Помни его, любя меня

Оттепель — это когда осень нехотя отпускает своё, и холод, что казался вечным, вдруг отступает, обнажая землю, которая всё ещё помнит тепло; оттепель не приходит внезапно — она наступает постепенно, день за днём, и ты замечаешь её лишь тогда, когда ветер становится мягче, а воздух — тяжелее, и в этом медленном, почти незаметном таянии есть что-то большее, чем просто смена погоды, потому что оттепель не обещает весны, но она даёт надежду, и даже в самую долгую зиму есть момент, когда лёд трескается. Стоянка в Варасте длилась уже несколько дней — лагерь погрузился в ту особую, тягучую тишину, которая бывает только в ожидании дороги: солнце клонилось к закату всё раньше, и лишь редкие гонцы из Олларии нарушали однообразие, принося письма и вести из столицы; земля была сырой и холодной, воздух — чистым и колючим, как вино, которое Рокэ пил по вечерам у костра, глядя на огонь и думая о чём-то, что не произносил вслух. Но внутри палатки Валентина всё было иначе — воздух казался тяжёлым и тёплым, насыщенным его собственным, изменившимся запахом, той лёгкой, терпкой сладостью, которая поднималась от кожи, просачивалась сквозь одежду и заполняла пространство вокруг, делая его плотным и душным; тело наливалось тяжестью с каждым часом всё сильнее, и запахи становились острее, и Валентин с трудом сосредотачивался на простых вещах — проверка сбруи, чистка оружия, короткие разговоры с солдатами — всё требовало неимоверных усилий, потому что мысли то и дело ускользали в сторону, а взгляд сам собой находил Рокэ в любой части лагеря, стоило тому лишь появиться в поле зрения, и он старался держаться подальше, находить занятия в конюшне, в лесу за хворостом, лишь бы не чувствовать этот запах — вино, металл, терпкий гранат, — который проникал сквозь все преграды, заставляя сердце биться быстрее, а кожу покрываться мурашками. К исходу второго дня он понял, что больше не может прятаться: лихорадочный жар, поднимавшийся откуда-то изнутри, становился почти невыносимым, и он отправился к лекарю — не потому, что надеялся на чудо, а потому что должен был сделать хоть что-то, чтобы не сойти с ума от этого нарастающего, неумолимого зова собственного тела. Старый армейский лекарь, сухой и морщинистый, выслушал его молча, с каменным выражением лица, словно видел подобное сотню раз; он протянул Валентину небольшой холщовый мешочек с горько пахнущими травами и сказал, что отвар немного приглушит запах и снизит жар, но полностью проблему не решит — в армии редко встречаются омеги, и запасы не рассчитаны на такие случаи, и что его тело делает то, что должно, и если рядом есть альфа, который ему небезразличен, лучше не пытаться справляться в одиночку, потому что это может быть опасно. Валентин взял мешочек, кивнул и вышел, чувствуя, как холодный вечерний воздух касается разгорячённого лица; отвар почти не помогал — только немного притуплял остроту ощущений, — и к концу того же дня он уже начал всерьёз опасаться, что не сможет дотянуть до окончания течки, не выдав себя перед теми, перед кем не хотел бы: альфы в лагере начали оборачиваться на него чаще, их взгляды становились более пристальными, и кожа покрывалась мурашками всякий раз, когда кто-то из них проходил слишком близко. Вечером того же дня Валентин сидел у костра, безучастно глядя на огонь, когда почувствовал знакомое присутствие за спиной раньше, чем услышал шаги; запах вина, металла и граната ударил в ноздри, и он замер, чувствуя, как тело отзывается на этот запах помимо воли, как сердце начинает биться быстрее, а по позвоночнику пробегает горячая дрожь, и он вскочил, не оборачиваясь, и почти побежал в сторону конюшни, на ходу бормоча что-то про то, что нужно проверить Коршуна. Но Рокэ был быстрее — его рука схватила Валентина за локоть и развернула к себе, и Валентин оказался стоящим прямо перед ним, чувствуя, как лицо заливается краской, а тело дрожит от близости, одновременно желанной и невыносимой. — Что происходит? — спросил Рокэ, и голос его был тих, но твёрд; синие, как сапфиры, глаза смотрели на Валентина с той смесью тревоги и понимания, которую он не мог спутать ни с чем. — Ты избегаешь меня уже два дня. Ты даже смотреть на меня перестал. Валентин открыл рот, чтобы ответить, но Рокэ, не дожидаясь, шагнул ближе, его ноздри расширились — он втянул воздух, и глаза потемнели, и Валентин увидел, как что-то изменилось в его лице, как пальцы, сжимавшие локоть, стали жёстче. — Ты ходил к лекарю? — спросил Рокэ, и это был не вопрос, а утверждение, произнесённое с той интонацией, которая не терпела лжи. — Я чувствую запах трав. Валентин выдохнул, чувствуя, как внутри поднимается волна жара. — Да, — признался он, и голос его был хриплым. — Он дал мне отвар. Но он почти не помогает. Рокэ смотрел на него долгую минуту — Валентин видел, как он борется с собой, как сжимаются его челюсти, как дыхание становится глубже, как он пытается взять себя в руки, чувствуя запах своего омеги в таком состоянии. — Я отведу тебя в свою палатку, — сказал Рокэ, и голос его был низким, почти рычащим, но в нём звучала сталь, не терпящая возражений. — Тебе нельзя оставаться здесь. Не в таком состоянии. Валентин хотел возразить, но слова застряли в горле; он просто кивнул, чувствуя, как тело предательски тянется к Рокэ, как пальцы сами собой сжимают ткань его рубашки, чтобы не упасть. Рокэ обнял его за плечи — не жёстко, но крепко, — и повёл через лагерь к своей палатке, закрывая от чужих взглядов; Валентин чувствовал, как тело дрожит от близости, как дыхание сбивается, как жар внутри становится почти невыносимым. --- В палатке было тихо и тепло; свеча горела ровным, дрожащим светом, отбрасывая на стены мягкие тени, и Валентин стоял у входа, чувствуя, как полог за спиной отрезает их от всего мира — от лагеря, от войны, от холода, от всех этих дней напряжения и ожидания, — и внутри было тихо, и эта тишина казалась почти оглушительной. Рокэ стоял рядом, но не касался его; он ждал, и в этом ожидании было столько терпения, что Валентин чувствовал, как дыхание постепенно выравнивается, как дрожь, сотрясавшая тело, начинает утихать. — Ты помнишь, что я обещал тебе в ту ночь? — спросил Рокэ, и голос его был тих, почти невесом. Валентин кивнул. — Ты сказал, что будешь ждать, — ответил он, и голос его дрогнул. — Что я могу остановиться в любой момент. Рокэ шагнул ближе, и его рука коснулась щеки Валентина — мягко, почти невесомо; пальцы скользнули по скуле, по краю челюсти, и Валентин чувствовал, как кожа горит под этим прикосновением. — Именно, — сказал Рокэ, и голос его был мягок, почти нежен. — Я держу своё слово. Если ты скажешь «нет» — я остановлюсь. Если скажешь «подожди» — я буду ждать. И я хочу, чтобы ты знал: для меня это не просто близость, Валентин. Валентин смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается волна тепла. — Я никогда не делал этого, — признался он, и голос его дрогнул. — Я боюсь, что сделаю что-то не так. Что не оправдаю твоих ожиданий. Рокэ наклонился, и его губы коснулись лба Валентина — мягко, почти невесомо. — Ты думаешь, я жду от тебя чего-то? — спросил Рокэ, и голос его был тёплым, почти ласковым. — Ты думаешь, я буду сравнивать тебя с кем-то? Валентин, я ждал тебя не потому, что хотел кого-то, кто умеет. Я ждал тебя, потому что ты — это ты. И ты не можешь сделать ничего, что разочаровало бы меня. Я покажу тебе, если ты позволишь. Я буду рядом, и тебе нечего бояться. Валентин смотрел на него, чувствуя, как слёзы подступают к глазам — не от боли, от облегчения. — Ты хочешь этого? — спросил Рокэ, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Ты хочешь этого, Валентин? — Я боюсь, что не выдержу, — прошептал Валентин, и голос его был прерывистым, срывающимся на хрип. Рокэ поднял голову; в свете свечи его глаза были почти чёрными — зрачки расширились, затопив синеву, — и он смотрел так, будто видел Валентина впервые. — Ты не можешь сделать ничего не так, — сказал он тихо, с той хрипотцой, от которой у Валентина по позвоночнику пробегала дрожь. — Ты должен только чувствовать. Довериться мне. Всё остальное — моя забота. Он сел на одеяло и потянул Валентина за собой, усаживая его к себе на колени — лицом к лицу, так близко, что их дыхания смешивались; Валентин чувствовал тепло тела Рокэ сквозь ткань, и от этого у него перехватывало дыхание. Пальцы Рокэ скользнули по вороту рубашки, и он начал расстёгивать пуговицы — медленно, словно снимал слои защиты; Валентин смотрел на его руки, на то, как они движутся с такой сосредоточенной нежностью, и его дыхание становилось всё более прерывистым. Когда последняя пуговица была расстёгнута, Рокэ осторожно сдвинул ткань с плеч Валентина; рубашка упала на одеяло, и Валентин остался сидеть перед ним — обнажённый до пояса, бледный в свете свечи, с тонкими ключицами и веснушками, разбегавшимися по плечам и груди. Рокэ замер; они сидели на одном уровне — колени к коленям, грудь к груди, — и он смотрел на Валентина не отрываясь, и его взгляд скользил по телу медленно, почти благоговейно: от шеи к плечам, от плеч к груди, от груди к животу, и он видел, как дрожит кожа Валентина, как его дыхание сбивается от каждого взгляда. Рокэ протянул руку и коснулся его плеча — кончиками пальцев, почти невесомо; пальцы скользнули по ключице, по груди, касаясь каждой веснушки, обводя их контуры, и Валентин чувствовал, как его кожа горит под этим прикосновением. — Ты прекрасен, — сказал Рокэ, и голос его был хриплым, почти неслышным. — Ты даже не представляешь, какой ты красивый. Он провёл ладонью по груди Валентина, чувствуя, как бьётся его сердце под пальцами — быстро, испуганно, нетерпеливо; его дыхание стало глубже, он наклонился вперёд, коснувшись лбом лба Валентина, и закрыл глаза на мгновение, вдыхая его запах. — Я чувствую тебя за десять шагов, — прошептал он в кожу, и голос его дрогнул. — Я не могу дышать, когда ты рядом. Валентин смотрел на него, чувствуя, как слёзы подступают к глазам; он протянул руку и коснулся лица Рокэ — кончиками пальцев, проводя по щеке, по краю челюсти, по губам, — и Рокэ перехватил его руку и прижал её к своим губам, целуя ладонь, запястье, то место, где бился пульс, медленно, с прикусом — осторожным, но достаточно сильным, чтобы Валентин вздрогнул и выдохнул. А затем он мягко, но настойчиво опустил Валентина на одеяло, укладывая его на спину, и сам навис сверху; его тело заслоняло свет свечи, и в темноте его глаза горели. Рокэ наклонился и поцеловал его — медленно, глубоко, с языком, который касался языка Валентина, пробовал его на вкус; Валентин чувствовал, как его тело тает под этим поцелуем, как его руки сами собой скользят по спине Рокэ, притягивая его ближе, и он слышал свой собственный стон, сорвавшийся с губ, и чувствовал, как Рокэ отвечает на него тихим, низким дыханием. Рокэ отстранился, чтобы снять с себя рубашку, и Валентин впервые увидел его тело в полной мере: плечи широкие, руки жилистые, с чёткими мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении; вдоль рёбер тянулся старый шрам, ещё один на предплечье, и розовый рубец на левом боку — там, где пуля оставила свой след всего несколько недель назад. Валентин протянул руку и коснулся его — неуверенно, кончиками пальцев, боясь причинить боль, — и Рокэ перехватил его запястье и прижал ладонь Валентина к своему животу, к горячей, живой коже, под которой билось сердце. — Я хочу чувствовать твои руки, — сказал он, и в голосе его не было просьбы — только тихое желание. — Я хочу, чтобы ты запомнил, как я выгляжу, когда ты касаешься меня. Валентин позволил себе: его пальцы скользнули по коже Рокэ — по мышцам пресса, напрягавшимся под его прикосновением, по шраму на боку, по ключицам, по плечам, — и он касался его, как исследуют незнакомую местность, и с каждым прикосновением его дыхание становилось всё более прерывистым, потому что Рокэ пах терпко, остро, с той ноткой граната и металла, которая сводила его с ума. Рокэ позволял ему изучать себя ровно столько, сколько нужно, а затем перехватил инициативу: его пальцы скользнули по груди Валентина, по животу, задержались на ремне штанов, и он смотрел на Валентина — спрашивая разрешения, не говоря ни слова, просто глядя в глаза. Валентин кивнул. Рокэ медленно расстегнул его штаны и стянул их, оставляя Валентина полностью обнажённым; теперь он лежал перед ним — бледный, дрожащий, с телом, которое ещё никогда не видели вот так, в полной мере, — и Рокэ смотрел на него, не отрываясь, и его взгляд скользил по тонким бёдрам, по выступающим тазовым костям, по всему, что было скрыто раньше. — Я представлял тебя таким, — сказал Рокэ, и голос его был низким, почти рычащим. — Я представлял тебя в своей палатке, в свете свечи. Я думал, что ты прекрасен. Но я не знал, насколько. Он наклонился и поцеловал его — не в губы, а в ключицу, в то место, где кожа была особенно тонкой; его губы двигались медленно, оставляя влажные следы, и Валентин чувствовал, как его дыхание сбивается на стоны, а язык Рокэ скользит по его коже, и он выгибался навстречу, вцепившись в его плечи, чувствуя, как внутри поднимается жар. Рокэ поднял голову на мгновение, и его дыхание было глубоким и рваным; он смотрел на Валентина так, будто тот был чем-то бесконечно ценным. — Я знал, — прошептал он, и голос его был низким, почти неразборчивым. — Я знал, каким ты будешь. Я чувствовал это. Он снова опустился ниже, и Валентин почувствовал его язык — теперь там, где он не ожидал, — скользящий, настойчивый, пробующий на вкус, изучающий; Валентин выгнулся, вцепившись в плечи Рокэ, и его дыхание сорвалось на крик. — Рокэ… — простонал он, и голос его сорвался. — Я… Я не могу… Рокэ поднял голову и посмотрел на него; его губы были влажными, глаза горели, и он не сказал ни слова, он просто смотрел — и Валентин понял всё без слов. — Можешь, — прошептал он, и голос его был низким. — Ты можешь. Я с тобой. Просто… отдайся этому. Он снова приник к нему, и Валентин почувствовал, как внутри всё сжимается, как жар достигает пика, как его тело выгибается, перестаёт принадлежать ему; он кончил с криком — негромким, но отчаянным, — чувствуя, как его тело сотрясается от судорог, а затем отпускает, оставляя его дрожащим. Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как его тело постепенно расслабляется; Рокэ медленно поднялся, и его пальцы скользнули по щеке Валентина, убирая прилипшие к лицу влажные пряди, и он смотрел на него — на раскрасневшееся лицо, на влажные от слёз глаза, на дрожащие губы, — и в его взгляде было столько нежности, что у Валентина перехватило дыхание. Рокэ наклонился и поцеловал его в лоб — мягко, почти невесомо, как целуют что-то бесконечно дорогое. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается; он видел возбуждение Рокэ — чувствовал его, — и его тело предательски отзывалось на это. — А ты? — спросил он, и голос его был хриплым, почти неслышным. — Я хочу… я хочу, чтобы ты тоже… Рокэ усмехнулся — тёмно, мягко, и его глаза блеснули. — Мы ещё не закончили, — сказал он, и в его голосе послышалась та самая лёгкая усмешка. — Это было только начало. Он снова навис над ним, и его пальцы скользнули по телу Валентина — по груди, по животу, по внутренней стороне бедра, — медленно, изучая, и Валентин чувствовал, как его тело снова начинает отзываться на эти прикосновения, как внутри поднимается новый жар. Рокэ подготовил его — медленно, осторожно, пальцами, чувствуя, как тело Валентина постепенно расслабляется, принимая его, и он двигался терпеливо, давая Валентину время привыкнуть. — Дыши, — шептал он, и голос его был почти невесомым. — Дыши, Валентин. Ты справляешься. Валентин чувствовал, как его тело становится влажным, как его собственный запах становится гуще; он знал, что Рокэ чувствует это — чувствует его, — и от этого внутри всё сжималось. Когда Рокэ убрал пальцы и накрыл его собой, Валентин почувствовал, как мир сузился до одного единственного ощущения — тяжести, тепла, полноты; Рокэ вошёл в него медленно, и Валентин чувствовал каждое движение, и он смотрел в глаза Рокэ, и в них не было ни тени насмешки, только сосредоточенная нежность, и Рокэ двигался плавно, ритмично, и Валентин чувствовал, как внутри разливается жар, как он заполняет его целиком. — Я с тобой, — прошептал Рокэ, и голос его был хриплым, почти неразборчивым. — Я здесь. Я рядом. Валентин чувствовал, как его дыхание сбивается, как его пальцы впиваются в плечи Рокэ, как его тело подаётся навстречу каждому движению; он слышал свой собственный стон — низкий, сорванный, — и чувствовал, как внутри нарастает жар, как он становится невыносимым. Рокэ ускорился, его дыхание стало глубже, и Валентин чувствовал, как его тело сотрясается от каждого толчка; он слышал, как Рокэ застонал — низко, почти рычаще, — и чувствовал, как он кончил внутри него, как его тело содрогается от судорог, и в этот момент Валентин почувствовал, как что-то меняется внутри него — как его тело принимает это, как оно открывается Рокэ, как оно принадлежит ему. --- Они лежали в тишине, прижимаясь друг к другу; Валентин чувствовал, как его тело успокаивается, как внутри разливается то самое, почти болезненное спокойствие, и он лежал на груди Рокэ, положив голову ему на плечо, и чувствовал, как его пальцы медленно гладят его спину, успокаивая, возвращая из того туманного, жаркого состояния. Валентин уткнулся носом в шею Рокэ, вдыхая его запах — вино, металл и терпкий гранат, — и чувствовал, как дыхание становится ровным, как тело расслабляется; внутри него всё ещё пульсировало ощущение присутствия Рокэ — тёплое, живое. Свеча почти догорела, свет стал тусклым и мягким, и в нём всё казалось почти нереальным — как сон, который вот-вот рассеется. — Я даже не представлял, — сказал Рокэ тихо, — что это может быть так. Валентин поднял голову, чтобы видеть его лицо. — Так как? — спросил он тихо. Рокэ вздохнул, и его пальцы медленно гладили спину Валентина. — Я думал, что уже не смогу доверять кому-то настолько, чтобы быть с ним таким, — сказал он, и голос его стал тише. — У меня было много… связей. Это было просто. И пусто. Я никогда не искал в этом ничего, кроме самого акта. Я думал, что так и должно быть. Что я не способен на что-то большее. Валентин молчал, чувствуя, как пальцы сжимают руку Рокэ; он видел, как тяжело даются Рокэ эти слова, как его пальцы замедлились, и он знал: если они продолжат этот разговор, Рокэ замкнётся. И он не хотел этого. Валентин поднял голову и усмехнулся — легко, почти дразняще. — Знаешь, — сказал он, — если бы мне кто-нибудь сказал год назад, что я буду лежать в палатке Первого Маршала, уткнувшись носом в его шею, я бы подумал, что он сошёл с ума. Рокэ замер на мгновение, а затем тихо рассмеялся — коротко, почти неслышно, но искренне; Валентин чувствовал, как его дыхание согревает кожу, как пальцы снова начинают гладить его спину. — И что бы ты сказал этому сумасшедшему? — спросил Рокэ, и голос его стал мягче. Валентин поднял голову, встретился с ним взглядом, и в его глазах был тот самый вызов; он улыбнулся и наклонился, касаясь его губ своими. Он поцеловал его — медленно, глубоко, чувствуя, как тело отзывается на каждое прикосновение; слова были не нужны, он просто хотел, чтобы Рокэ остался здесь, с ним, в этом моменте. Рокэ ответил на поцелуй, и его руки скользнули по телу Валентина, притягивая его ближе. Ночь была долгой. И она только начиналась. --- Утро пробивалось сквозь плотную ткань палатки мягким, молочным светом; Валентин просыпался медленно, чувствуя, как тело отзывается на каждое движение — оно было тяжёлым, ломило в непривычных местах, и он понимал, что это не боль, а та особенная истома, которая остаётся после долгой ночи; он лежал на груди Рокэ, прижимаясь к нему всем телом, и чувствовал, как его пальцы медленно гладят его спину, касаясь кожи с такой нежностью, что перехватывало дыхание. Он повернул голову и взглянул на своё плечо — там, где кожа была бледной, теперь алели следы поцелуев, оставленные Рокэ прошлой ночью, и это было странное чувство — видеть их на своей коже, знать, что они останутся с ним ещё на несколько дней; он уткнулся носом в шею Рокэ, вдыхая его запах, и чувствовал, как тело расслабляется, как внутри разливается тихое удовлетворение. Рокэ пошевелился, и Валентин услышал, как его дыхание стало глубже, как руки, обнимавшие его, притянули ближе. — Доброе утро, — сказал Рокэ, и голос его был хриплым со сна, с той лёгкой усмешкой, которую Валентин знал так хорошо. — Доброе утро, — ответил Валентин, и голос его был тихим, почти невесомым; он поднял голову и встретился взглядом с Рокэ, чувствуя, как сердце бьётся в унисон с его сердцем. Рокэ усмехнулся — мягко, почти незаметно, — и его пальцы скользнули по плечу Валентина, касаясь следов поцелуев. — Ты выглядишь… уставшим, — сказал он, и в голосе послышалась та самая лёгкая дразнящая нотка. — Я чувствую себя уставшим, — ответил Валентин, и в голосе его послышалась лёгкая усмешка. — Я не привык к таким ночам. Рокэ тихо рассмеялся — коротко, почти неслышно, — и притянул Валентина ближе, укрывая одеялом; Валентин чувствовал, как тело отзывается на каждое прикосновение, как внутри разливается тихое удовлетворение. — Я принесу нам завтрак, — сказал Рокэ, и голос его был мягким, почти нежным. — Оставайся здесь. Он поцеловал Валентина в макушку — коротко, почти невесомо, — и выбрался из-под одеяла, натягивая рубашку; Валентин смотрел на него, чувствуя, как пальцы сжимают одеяло, как дыхание становится ровным. Валентин лежал в тишине, чувствуя, как тело постепенно успокаивается; он слышал голоса за стенкой палатки — Рокэ говорил с кем-то тихо, но отчётливо, и Валентин прислушался, и сердце забилось быстрее, когда он разобрал слова: — Палатку оруженосца поставьте ближе к моей, — сказал Рокэ, и голос его был ровным, почти будничным. — Я хочу присматривать за ним. Распорядитель что-то ответил, но Валентин не разобрал слов; когда Рокэ вернулся в палатку, Валентин смотрел на него, чувствуя, как пальцы сжимают одеяло, и улыбнулся, встречаясь взглядом с Рокэ. — Я слышал, что ты сказал, — сказал он, и голос его был тихим, почти невесомым. Рокэ замер на мгновение, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление, смешанное с нежностью. — И что ты слышал? — спросил он, и голос его был мягким, почти нежным. — Что ты хочешь переставить мою палатку ближе к твоей, — ответил Валентин, и в голосе его послышалась лёгкая дразнящая нотка. — Это действительно так нужно? Рокэ усмехнулся — коротко, почти неслышно, — и подошёл к нему, опускаясь на край койки; его рука скользнула по плечу Валентина, касаясь кожи с такой нежностью, что у того перехватило дыхание. — Ты должен быть под моим присмотром, — сказал Рокэ, и в голосе его послышалась та самая лёгкая усмешка. — Это естественно — маршал хочет присматривать за своим оруженосцем. Валентин смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается тихое удовлетворение; он знал: Рокэ говорит это в шутку, но за этой шуткой стоит забота. — А если я скажу, что хочу, чтобы ты был под моим присмотром? — спросил Валентин, и в голосе его послышалась та самая дразнящая нотка. — Что тогда? Рокэ замер на мгновение, а затем тихо рассмеялся — коротко, почти неслышно, но искренне. — Тогда, — сказал Рокэ, и в голосе его послышалась та самая лёгкая усмешка, — мне придётся переставить свою палатку поближе к твоей. Это будет довольно неловко объяснять. Валентин рассмеялся в ответ — коротко, почти неслышно, — и прижался ближе к Рокэ, чувствуя, как его пальцы скользят по его спине; Рокэ притянул его ближе и поцеловал в лоб — мягко, почти невесомо, — и Валентин почувствовал, как тело отзывается на это прикосновение, как внутри разливается тихое удовлетворение. Они лежали в тишине, чувствуя, как дыхание постепенно выравнивается, как тела успокаиваются. Валентин знал: они пройдут через всё. Что бы ни случилось — они пройдут. Потому что они вместе.