Помни его, любя меня

Зной — это когда воздух становится плотным и тяжёлым, как одеяло, которое не сбросить; он проникает в лёгкие, обжигает горло, заставляет кожу гореть даже в тени, и в этом зное нет спасения, потому что он не просто жара — это когда само небо давит на плечи, а земля трескается от безысходности, высасывая силы и оставляя только сухую, колючую решимость, которая не знает пощады, но благоволит тем, кто готов гореть, но не сдаваться. Дарамское поле встретило их пылью и солнцем — бескрайней равниной, поросшей выгоревшей на солнце травой, над которой дрожал раскалённый воздух, превращая горизонт в зыбкое марево; редкие деревья стояли одиноко, отбрасывая скупые тени на пожухлую землю, и ветер, который дул с холмов, не приносил прохлады — только сухой, колючий жар, который обжигал кожу и заставлял лошадей беспокойно прясть ушами. Они шли всю ночь после взятия Барсовых Врат, не останавливаясь, не давая себе передышки, и теперь, когда солнце поднималось над полем, Валентин чувствовал, как каждая клетка его тела кричит от усталости, как веки тяжелеют с каждым шагом, как кости ломит от долгой дороги, но он не позволял себе закрыть глаза, потому что знал — если он сейчас остановится, если позволит себе хотя бы на мгновение забыться, он уже не сможет продолжать. Рядом, чуть впереди, ехал Рокэ — его спина была прямой, плечи расправлены, и только Валентин, знавший его так хорошо, видел, как напряжены его пальцы, сжимающие поводья, как едва заметно дрожит его челюсть, когда он смотрит вперёд, на эту бескрайнюю равнину, которая должна была стать либо их триумфом, либо их могилой; альфа не спал уже больше суток, но не показывал этого, и в его неподвижности было что-то от натянутой струны, от клинка перед ударом, от самого зноя, что дрожал над полем, обещая либо победу, либо смерть. Когда они вышли на поле, Валентин увидел их — армию Адгемара, которая стояла плотными рядами, и её знамёна колыхались на ветру, а солнце сверкало на доспехах и клинках, превращая вражеское войско в море стали и огня, море, которое готовилось поглотить их, и Валентин не пытался считать, потому что это было бесполезно — их было так много, что цифры теряли смысл, превращаясь в абстракцию, в понятие, которое не укладывалось в голове. Рокэ остановил Моро на небольшом возвышении и долго смотрел на вражеское войско через зрительную трубу — его лицо было спокойным, пугающе спокойным, как будто перед ним была не армия, а шахматная доска, и его синие, как сапфиры, глаза двигались, просчитывая ходы, оценивая позиции, находя те слабые места, которые могли стать ключом к победе; Валентин подъехал ближе, вставая рядом с ним, и знал, что их мало, что они идут на верную смерть, что шансов почти нет, но он также знал, что Рокэ знает это — и всё равно ведёт их вперёд. — Монсеньёр, — тихо сказал Валентин, чтобы никто из посторонних не услышал, и в голосе его слышалась та особенная, сдержанная тревога, которая появлялась у него, когда он говорил о том, что нельзя было говорить вслух, — у нас шесть с половиной тысяч против... против всего этого. Это безумие. Рокэ опустил трубу и посмотрел на него — синие, как сапфиры, глаза сверкнули в солнечном свете, и на губах заиграла та самая лёгкая усмешка, которую Валентин знал так хорошо, ту самую, которая появлялась у альфы в самые опасные моменты, когда он был на грани между жизнью и смертью и знал это. — Безумие? — переспросил Рокэ, и в его голосе послышалась ленивая насмешка, смешанная с той особенной, холодной уверенностью, которая была ему так свойственна. — Возможно. Но я не знаю другого способа выиграть войну за один день. Вы, юноша, слишком много думаете о цифрах. Войну выигрывают не числом, а умом. Или Вы сомневаетесь в моём уме? Валентин покачал головой, чувствуя, как внутри разливается тепло от этой грубой шутки, от того, как легко Рокэ умел разряжать напряжение, даже стоя на краю пропасти. — Я не сомневаюсь в Вас, монсеньёр, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Я просто… беспокоюсь. Рокэ на мгновение задержал на нём взгляд, и в этом взгляде было что-то тёплое, почти уязвимое — то, что он никогда не показывал никому, кроме Валентина, — а затем он отвернулся и посмотрел на поле, и голос его стал ровным, почти будничным, словно они обсуждали не предстоящую битву, а погоду. — Беспокоиться — это полезно, — сказал он. — Беспокойство заставляет думать. Но сейчас не время для беспокойства. Сейчас время для действия. Вы готовы? — Я всегда готов, монсеньёр, — ответил Валентин, и его голос был твёрже, чем он чувствовал себя, потому что он знал, что должен быть сильным, должен быть рядом, должен не дать Рокэ увидеть свой страх. Рокэ усмехнулся — коротко, почти неслышно, — и его рука на мгновение коснулась плеча Валентина, короткое, почти незаметное прикосновение, которое было теплее любых слов, а затем его голос снова стал командным, обращаясь уже к стоявшим рядом офицерам: — Господа, прошу о законах забыть. Что Лис может нам противопоставить, кроме численного превосходства? Да ничего! Солнце поднималось всё выше, и зной становился невыносимым — воздух дрожал над полем, и пыль стояла в воздухе, оседая на одежде и липко скрипя на зубах, и Валентин стоял рядом с Рокэ, глядя на вражеские ряды, и чувствовал, как внутри него поднимается странное, почти болезненное спокойствие, потому что он не знал, что будет через час, но он знал, что он там, где должен быть, — рядом с Рокэ, и это было единственное, что имело значение. А потом из-за холма вылетели они. Валентин не поверил своим глазам — сначала он увидел сверкание, десятки, сотни солнечных зайчиков, которые плясали на доспехах и сбруе, а затем он разглядел и самих всадников, которые неслись по полю на полукровках, и их кони были увешаны золотом — кагетскими коронами, браслетами, амулетами, подвесками, захваченными в Барсовых Вратах, — и на головах самих всадников сверкали те же короны, казарские венцы, сдвинутые набекрень, поблёскивающие на солнце, делая их похожими на ожившие сокровищницы, на демонов, пришедших посмеяться над своими врагами; за их спинами развевались плащи, и ветер играл с лентами, вплетёнными в гривы коней, и они были прекрасны, эти всадники в золоте, с коронами на головах, с наглыми улыбками на лицах. Это были бакраны и таможенники Шеманталя — они неслись прямо на вражеские ряды, кружили, дразнили, и их голоса, когда они заговорили, были слышны даже на расстоянии пистолетного выстрела, и Валентин слышал их крики — издевательские, наглые, которые были такими оскорбительными, что даже у него перехватывало дыхание: — Эй, вы, бараньи! Может, хватит за драных кошек прятаться? Выходите. Поблазните! Валентин услышал, как кто-то из офицеров рядом с Рокэ тихо выругался — то ли от восхищения, то ли от ужаса, — но Рокэ стоял неподвижно, и на его губах играла лёгкая, почти довольная улыбка, когда он смотрел на своих всадников, как на любимых учеников, которые отлично выучили урок. — Не хотите золотишка? — кричал другой всадник, сверкая браслетами. — Нет? Вот сено они с радостью! — Зачем сено? Лучше дерьмо! — Вы до полудня дрыхнуть будете или как? — Может, Вас пощекотать? Мы можем! — Цута ута Бацута! — Подайте нам Вашего Лиса, мы его... скажем так, побреем! — И казаронов Ваших заодном! Ну зачем Вам их столько? На племя! — Сказал тоже! Кагеткам лучше с козлами, чем с кагетами! — Угу, но с кобылой лучше, чем с кагеткой! — Ваши цацки нашим коням больше к лицу, чем Вашим бабам! — БЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ! Всадники носились взад и вперёд, сверкая золотом, поднимая пыль, и их крики были такими издевательскими, такими наглыми, что даже у Валентина перехватывало дыхание — он смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается странное возбуждение, потому что это было безумие, это было оскорбление, которое нельзя было стерпеть, и враги его не стерпели. Валентин услышал, как в кагетских рядах поднялся рёв — сначала отдельные крики, потом общий, нарастающий гул, который перекрыл даже топот копыт, и казароны рвались вперёд, их кони били копытами, и всадники кричали, потрясая оружием, потому что они хотели крови, они хотели наказать наглецов, и Рокэ усмехнулся, и в его голосе послышалась та самая холодная сталь, которую Валентин знал так хорошо: — Клюнули, — сказал он, и в этом слове было столько удовлетворения, что Валентин почувствовал, как по спине пробегает холодок, когда он смотрел, как казароны бросаются вперёд — сначала передние ряды, потом те, кто стоял позади, — они теряли строй, смешивались, напирали друг на друга, и это был поток, который невозможно было остановить, а Рокэ смотрел на это с холодным, расчётливым спокойствием и поднял руку, и его голос, когда он заговорил, был ровным, почти будничным: — Пехота — в каре. Артиллерия — к бою. Ждём сигнала. Валентин стоял рядом, чувствуя, как его сердце бьётся всё быстрее, и смотрел, как талигойские солдаты занимают позиции, как мушкетёры готовятся к залпу, как пушки наводятся на врага, и всё было выверено и просчитано ещё ночью, а казароны приближались, и их было так много, что земля дрожала под их копытами, но Рокэ стоял неподвижно, и на его лице не было ни страха, ни сомнения, только та особенная, холодная сосредоточенность, которая появлялась у него перед решающим ударом. — Огонь, — сказал он, и его голос был тихим, как выдох. Грохнул первый залп. И начался ад. Валентин не помнил, сколько времени прошло — он помнил только, что сражался, что его шпага находила цель за целью, что кровь заливала его руки, и он помнил, как бириссцы наваливались на него, как он с трудом удерживал их натиск, как страх накрывал его холодной волной, и он не помнил, как оказался отрезанным от своих, потому что вокруг были только враги — их лица, их крики, их клинки, сверкающие в грязном свете, — и он сжал шпагу, чувствуя, как руки дрожат от напряжения, и знал, что не сможет удержать их всех, потому что их было слишком много, а он был один. Он услышал крик — не свой, чужой, но знакомый, — и узнал этот голос, резкий, властный, перекрывающий шум битвы, и он поднял голову и увидел Рокэ, который пробивался к нему через строй врагов, и его шпага сверкала в грязном свете, как молния, и голос его перекрыл грохот боя: — Держись! Валентин рванул вперёд, делая то, чему учил его Рокэ: двигаться, уклоняться, бить, — и его клинок нашёл первую цель, потом вторую, третью, но врагов было слишком много, они наваливались на него, как волны, и он с трудом удерживал их натиск, а затем Рокэ был рядом, его шпага врезалась в кольцо врагов, круша всё на своём пути, и Валентин видел, как бириссцы отступают перед ним, как их лица искажаются от страха, а затем альфа был рядом, и его рука легла на плечо Валентина. — Ты цел? — спросил Рокэ, и его голос был ровным, почти спокойным, но Валентин слышал в нём ту же тревогу, которую чувствовал сам. — Я… — начал Валентин, но не успел договорить, потому что увидел, как бириссец, выскочивший прямо перед Рокэ, поднимает мушкет, и он хотел крикнуть, предупредить его, но было слишком поздно — грохнул выстрел, пуля попала маршалу в грудь, и его швырнуло на Валентина, который подхватил его, едва не выронив шпагу, и в тот же миг увидел, как другой бириссец заносит саблю, целясь в голову Рокэ, но альфа, даже сквозь боль, успел вскинуть руку, закрывая голову, и лезвие скользнуло по его предплечью, остриём прочертив по лбу, брови и щеке кровавую полосу. Рокэ пошатнулся и упал, и Валентин опустился на колени рядом, чувствуя, как кровь пропитывает его рубашку, как она течёт по его пальцам, и он крикнул, и голос его сорвался на хрип: — Рокэ! Рокэ, не смей закрывать глаза! Он рванулся вперёд, пытаясь закрыть собой Рокэ, но бириссцы уже снова смыкали кольцо, и Валентин сражался с такой яростью, которой не знал за собой никогда, — он не думал, он просто делал то, чему учил его Рокэ: двигаться, уклоняться, бить, — и его шпага находила цель за целью, но врагов было слишком много, и он чувствовал, как силы покидают его, как руки немеют от напряжения, а потом он услышал крик — резкий, яростный, перекрывающий грохот боя, — и Эмиль Савиньяк вынырнул из дыма, и его шпага сверкала, как молния: — Назад! Назад, твари! Он врезался в строй врагов, и его шпага нашла первую цель, потом вторую, третью, и бириссцы дрогнули и начали отступать, а битва понемногу затихала, и только крики раненых нарушали тишину, которая казалась почти нереальной после этого ада. Валентин не помнил, как добрался до лагеря — он помнил только, как его оттащили от Рокэ, как он кричал, вырывался, как его держали чьи-то руки, а потом была палатка, врач, который осматривал его рану, но Валентин не чувствовал боли, потому что вся боль была там, за пологом, где Рокэ боролся за жизнь. Он сидел у входа в палатку Рокэ, прислонившись спиной к деревянному колышку, и смотрел на полог, за которым его любимый боролся за жизнь, и руки его дрожали, и он не мог их унять, и он слышал голоса лекарей, их приглушённые команды, но не разбирал слов, он только смотрел на полог и ждал, а гвардейцы стояли у входа, их лица были каменными, а руки — на эфесах шпаг, и Валентин видел их и ненавидел за то, что они стояли здесь, целые и невредимые, пока Рокэ умирал там, внутри. — Я должен его увидеть, — сказал он, и голос его сорвался, превратившись в хриплый шёпот, и он попытался встать, но ноги не слушались, потому что всё тело ломило от усталости и боли, и рана на плече, которую наспех перевязали, пульсировала тупой, ноющей болью, но он не обращал на неё внимания. Гвардеец шагнул вперёд, заслоняя вход, и его голос был твёрдым, как сталь: — Сюда нельзя. Лекари работают. Никого не пускают. Возвращайтесь в свою палатку, юноша. — Я не уйду! — Валентин заставил себя подняться, и каждый шаг давался ему с трудом, но он стоял перед гвардейцем, чувствуя, как слёзы текут по его щекам, и не пытался их скрыть, и голос его дрожал, срывался, и в нём слышалась такая отчаянная мольба, что даже каменное лицо гвардейца на мгновение дрогнуло. — Пожалуйста... я не могу ждать... я должен быть рядом с ним... Вы не понимаете... — Я понимаю, юноша, — сказал гвардеец, и его голос стал чуть мягче, но он покачал головой. — Но я не могу Вас пустить. Приказ есть приказ. Валентин смотрел на него, и в его глазах была такая боль, что гвардеец невольно отвернулся, и юноша сжал кулаки, и ногти впились в ладони, оставляя на уже перевязанной руке кровавые следы, и он чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное — отчаяние, ярость, безысходность, — и он не мог стоять здесь, не мог ждать, не мог ничего сделать, пока Рокэ был там, возможно, умирал. — Я не уйду, — повторил он, и его голос стал твёрже, хотя внутри всё дрожало. — Я буду стоять здесь, пока Вы не пустите меня. Я буду стоять здесь всю ночь, если понадобится. Гвардеец покачал головой, но ничего не сказал, и Валентин остался стоять, прислонившись к колышку, глядя на полог, и слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью и копотью, но он не вытирал их, он смотрел на палатку и ждал, пока не услышал шаги за спиной, и в следующее мгновение чья-то рука схватила его за здоровое плечо и резко развернула, и Валентин поднял глаза и увидел Эмиля, который был бледен как мел, его лицо покрыто копотью и засохшей кровью, глаза горели лихорадочным блеском, а губы были сжаты в тонкую линию, и он выглядел так, будто сам только что выбрался из ада, и в его взгляде была такая ярость, что Валентин невольно отшатнулся. — Ты! — сказал Эмиль, и голос его был резким, как удар хлыста, и он схватил Валентина за руку и потащил его в сторону, подальше от палатки, подальше от гвардейцев. — Ты! Валентин не сопротивлялся, он позволил Эмилю оттащить себя, и его ноги почти не слушались, и он смотрел на Савиньяка, и в его глазах был только страх, когда Эмиль крикнул, и голос его дрожал от ярости: — Я видел, как ты бросился к нему! Ты просто побежал, как дурак, оставляя его без защиты! Я видел, как он пытался прикрыть тебя своим телом, потому что ты не смотрел по сторонам! Ты не видел этого бириссца, который целился в тебя! А если бы Рокэ не заметил его, если бы он не закрыл тебя собой, ты бы сейчас лежал мёртвый! Ты понимаешь это?! Это ты во всём виноват! Ты! — Я знаю, — прошептал Валентин, и его голос сорвался на хрип, и он чувствовал, как слёзы хлынули из его глаз, и он не пытался их скрыть, потому что он стоял перед Эмилем, разбитый, напуганный, почти сломленный, и в его глазах была такая боль, что Савиньяк на мгновение замер. — Я знаю, что я виноват... это моя вина... я должен был быть внимательнее... Голос его дрогнул, и он не смог больше сдерживаться, и он смотрел на Эмиля, и его губы дрожали, когда он произносил слова, которые рвались из него: — Рокэ не умрёт? Скажи мне, что он не умрёт... Прошу тебя... Я не переживу, если он умрёт. Я не смогу жить без него. Я не хочу жить без него... Эмиль смотрел на него, и его лицо медленно менялось — гнев уходил из его глаз, уступая место чему-то другому, пониманию, усталости, почти жалости, — потому что он видел перед собой не просто оруженосца, он видел человека, который был готов умереть за Рокэ, человека, который был готов сойти с ума, если Рокэ умрёт, человека, который любил Рокэ так же сильно, как Эмиль когда-то любил его. — Тише, — сказал Эмиль, и его голос стал мягче, и он отпустил плечо Валентина и положил руку ему на затылок, как делал Рокэ, когда хотел успокоить. — Тише, мальчик. Он жив. Он дышит. Ему сделали перевязку, пуля прошла навылет. Он потерял много крови, но он жив. Валентин покачнулся, и Эмиль поддержал его, схватив за здоровое плечо, и юноша закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается облегчение — такое сильное, что у него подкосились ноги, — и слёзы текли по его лицу, но он больше не пытался их скрыть, и он не знал, что ещё сказать, он просто стоял, чувствуя, как Эмиль держит его, и думал только о том, что Рокэ жив. — Я поговорю с ними, — сказал Эмиль, разворачиваясь к палатке. — Подожди здесь. Я попрошу, чтобы тебя пустили, когда они закончат. Валентин кивнул, не в силах говорить, и Эмиль ушёл, а он остался стоять, глядя на полог палатки, за которым его любимый боролся за жизнь. Валентин уже не помнил, когда в последний раз спал — дни и ночи слились в одну бесконечную череду ожидания, и он сидел у койки Рокэ, чувствуя, как усталость тяжелеет в каждой клетке тела, как веки сами собой закрываются, стоит лишь на мгновение замереть, и он почти не ел, почти не пил, почти не двигался — только сжимал в своей ладони руку Рокэ и ждал, пока лекари приходили и уходили, меняли повязки, поили Рокэ отварами, проверяли пульс, и он слышал их разговоры — короткие, тихие, почти без эмоций, — о том, что пуля прошла навылет, что лёгкое и сердце не задето, что потеря крови была слишком велика, и теперь всё зависит от того, справится ли организм с раной, выдержит ли сам герцог. — Удивительная живучесть, — заметил один из лекарей, когда они вышли из палатки, и в голосе его слышалась смесь профессионального удивления и лёгкой тревоги. — Я таких пациентов за свою практику встречал считаные разы. Иной бы и часа не продержался с такой кровопотерей, а этот держится. Говорят, его сам Леворукий хранит. Или, быть может, кто-то иной, кому мы не находим имени. — Не стоит приписывать высшим силам то, что объясняется обычной человеческой выносливостью, — отозвался второй, и в голосе его послышалась сдержанная усмешка. — В конце концов, это Алва. Те, кто видел его в Альтхексе, рассказывают такое, что волосы встают дыбом. Неудивительно, что пуля не смогла его взять. Такие люди просто так не умирают. Валентин слушал их и молчал — он не задавал вопросов, он просто ждал, сжимая в ладони руку Рокэ, чувствуя, как под его пальцами пульс бьётся слабо, но упорно, и не позволяя себе думать о том, что будет, если этот пульс остановится; на второй день его начали прогонять, лекари говорили, что ему нужно отдыхать, что он сам едва держится на ногах, что его рана ещё не зажила, что он рискует заболеть, но Валентин не слушал, он сидел, прислонившись спиной к стенке палатки, и не двигался, и гвардейцы, дежурившие у входа, переглядывались, но не решались его тронуть, потому что они видели его лицо и понимали, что если оторвать его от Рокэ, он просто рухнет. На третий день у Валентина начала кружиться голова — мир вокруг стал зыбким, звуки отдалялись, сердце билось слишком медленно и слишком тяжело, — и он сжал руку Рокэ сильнее, чувствуя под пальцами его холодную кожу, и прошептал, в сотый, в тысячный раз: — Я здесь. Я рядом. Голос его сорвался, превратившись в хрип, и Валентин не заметил, как голова его опустилась на край койки, как веки сомкнулись, как сон, тяжёлый и безжалостный, накрыл его своей тяжестью, и он не заметил, как его пальцы разжались, как рука Рокэ выскользнула из его ладони. Он спал. Впервые за три дня.

***

Рокэ открыл глаза — свет свечей казался слишком ярким, и он зажмурился на мгновение, привыкая к нему, чувствуя, как в голове гудит, как тело тяжелое и чужое, и каждое движение отдаётся болью, и он чувствовал, как грудь стянута тугими повязками, как лицо саднит под тканью, которая закрывала половину его лица. Он повернул голову и увидел Валентина. Юноша лежал, уткнувшись лицом в край койки, его светлые волосы разметались по грубой ткани, дыхание его было ровным и глубоким — сном, в котором больше не было боли, — и одна рука Валентина безвольно свисала с койки, пальцы чуть касались пола, а другая, всё ещё сжатая в кулак, лежала рядом с рукой Рокэ, словно он пытался удержать её даже во сне. Рокэ смотрел на него и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди — там, где боль, там, где пуля, там, где кровь, — и он видел тени под глазами Валентина, его бледные щёки, запавшие скулы, влажные следы на ресницах, и понимал: этот мальчик не спал все три дня, он был здесь, он ждал, он не ушёл, даже когда его прогоняли, даже когда его собственное тело кричало от усталости. Рокэ медленно поднял руку и коснулся его волос — движение далось с трудом, каждый мускул болел, но он не мог остановиться, потому что он провёл пальцами по светлым прядям, чувствуя, как они мягкие и тёплые, как они скользят сквозь его пальцы, и Валентин не проснулся, он спал глубоко, тяжело, и Рокэ позволил себе ещё мгновение смотреть на него, чувствуя, как его сердце бьётся ровнее, спокойнее. — Ты здесь, — прошептал Рокэ, и голос его был хриплым, почти неслышным. — Ты всегда здесь. Он перевёл дыхание, чувствуя, как боль отдаётся в груди, и опустил руку, касаясь пальцами щеки Валентина — юноша не проснулся, но его дыхание чуть изменилось, и он повернул голову, инстинктивно прижимаясь к тёплой ладони, и Рокэ улыбнулся, слабо, почти незаметно, и в его глазах мелькнула та самая искра, которую Валентин видел только в самые интимные моменты, когда они оставались вдвоём, когда не было войны, не было крови, не было ничего, кроме них. — Я не умру, — сказал он тихо, и голос его дрогнул, потому что он знал, что это правда, и он знал, почему это правда. — Я не умру, потому что ты здесь. Он сжал пальцы Валентина, чувствуя, как его рука дрожит от напряжения, и в этот момент Валентин шевельнулся — инстинктивно, почти не осознавая, переплёл свои пальцы с пальцами Рокэ и притянул его руку к своей груди, и он дышал ровно и спокойно, и его ресницы чуть дрожали во сне, и Рокэ смотрел на это и чувствовал, как внутри него поднимается то самое чувство, которое он так долго прятал, которое боялся признать даже самому себе, и сейчас, глядя на спящего Валентина, он позволил себе ему поддаться, позволил себе чувствовать, позволил себе знать, что он не один. — Спи, — прошептал он, и голос его был мягче, чем он когда-либо позволял себе. — Я никуда не уйду.