Помни его, любя меня

Потоп — это когда вода перестаёт быть жизнью и становится смертью; она приходит не постепенно, не просясь, не предупреждая — она обрушивается, сметая всё, что стояло веками, и не оставляя после себя ничего, кроме грязи, камней и тишины, и в этой тишине слышно только, как бьётся твоё собственное сердце, потому что всё остальное уже молчит. Рокэ поднялся на ноги на восьмой день после ранения. Он вышел из палатки сам, без чьей-либо помощи, и Валентин, стоявший у входа с кружкой воды, замер, увидев его: альфа был бледен, повязки всё ещё скрывали половину лица и грудь, но в походке уже не чувствовалось той болезненной осторожности, что в первые дни, — он двигался медленно, но уверенно, как человек, привыкший не показывать слабости даже тогда, когда тело кричит о боли. Всё в нём оставалось прежним: прямая спина, чуть приподнятый подбородок; только тени под глазами залегли глубже, и пальцы, сжимавшие край плаща, чуть заметно дрожали. Валентин шагнул к нему, протягивая кружку. Рокэ взял её, задержав ладонь Валентина чуть дольше, чем было необходимо, и провёл большим пальцем по костяшкам — коротко, почти невесомо. — Ты выглядишь лучше, — сказал Валентин, и голос его дрогнул от облегчения. — Я чувствую себя лучше, — ответил Рокэ с привычной лёгкой усмешкой, хотя она звучала тише обычного. — Лекари говорят, я должен лежать ещё неделю. Но я не люблю слушать лекарей. — Я заметил. Рокэ не отпускал его руку — стоял, глядя на Валентина, слегка сжимая его пальцы, и в этом жесте было больше, чем в любых словах. — Ты всё ещё здесь, — сказал он. — Я думал, ты сбежишь, пока я спал. Решил, что со мной слишком много хлопот. — Я не сбегаю. Ты не избавишься от меня так легко. Рокэ усмехнулся — коротко, почти неслышно, — и наконец отпустил его руку, но сделал это так, будто не хотел. — Пойдём, — сказал он, и голос его стал ровнее. — Нам нужно поговорить. Наедине. Они отошли в сторону, подальше от палаток, где никто не мог их слышать. Утренний воздух был свежим и колким, ветер касался лиц, принося с собой запах гор и сухой травы. Рокэ остановился у большого камня, прислонился к нему и посмотрел на Валентина. — Мы не можем ждать, — сказал он серьёзно. — Вейзель хочет зимовать, но это значит, что Адгемар получит время собрать новые силы. Я не намерен давать ему эту возможность. Лис должен согласиться на мир сейчас. — Что ты задумал? — спросил Валентин, хотя уже знал ответ. Рокэ повернулся к нему — глаза блеснули в утреннем свете холодно, расчётливо, но в том, как он смотрел на Валентина, была та же теплота, что и минуту назад. — Они должны понять, что я могу стереть их с лица земли в любой момент, — сказал он, и в голосе его послышалась сталь. — Я уничтожу долину Биры. Целиком. Со всеми, кто там живёт. Это будет грязно и страшно, и после этого они будут бояться даже думать о том, чтобы пойти против меня. Валентин смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается холод. Он знал: Рокэ не шутит. Знал, что это будет жестоко. Но также знал, что не отступит. — Ты ведь понимаешь, — продолжил Рокэ, и голос его стал чуть тише, почти задумчивым, — что я не прошу тебя одобрять это. Я прошу тебя просто быть рядом. Потому что если ты уйдёшь, мне придётся делать это в одиночестве. А я, знаешь ли, начинаю привыкать к твоему обществу. Он усмехнулся — коротко, почти незаметно. — Я с тобой, — сказал Валентин, и голос его был твёрже, чем он чувствовал себя. — Что бы ты ни решил — я с тобой. Рокэ смотрел на него мгновение, затем шагнул ближе и коснулся пальцами его подбородка, заставляя поднять голову. — Тогда оставайся, — сказал он тихо. — И смотри. Они выехали к Барсовым Очам через два дня. Дорога была долгой и тяжёлой — Валентин ехал рядом с Рокэ, чувствуя, как ветер холодит лицо, как камни скользят под копытами, как воздух становится разреженным и холодным; Рокэ сидел в седле прямо, слишком прямо, будто боялся показать слабость, но Валентин видел, как он сжимает поводья, как дыхание становится глубже, когда он садится на Моро, и видел, как Рокэ время от времени бросает на него короткий взгляд — словно проверяет, здесь ли он. Они почти не говорили, но в том, как Рокэ касался руки Валентина, когда их лошади шли рядом, было больше, чем в любых словах: короткое прикосновение пальцев, лёгкое поглаживание — и снова тишина, и Валентин чувствовал тепло даже сквозь перчатки. Когда они подъехали к озеру, Валентин увидел его — чёрную воду, окружённую скалами, гладкую, как зеркало, отражавшую серое небо, холодное и безразличное. Рокэ остановил Моро и долго смотрел на воду, не двигаясь, не говоря ни слова, и Валентин подъехал ближе и остановился рядом. — Что ты видишь? — спросил он тихо. — Инструмент, — ответил Рокэ ровно. — То, что заставит Адгемара принять мои условия. Он повернулся к Валентину, и на губах его мелькнула усмешка. — Ты ещё можешь уйти, — сказал он, и в голосе его послышалась насмешка, но Валентин знал: это не шутка. — Я не буду держать тебя здесь. Хотя, — он сделал паузу, и глаза его сверкнули, — я бы предпочёл, чтобы ты остался. — Я останусь, — ответил Валентин спокойно. Рокэ смотрел на него мгновение, затем коротко усмехнулся и протянул руку. Валентин взял её, и Рокэ сжал его пальцы — крепко, почти болезненно, но в этом жесте было столько нежности, что сердце пропустило удар. — Тогда смотри, — сказал Рокэ тихо. — Смотри и запоминай. Вейзель ждал их у подножия скалы. Лицо генерала было напряжённым, руки дрожали, когда он говорил с Рокэ. — Монсеньёр, — сказал он глухо, — в долине живут люди. Вы не можете просто… — Могу, — перебил Рокэ холодно. — Штольни заложены? Вейзель смотрел на него — в глазах смесь ужаса и отчаяния, и Валентин невольно опустил голову. — Да, — сказал Вейзель, и голос его сорвался. — Всё готово. — Тогда исполняйте приказ. Вейзель опустил глаза и отошёл — его спина казалась сгорбленной и постаревшей. Рокэ повернулся к Валентину; лицо маршала было непроницаемым, но когда он посмотрел на омегу, в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, и он шагнул ближе и коснулся пальцами его щеки — коротко, почти невесомо. — Я уже говорил это сегодня, но ты всё ещё не обязан на это смотреть, — сказал он, и в голосе его послышалась усмешка. — Последнее предупреждение. — Я не уйду, — ответил Валентин, и его рука накрыла ладонь Рокэ. Рокэ усмехнулся, затем развернулся и подошёл к краю обрыва; внизу, в долине, текла Бира — маленькая, невинная река, дающая жизнь деревням и людям, — и которая должна была стать их смертью. — Зажигайте, — сказал Рокэ ровно, почти буднично. Грохнул взрыв. Земля дрогнула под ногами, Валентин пошатнулся, чувствуя, как вибрация проходит сквозь тело; камни с грохотом падали вниз, и вода — чёрная, мутная, злая — вырывалась из озера, как зверь, выпущенный из клетки, и неслась вниз, сметая всё на своём пути. Деревья ломались, как спички, их корни вырывались из земли, и они падали в бурлящую воду, исчезая в чёрной массе; дома исчезали под этой массой — сначала крыши, потом стены, — и Валентин видел, как люди выбегают из них, как бегут, но вода настигает, накрывает, забирает, и он слышал крики — он был уверен, что слышит их, — крики, захлёбывающиеся в грязи и камнях, прежде чем успеть прозвучать до конца. Он стоял рядом с Рокэ, чувствуя, как его рука ложится на плечо, сжимает его, — и в этом жесте была поддержка, сила, не требующая слов. Валентин не отворачивался. Он смотрел. — Ты видишь? — спросил Рокэ, и голос его был ровным, словно сейчас он одним махом не губил десятки жизней, а рассказывал о событиях вечера. — Это цена победы. Это цена мира. Валентин смотрел на него — на его профиль, на его глаза, холодно и отстранённо глядящие вниз. — Я вижу, — сказал он, и голос его был ровным, хотя внутри всё дрожало. Рокэ повернулся к нему, и взгляд его смягчился. — Ты держишься лучше, чем я ожидал, — сказал он. — Это хорошо. Они стояли на краю обрыва, глядя вниз, где вода продолжала свой путь — чёрная, безжалостная, — и в этой чёрной воде отражалось серое небо, холодное и равнодушное; но в том, что Рокэ стоял рядом и едва ощутимо касался его ладони, было что-то успокаивающее, держащее Валентина на той последней грани страха и реальности. Они вернулись в лагерь к вечеру. Никто из них не говорил о том, что произошло — слова были не нужны. Вечером, когда лагерь затих и только редкие костры горели между палатками, Рокэ позвал Валентина к себе. Они сидели в его личном шатре, освещённые тусклым светом свечи, и тишина между ними была густой, напряжённой. Рокэ сидел на походной койке, прислонившись спиной к сложенным одеялам, его лицо в свете свечей казалось бледным и усталым; Валентин сидел рядом — не напротив, а рядом, на краю койки, так что их плечи почти соприкасались. — Ты молчишь, — сказал Рокэ тихо. — А чем дольше ты молчишь, тем больше в твоей голове неправильных мыслей. — Я думаю... — ответил Валентин невпопад. — Это я заметил. О чём? Рокэ взял его руку и переплёл свои пальцы с его — движение было медленным, почти ленивым, и он поглаживал большим пальцем тонкое запястье, изучая напряжённое лицо Валентина. — О том, что я видел, — ответил Валентин, и он перевёл взгляд на Рокэ, медленно и судорожно выдыхая. — И о том, что я всё ещё здесь. Рокэ усмехнулся и сжал его пальцы крепче, поднося к своему лицу. — Это хорошо, — сказал он с лёгкой насмешкой. — Потому что я начинаю привыкать к тому, что ты рядом. И если ты уйдёшь, мне придётся искать нового оруженосца, а это так утомительно. Заново учить, заново привыкать к его имени... Валентин усмехнулся в ответ, но смешок вышел грустным. — Я не уйду. Ты не избавишься от меня так легко. Рокэ смотрел на него, и в его взгляде была та самая теплота, которую Валентин видел только когда они оставались вдвоём; он поднял руку и коснулся его щеки, провёл большим пальцем по скуле, по губам — коротко, почти невесомо, медленно обводя их по контуру. — Я и не собираюсь от тебя избавляться, — сказал он тихо, и в голосе не было привычной колкости. — Ты уже слишком много для меня значишь, чтобы я просто так тебя отпустил. Валентин прижался щекой к его ладони, чувствуя, как шершавая кожа касается лица, и закрыл глаза на мгновение, позволяя себе просто быть здесь, в этой тишине, где не было войны, не было смерти, не было той чёрной воды, что унесла сотни жизней. — Тебе было тяжело сегодня? — спросил Рокэ, и голос его был ровным, но в нём слышалась забота, которую он редко позволял себе показывать. — Мало кто из опытных солдат готов к такому зрелищу, а ты удивительно держался. Я до последнего хотел отослать тебя насильно. Валентин открыл глаза и посмотрел на него. Рокэ сидел напротив, бледный в свете свечи, и на его лице была та усталость, которую он позволял видеть только Валентину. — Тяжело, — признался Валентин тихо. — Не потому, что я не понимаю, зачем ты это сделал. Я понимаю. Я видел, как ты смотрел на эту воду, и я знаю, что ты не хотел этого. Но ты сделал это, потому что должен был. Потому что если не ты, то кто? Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями. — Мне было тяжело смотреть, как гибнут люди, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Даже если они враги. Я видел их лица. Видел, как они бегут. Среди них были женщины, дети, старики. И они умерли. Потому что так нужно было для победы. Рокэ слушал молча, не перебивая; его пальцы всё ещё лежали на щеке Валентина, и это прикосновение было тёплым и успокаивающим. — Ты думаешь, я не чувствую этого? — спросил Рокэ, и голос его был тихим, почти хриплым. — Ты думаешь, я не вижу их лиц? Я вижу. Я вижу их каждый раз, когда закрываю глаза. Но я делаю это, потому что кто-то должен. Потому что если я остановлюсь, если начну сомневаться, всё, что мы сделали, будет напрасно. Тогда они умрут снова. И ещё тысячи умрут после них. Я не могу этого допустить. Он замолчал, и его пальцы скользнули по щеке Валентина, задержались на линии челюсти, плавно спустились к плечу, едва сжимая. — Ты был прав, — сказал он, и в голосе его послышалась горечь, которую он редко показывал. — Это остаётся с нами. Это остаётся со мной. Я знаю, что когда-нибудь мне придётся за это ответить. Но сейчас я делаю то, что должен своему Королю. И я хочу, чтобы ты знал: я не жалею, что ты был рядом. Даже если это было тяжело. Даже если ты увидел то, что не сможешь забыть. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его пальцы сжимают руку Рокэ в ответ. — И я не жалею, — сказал он, и голос его был твёрдым. — Я понимал, куда иду, пускай и не понимал масштаба. А ещё я понимаю: если я с тобой дольше, чем на три года службы, я буду видеть это чаще и знать об этом больше. И раз наш выбор пал друг на друга — нужно к этому привыкать. Дорога к горе Бакра заняла три дня. Валентин почти не говорил с Рокэ в пути — только короткие фразы, только взгляды, в которых читалось напряжение, — но когда их лошади шли рядом, Рокэ иногда касался его руки, и в этом прикосновении было больше, чем в любых словах. Воздух здесь был другим — сухим, колючим, с привкусом пыли и старого камня; горы стояли серые и безжизненные, и только ветер гулял по ущельям, разнося запах гари и чего-то ещё — горького, терпкого, почти неуловимого. Когда они подъехали к месту переговоров, Валентин увидел их: бакраны — сухие, смуглые, в грубых шкурах, с козлиными головами на знамёнах, — стояли плотной стеной, и их глаза смотрели на приближающихся талигойцев с холодной настороженностью. Посреди поляны, на небольшом возвышении, стоял чёрный каменный алтарь — гладкий, как зеркало, отполированный веками и ветрами, — и вокруг него были вкопаны шесты с козлиными черепами, украшенными чёрными и красными лентами; они трепетали на ветру, и в этом трепете было что-то древнее, почти живое. Валентин держался за плечом Рокэ, как тень, стоя чуть позади, когда бакранский король — Бакна Первый, сухопарый старик с морщинистым лицом и седой бородой — заговорил; его голос был низким и гортанным, и он говорил на талигойском с сильным, певучим акцентом. — Мой народ много и долго терпел, — начал король, и каждое слово падало в тишину тяжёлое и неумолимое. — И виновны в этом бириссимские кошки и кагетские иззарги. Но пришёл наш день, и Великий Бакра указал нам путь к победе. Он говорил о землях, о праве, о крови, пролитой веками, но Валентин почти не слушал — он смотрел на пленника, которого привели талигойцы, на Робера Эпинэ, человека в чёрном, с бледным лицом и сжатыми губами; тот держался прямо, даже со связанными руками, и в его глазах не было страха — только гордая пустота, которая появляется у людей, уже принявших свою судьбу. Ветер стих, когда бакранский жрец — старая женщина с коричневым, морщинистым лицом и кустистыми чёрно-седыми бровями — вышла вперёд; в руках она держала плод абехо — красный, круглый, похожий на яблоко, — и подошла к Эпинэ и положила плод ему на голову, и тот не шевельнулся. — Обвиненному на голову кладут плод, — сказал король, и голос его звучал ровно. — Обвинитель должен его сбить. Он может быть лучшим стрелком и не желать убийства, но Бакра направит его руку, и он убьёт. Он может впервые взять в руки лук, но Бакра направит его руку, и он собьёт плод. Он повернулся к Рокэ, и Валентин почувствовал, как взгляды всех присутствующих устремляются на альфу. — Сын Ветров, ты — кровь Талига, и ты — обвинитель. Рокэ усмехнулся — коротко, почти незаметно, — и шагнул вперёд. — Я понял, — сказал он, и в голосе его слышалась та особая, ленивая усмешка. — Но я не стреляю из лука. Согласится ли Бакра на пистолет? Король на мгновение задумался, затем кивнул. — Смерть может принять любое обличье. Рокэ вынул пистолет; ветер снова поднялся, играя с его волосами, и Валентин видел, как он прищурился, глядя на плод, лежащий на голове Эпинэ. — Робер, — сказал он, и голос его был почти любезным, — молитесь Создателю, чтоб Бакра рассудил по справедливости и покарал истинного виновника. Он поднял пистолет; Валентин замер, чувствуя, как его дыхание перехватывает, и всё вокруг словно замедлилось — ветер, голоса, даже птицы, кружившие в небе. А потом Рокэ опустил руку, сделал шаг в сторону — ленивый, почти танцевальный, — и перебросил пистолет из правой руки в левую; движение было небрежным, почти невесомым, и Валентин видел, как Эпинэ зажмурился, и ветер стих, и в наступившей тишине слышно было только, как трепещут ленты на козлиных черепах. — Да свершится чья-нибудь воля, — произнёс Рокэ. Грянул выстрел. Валентин не видел, куда улетела пуля — он видел только, как Робер Эпинэ вздрогнул, как красный плод исчез с его головы, разбрызгивая сок, как капли упали на его лицо и одежду; он видел, как Эпинэ поднимает руку, касается щеки, смотрит на пальцы — и видит сок. Он жив. А потом Валентин услышал крик — он повернул голову и увидел, как Адгемар Кагетский медленно оседает на землю; его лицо было залито кровью, она заливала седые волосы, белый мех одежд, тонкие пальцы, судорожно сжимавшие воздух, — он был мёртв, даже не успев понять, что произошло. В наступившей тишине было слышно, как ветер играет с лентами на козлиных черепах, как где-то далеко капает вода, как бьётся сердце Валентина, отдаваясь в висках. Рокэ стоял неподвижно, опустив руку с пистолетом, и на его лице не было ни радости, ни торжества — только спокойствие, такое же, как когда он смотрел на шахматную доску, обдумывая следующий ход. Он коротко оглядел поле, затем развернулся и, не говоря ни слова, направился к лошадям. Валентин последовал за ним. Они вернулись в лагерь, когда солнце уже почти село. Рокэ вошёл в палатку первым, Валентин шагнул следом, чувствуя, как полог за его спиной мягко опускается, отрезая их от всего мира; здесь было тихо, свеча горела ровным, спокойным светом, и в этом свете лицо Рокэ казалось мягче, чем на поле. За пологом послышались голоса — кто-то проходил мимо, и до них донеслись обрывки разговора: — ...седунов и вовсе в нужнике перетопить надо было... а тут раз — и нету... — И не говори... Раз — нету армии, два — нету озера, три — нету Лиса! Голоса удалились. Рокэ усмехнулся — коротко, почти незаметно, — и покачал головой. — А Вы — поэт, Жан, — сказал он в пустоту. А затем повернулся к Валентину; в его глазах была та особая, тёплая усталость, которую он позволял себе показывать только когда они оставались вдвоём. — Ты видел всё, — сказал он, и голос его был тихим, почти неслышным. — И ты всё ещё здесь. Валентин шагнул ближе, глядя на Рокэ — на человека, который только что поставил точку в войне, — и не мог до конца понять, что чувствует. — Это была случайность? — спросил он, и голос его дрогнул. — Или ты знал, что так будет? Рокэ усмехнулся, взял со стола флягу с вином, сделал глоток и, не оборачиваясь, ответил ровно: — Я знал, что если стрелять в ягоду на голове одного человека, пуля может пройти дальше. Я знал, где стоит Адгемар. Я знал, что он не отступит. Я знал всё, кроме одного — попаду я в ягоду или нет. Но это была не моя заслуга. Это был суд. Бакра решил. Я просто нажал на спуск. Он повернулся к Валентину, и в его глазах не было тени сомнения — только холодная ясность, которая появлялась у него перед решающим ударом. — Ты хочешь спросить, жалею ли я, — сказал он, и это был не вопрос. — Ответ — нет. Адгемар был врагом короны. Он угрожал Талигу. Он не остановился бы. Я сделал то, что должен был сделать, чтобы война закончилась. Чтобы король мог спать спокойно. Чтобы мои солдаты вернулись домой. Он шагнул ближе, и его рука коснулась затылка Валентина — нежно, почти невесомо, притягивая его к себе. — Ты видел, кто я на самом деле, — сказал он тихо. — Ты видел всё. Потоп в долине Биры. Мёртвого Адгемара. И ты всё ещё здесь. Это всё, что мне нужно знать. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание постепенно становится ровнее; он не мог сказать, что понимает это, не мог сказать, что принимает это, но он знал, что это — правда. — Я не знаю, правильно ли это, — сказал он, и голос его был тихим, почти неслышным. — То, что ты делаешь. То, как ты это делаешь. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь с этим смириться. Но я знаю, что ты делаешь это не ради себя. Ты делаешь это ради короля. Ради Талига. Ради нас. Рокэ смотрел на него долгую минуту; в его глазах мелькнула та особая, тёплая искра, которую он позволял себе только с Валентином. — Это всё, что я прошу, — сказал он тихо. — Чтобы ты остался. Он наклонился и поцеловал его в лоб — мягко, почти невесомо, и Валентин чувствовал, как его дыхание становится ровнее. — Домой, — повторил Рокэ, и в его голосе слышалась та особая, ленивая усмешка, которую Валентин знал так хорошо. — Мы возвращаемся домой.