение — и в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти болезненное. Затем его рука скользнула по щеке, стирая чужую кровь, — прикосновение нежное, интимное, от которого сердце пропустило удар. — Держись рядом, — сказал Рокэ низко, почти шёпотом. — Я не дам тебя убить. Никогда. Когда рассвет начал разгонять тьму, битва затихла. Барсовы Врата пали. Валентин стоял посреди крепости и смотрел на то, что осталось от неприступной цитадели. Стены пробиты, ворота разнесены, трупы повсюду — свои и чужие. Солдаты собирают раненых, догорают обломки, вороны уже кружат над полем, предвкушая пир. Рокэ стоял на вершине стены, глядя на долину. Лицо спокойно, будто он только что закончил обычную работу. Валентин подошёл, чувствуя, как ветер касается лица, принося запах вина, металла и смерти. — Ну что, — сказал Рокэ, не оборачиваясь. — Теперь понимаешь, почему я предлагал тебе остаться в лагере? — Понимаю, — ответил Валентин, останавливаясь рядом. — Но я не жалею. Никогда не пожалею, что пошёл с Вами. Рокэ повернулся. Глаза яркие, как пламя, догорающее внизу. Шагнул ближе, сокращая расстояние до минимума, и рука его скользнула по щеке Валентина — с нежностью, совершенно не похожей на того Рокэ, которого знали все. — Я тоже не жалею, — сказал он тихо, и в голосе не было насмешки. Он наклонился и поцеловал Валентина — медленно, глубоко, с нежностью, не похожей на его обычную манеру. В этом поцелуе было столько страха, надежды, того, что нельзя сказать вслух, — что у Валентина перехватило дыхание. — Иди, — сказал Рокэ, отстраняясь, и голос его снова стал ровным. — Нам нужно выступать через час. Мы идём на Дарамское поле. Валентин кивнул, чувствуя, как тепло рук Рокэ всё ещё горит на коже. Развернулся и пошёл. И в этот миг он знал: что бы ни случилось на Дарамском поле, они справятся. Потому что они вместе. И это было сильнее любой смерти.