Помни его, любя меня

Золотая осень — это когда мир умирает красиво; листья горят багрянцем и золотом, солнце льёт прощальный свет, и даже воздух становится сладким и тягучим, как мёд, прежде чем наступит зима, и в этой красоте есть что-то щемящее, потому что она не обещает вечности, но дарит мгновения, которые запоминаются навсегда; она улыбается тем, кто выжил, и шепчет тем, кто помнит. Оллария встретила их солнцем и цветами. Город, в котором Валентин прожил больше года, который успел стать ему домом, теперь утопал в багрянце и золоте; узкие улочки, по которым они ехали, были усыпаны лепестками роз — их бросали из окон, с балконов, из распахнутых дверей домов, — и цветы кружились в воздухе, смешиваясь с осенними листьями, а ветер разносил их по мостовой, устилая путь к Цитадели; знамёна трепетали на каждом углу — алые и золотые, с гербами Олларов и знаком Проэмперадора Варасты, — и балконы были украшены гирляндами из туевых ветвей и восковых цветов, чей сладкий, чуть горьковатый запах смешивался с ароматом увядающих роз и нагретой солнцем пылью. Толпы людей высыпали на улицы, кричали, махали платками, бросали цветы под копыта лошадей; это был триумф, которого не видели со времён Двадцатилетней войны, и Валентин, глядя на это море лиц, чувствовал, как внутри него поднимается странное, почти болезненное ощущение — будто он наблюдает за чем-то, что не имеет к нему отношения, и в то же время является его частью. Валентин ехал на Коршуне, чуть позади и слева от Рокэ; в руках его трепетал на ветру штандарт Проэмперадора Варасты — чёрный ворон на серебряном поле, вышитый золотыми нитями так искусно, что крылья птицы, казалось, двигались в такт дыханию ветра, — и теперь этот стяг знала вся Сагранна; от Варасты до Олларии, от гор до моря — везде узнавали чёрного ворона на серебре, и Валентин чувствовал, как ветер холодит его лицо, как солнце слепит глаза, как тысячи взглядов устремлены на них. Он не чувствовал страха — только гордость; гордость за то, что он был здесь, что был рядом с этим человеком, и руки его, сжимавшие древко штандарта, не дрожали; сердце билось ровно, спокойно, и только внутри, где-то глубоко, трепетала тихая, почти невесомая радость, которая не находила выхода, но согревала его изнутри; Коршун шёл ровно, не сбиваясь с шага, словно чувствуя торжественность момента, и конь нёс своего хозяина через ликующую столицу, а Валентин слышал, как его дыхание сливается с дыханием города, как каждый удар копыт отдаётся в груди тысяч людей, собравшихся на улицах. Рокэ ехал впереди на Моро — чёрном, как сама ночь, жеребце, который фыркал и косил лиловым глазом на толпу, словно оценивая её восторг; грива Моро струилась по ветру, и он шёл с той особенной, гордой статью, которая отличает коней, знающих, кого они несут; Рокэ был в чёрном маршальском камзоле, отороченном пеной аратских кружев, серебряные пуговицы тускло поблёскивали на солнце, а двуцветная лента — белая и синяя, цвета Олларов и Кэнэллоа, — пересекала его грудь; белый плащ с гербом Олларов струился за его спиной, и ветер играл с его краями, поднимая их, как крылья; на голове его была белая шляпа с чёрным пером, и тень от её полей падала на его лицо, делая черты ещё более острыми, ещё более хищными; он был великолепен, и Валентин смотрел на него и не мог наглядеться. — Ты видишь их? — спросил Рокэ, не оборачиваясь; голос его был ровным, почти ленивым, но Валентин слышал в нём ту особую, сдержанную усмешку, которую знал так хорошо. — Они счастливы. Они думают, что война закончена. — А это не так, монсеньёр? — отозвался Валентин, и в голосе его послышалась та же дразнящая нотка, которую Рокэ приучил его использовать. Рокэ усмехнулся — коротко, почти незаметно, — и голос его стал тише, почти невесомым, словно он говорил только для Валентина, сквозь шум толпы: — Война никогда не заканчивается. Она просто затихает на время. Но пусть они верят в победу. Это делает их счастливыми. Они въехали в Старый город, где их ждала Цитадель; Новый Дворец сиял огнями, хотя солнце ещё не село — тысячи свечей горели в высоких окнах, отражаясь в полированном мраморе стен, — и в распахнутых воротах стояла стража в парадных мундирах, их шпаги сверкали на солнце, как лезвия, омытые светом; на верхней галерее грянули трубы — высокий, пронзительный звук, который разнёсся над площадью, заставляя толпу затихнуть на мгновение, а затем взорваться новым криком, и Валентин увидел, как перед ними открываются двери Большого Тронного зала. Они шли по белому бархату, и каждый шаг утопал в мягкой ткани, оставляя лёгкие следы; Валентин держал штандарт так высоко, как только мог, чувствуя, как древко вибрирует от его собственного напряжения, и в зале было темно — только на возвышении горели свечи, и в их неровном, дрожащем свете лица присутствующих казались вырезанными из воска; они были как статуи, застывшие в ожидании, и только глаза двигались — оценивающие, любопытные, враждебные. Валентин видел короля Фердинанда — он сидел на троне, и его лицо было бледным, почти серым; он пытался улыбаться, но улыбка не доходила до глаз — они оставались холодными, настороженными, словно он не знал, радоваться победе или бояться того, кто эту победу принёс; рядом с ним сидела королева Катарина — холодная и церемонная, часть декораций, в которых разыгрывалась пьеса; её взгляд скользнул по Рокэ, но не задержался — только вежливое, пустое внимание, которое ничего не значило; кардинал сидел в кресле у стены, сложив руки на коленях, и наблюдал за ними, как паук за мухами; Валентин чувствовал его взгляд на себе — тяжёлый, оценивающий, — и внутри поднималось странное, холодное спокойствие; он не боялся; он был здесь; он был с Рокэ; и это было единственное, что имело значение. — Рокэ, герцог Алва, Проэмперадор Варасты, Первый маршал Талига, подойдите к нам! — провозгласил король, и его голос разнёсся по залу, отражаясь от высоких сводов и гаснув в тенях. Рокэ шагнул вперёд; его шаги были красивыми, упругими — он шёл так, словно это был не тронный зал, а поле боя, и он знал, что каждый его шаг виден и оценён; он опустился на колено перед троном и поднял голову, встречаясь взглядом со своим королём; его лицо было спокойным, почти бесстрастным; только в глубине синих, как сапфиры, глаз мелькнула тень — что-то, что Валентин не мог прочитать, но что чувствовал всем телом. — Мы, Фердинанд Второй, — сказал король, и голос его звенел от напряжения, — награждаем Рокэ Алву, герцога кэнеллийского и марикьярского, орденом Святой Октавии. Кардинал кивнул; две девушки в белых платьях — сёстры из какого-то монастыря, как понял Валентин по их строгим лицам и опущенным глазам, — поднесли к трону алую бархатную подушку, на которой лежала ослепительно сверкающая бриллиантовая звезда на синей ленте; свет свечей падал на неё, и она переливалась всеми оттенками синего и белого, как кусочек неба, пойманный в оправу; королева Катарина поднялась, спустилась по ступеням трона, взяла звезду; её пальцы дрожали — Валентин заметил это, хотя она старалась скрыть дрожь, — и она надела звезду на шею Рокэ, и лента мягко легла поверх чёрного камзола; жест был церемониальным, отточенным до автоматизма, — она делала то, что положено королеве, не больше и не меньше; никакого лишнего взгляда, никакой задержки, только холодная учтивость, которая так и осталась между ними чужой. Затем король поднялся; он шагнул вперёд, и его голос зазвенел торжественностью, которую он явно репетировал заранее, но которая всё равно звучала чуть фальшиво, как у актёра, играющего роль, которую он не до конца понимает: — Наш великий предок Франциск в память о крови, пролитой за него Первым маршалом Талига Рамиро Алвой, учредил ритуал вступления преемников Рамиро в должность... Мы даруем тебе и в твоём лице всему роду Алва право носить меч талигойских королей и назначаем тебя его хранителем! Фердинанд потянул из ножен висевший за троном древний клинок; он был тяжёлым — Валентин видел, как король напрягся, вытаскивая его, — и клинок был старым, с выщербленным лезвием и потускневшим эфесом, но в свете свечей он казался живым — он дышал историей, он помнил кровь, пролитую веками; король, тяжело ступая, потащил реликвию вниз к коленопреклонённому маршалу; Рокэ принял древнее оружие из монарших рук с почтительностью, и его пальцы, сомкнувшиеся на эфесе, были твёрдыми и уверенными; он поднял голову, и голос его, когда он заговорил, был твёрдым, как сталь: — Государь, моя кровь и моя жизнь принадлежат Талигу и его королю! Тишина повисла над залом; слышно было только, как дышат свечи, как где-то за окнами кричат птицы, как ветер играет с флагами на башнях; а затем — новый взрыв звуков: трубы, аплодисменты, голоса, сливающиеся в единый гул; Валентин стоял неподвижно, держа штандарт, и смотрел на Рокэ — на человека, который только что стал хранителем меча королей Талига; Рокэ поднялся, и его взгляд на мгновение встретился с взглядом Валентина; в этом взгляде было что-то — короткое, почти незаметное, но тёплое; как будто он говорил ему: «Я здесь. И я знаю, что ты здесь». Валентин не знал, что будет завтра; не знал, сколько ещё продлится их тишина; но он знал, что они вместе; и что это единственное, что имеет значение.

***

Они возвращались в особняк на улице Мимоз, когда это случилось. Улицы были почти пусты — народ разошёлся по домам после дня празднеств, и только редкие факелы горели вдоль мостовой, отбрасывая дрожащие тени на стены домов; тишина, наступившая после дня триумфа, казалась почти зловещей — слишком плотной, слишком настороженной, словно город затаил дыхание перед чем-то неизбежным. Рокэ ехал впереди на Моро, его спина была прямой, как всегда; белый плащ с гербом Олларов струился за его плечами, и даже в полумраке улиц он казался фигурой из легенды — чёрный силуэт на вороном коне, окружённый ореолом факельного света; Валентин держался чуть позади, на Коршуне, чувствуя, как усталость наваливается после дня церемоний и напряжения; плечо слегка ныло от долгого удержания штандарта, но он почти не замечал этого — только смотрел на спину Рокэ и думал о том, как странно возвращаться домой после победы. Коршун шёл ровно, не сбиваясь с шага, и Валентин уже начал расслабляться, позволяя себе просто дышать ночным воздухом, когда всё изменилось. Он не понял, что произошло, — только услышал звук; короткий, сухой треск, похожий на удар хлыста; увидел, как Моро шарахнулся в сторону, взвился на дыбы, заржал испуганно и зло; увидел, как Рокэ удержался в седле, как его рука метнулась к поясу, выхватывая пистолет; увидел вспышку второго выстрела на крыше дома напротив. А потом — странное, почти неуловимое движение; Коршун рванул вперёд, и Валентин подался в седле, словно пытаясь достать до чего-то, что было за его пределами; Рокэ выстрелил, и тело наёмника глухо стукнулось о мостовую; всё произошло за секунды; крик, топот, лязг оружия — улица взорвалась звуками; кто-то бежал, кто-то кричал «Света!», факелы заметались в темноте. Рокэ уже спрыгнул с коня и стоял над убитым, отдавая приказы; голос его был твёрдым и ровным, как всегда — он не позволял себе слабости, не сейчас, когда враг мог быть рядом: — Прочесать окрестности! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Найти, был ли у него сообщник! Голоса стражников, топот копыт, звон оружия — всё смешалось в единый гул; Рокэ говорил с Клаусом, отдавал распоряжения стражникам, и в этом шуме он едва расслышал свой голос: — Рокэ… Тихо. Почти беззвучно. Голос тонул в шуме, и Рокэ не обернулся. Он кивнул Клаусу, что-то отвечая на его доклад. — Рокэ… Снова. Тише. Это было похоже на шёпот, на звук, который можно было принять за ветер. Рокэ повернулся к стражнику, отдавая ему распоряжение. Внутри шевельнулось что-то беспокойное — едва уловимое, почти незаметное, но он отогнал его. Сейчас не время. Сейчас нужно держать всё под контролем. А потом он услышал ещё раз. Слабее. Почти неразличимо. — Рокэ… В этот раз что-то внутри него дрогнуло. Не просто беспокойство — что-то более глубокое, более древнее, что не подчинялось приказам и не слушалось голоса разума. Он замер на мгновение, чувствуя, как его пальцы, сжимавшие пистолет, холодеют. В голосе Валентина было что-то, чего он никогда не слышал прежде, — что-то, что прозвучало как мольба. Как прощание. Как тихий крик о помощи, который он, Рокэ, не услышал вовремя. Он резко обернулся. Всё вокруг словно замедлилось — свет факелов стал тусклее, звуки улицы приглушились, и только одно осталось ясным: Валентин, всё ещё сидящий в седле, но какой-то неестественно бледный, почти белый в дрожащем свете факелов; его глаза были полуприкрыты, и он смотрел на Рокэ — смотрел с той особенной, странной отстранённостью, которая появляется у людей, когда они уже не совсем здесь; губы его шевелились, но Рокэ не слышал слов; только видел, как они беззвучно произносят его имя — снова, снова, — и в этом беззвучном повторении было что-то, что заставило сердце Рокэ пропустить удар. Он увидел, как Валентин медленно, почти грациозно, начинает заваливаться в седле; как его пальцы разжимаются, как поводья выскальзывают из ослабевшей ладони; как его плечи опускаются, будто он несёт на них тяжесть всего мира, и эта тяжесть наконец сломала его. Он не понял, что произошло. Он не понял, почему Валентин так бледен. Почему его глаза такие пустые. Почему он смотрит на него с такой болью и тоской, словно прощается. Почему его губы беззвучно шепчут имя Рокэ, как заклинание, как последнее слово, которое он хочет произнести перед тем, как исчезнуть. А потом он увидел кровь. Она расплывалась на камзоле Валентина — тёмное, влажное пятно, которое становилось всё больше, всё ярче в свете факелов; она стекала по его боку, пропитывая ткань, капая на седло, на мостовую; она была везде — на его руках, на его одежде, на его лице, и Рокэ не понимал, как он мог не заметить её раньше. И Рокэ понял — пуля, которая должна была попасть в него, попала в Валентина. Валентин закрыл его собой. Валентин поймал пулю, предназначенную ему. Мир рухнул. Он не помнил, как оказался на земле; не помнил, как подхватил Валентина за мгновение до того, как тот ударился о мостовую; он помнил только, как его руки сжимают тело Валентина, как тёплая кровь пропитывает его одежду, как его сердце останавливается на мгновение, когда он видит, откуда течёт кровь. — Лекаря! — рявкнул он, и его голос сорвался на крик, которого никто никогда не слышал от него. — Лекаря! Быстро! Он сидел на мостовой, прижимая рану Валентина, и чувствовал, как время тянется бесконечно долго; его руки были в крови, пальцы скользили, и он не мог остановить её. — Держись, — сказал он, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Держись, Валентин. Только держись. Валентин слышал его сквозь шум в ушах; он чувствовал, как его тело становится всё тяжелее, как воздух уходит из лёгких, как мир начинает качаться перед глазами; он слышал, как Рокэ кричит, но голос его становился всё более далёким, всё более приглушённым; он чувствовал, как его держат, как его имя повторяют снова и снова, как пальцы сжимают его бок, пытаясь остановить кровь. И в этом была странная, почти невесомая тишина — как будто всё вокруг него замерло, и остались только руки Рокэ, его голос, его дыхание. — Я здесь, — слышал он сквозь шум. — Я здесь, Валентин. Слышишь? Я рядом. Только не закрывай глаза. Не смей закрывать глаза, слышишь? Он хотел ответить; хотел сказать, что слышит, что он здесь, что он в порядке; но тело не слушалось; веки тяжелели, и даже воздух, казалось, застревал в груди, не желая входить в лёгкие. — Лекаря! — снова закричал Рокэ, и теперь в его голосе слышалась не просто сталь — в нём была паника; настоящая, животная паника, которую Валентин никогда не слышал у Рокэ. — Сюда, быстро! Чьи-то руки подхватили его, понесли; он чувствовал, как его тело становится лёгким, почти невесомым, как темнота начинает затягивать его; он слышал шаги, крики, голоса — но всё это было далёким, словно доносилось из-под воды. И в этой темноте он услышал голос Рокэ — срывающийся, почти безумный: — Держись! Держись, Валентин! Умоляю! Он хотел ответить. Но не мог. И провалился в темноту.

***

А потом была тьма. И голоса, доносившиеся сквозь неё, как сквозь воду, — приглушённые, неразборчивые, но в них чувствовалось напряжение: — Рана глубокая, ох, глубокая… пуля застряла в ребре, Создатель милостивый, и вытащить её будет непросто. Нужно извлечь, иначе он истечёт кровью, а сил у него уже почти нет… — Тогда делайте что-то! Не стойте! Делайте! — голос Рокэ был хриплым, срывающимся, и в нём слышалась та же паника, что и на мостовой. — Тихо, тихо, монсеньёр, — голос лекаря стал мягче, почти успокаивающим, хотя в нём чувствовалась усталость и дрожь. — Я сделаю всё, что смогу, но Вы мне мешаете. Отойдите, дайте мне пространство. Я не дам ему уйти, клянусь Вам. Он молодой, он крепкий, он держится… но мне нужно, чтобы Вы не мешали. Валентин чувствовал, как его тело переносят, как чьи-то руки держат его, как боль пронзает бок, но всё это было далёким, почти нереальным; он не мог открыть глаза, не мог пошевелиться; только чувствовал, как его тело становится всё более лёгким, как воздух уходит из лёгких. И в этом полусне он услышал собственный голос — хриплый, чужой, почти незнакомый: — Я не дам тебе умереть. Он не знал, почему сказал это; не знал, кому это было адресовано; но слова вырвались сами, прежде чем он успел их осмыслить, и в этом было что-то важное — то, что он не мог объяснить, но что чувствовал всем телом. Он слышал, как голоса вокруг него затихают на мгновение, как кто-то задерживает дыхание; а потом снова — боль, резкая и острая, которая пронзает его бок, и затем — тишина. Он провалился в неё, как в воду, и уже не чувствовал ничего.

***

Рокэ стоял у стены, прислонившись к ней, и чувствовал, как его руки дрожат; он смотрел, как лекарь работает, как он разрезает камзол Валентина, как промывает рану, как его пальцы, в крови, пытаются добраться до пули; свечи горели ровно, отбрасывая тёплый свет на бледное лицо Валентина, и Рокэ видел каждую его черту — тени под глазами, бледные губы, влажные ресницы; он выглядел таким молодым, таким беззащитным, таким хрупким — совсем не похожим на того человека, который закрыл его собой. Он слышал, как лекарь бормочет что-то, как слуги подают инструменты, как Долорес тихо командует, подавая чистые тряпки; он слышал, как Валентин стонет, как его дыхание становится всё более поверхностным; и он чувствовал, как время тянется бесконечно долго — каждая секунда казалась вечностью, каждая минута — целой жизнью. Он не мог смотреть на кровь; не мог смотреть на то, как она течёт из раны Валентина, как она пропитывает простыни, как она стекает по его боку; он смотрел только на лицо Валентина — на его веки, которые дрожали, на его губы, которые шевелились, произнося что-то бессвязное, — и он молился — Создателю, Леворукому, любым силам, которые могли его услышать, — чтобы Валентин выжил; чтобы он остался с ним; чтобы он не ушёл, не забрал с собой ту часть жизни, которую Рокэ даже не знал, что имеет, пока не мог её потерять. Рокэ закрыл глаза на мгновение, чувствуя, как к горлу подступает тугой ком; он не знал, плачет он или нет; он знал только, что внутри него что-то разрывается — что-то, что он держал под контролем всю свою жизнь, что-то, чему он никогда не позволял выйти наружу. Он не плакал. Он никогда не плакал. Но сейчас он чувствовал, как его глаза жгут, как слёзы подступают к горлу, и он не мог их остановить. Наконец лекарь выпрямился; в его руке блеснула пуля — тёмная, мокрая от крови, с маленьким осколком кости, застрявшим в её головке. — Готово, — сказал он, и голос его дрожал от усталости, но в нём уже слышалось облегчение. — Пуля застряла в ребре, но я извлёк её, Создатель милостивый… Кость не сломана — только трещина, но это заживёт, дайте ему время. Он потерял много крови, слишком много… но он будет жить, будет жить, голубчик. Ему нужен покой, полный покой и тишина, и чтобы никто его не тревожил. Я оставлю мази, скажу, когда менять повязку… и, ради всего святого, пусть он спит. Ему нужно спать, чтобы заживать. Он вытер лоб тыльной стороной ладони, оставляя на коже красноватый след, и посмотрел на Рокэ с той особенной, почти отеческой теплотой, которая появляется у стариков даже к чужим людям. — Он крепкий, этот мальчик, — добавил он тише, почти шёпотом. — Очень крепкий. Я таких раненых видел — те, кто закрывает собой других, они редко уходят. Они держатся, пока есть за кого. А он держится. Берегите его, монсеньёр. Такие люди — редкость. Рокэ кивнул, не говоря ни слова; он смотрел на пулю в руке лекаря и чувствовал, как его дыхание становится ровнее; он не знал, что сказать; не знал, как благодарить; он просто стоял и смотрел, как лекарь кладёт пулю на столик, как слуги собирают инструменты, как Долорес вытирает руки о передник. — Спасибо, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Оставьте нас. Они ушли; лекарь, слуги, Долорес — все вышли, и дверь закрылась за ними; в комнате стало тихо, и Рокэ почувствовал, как тишина обволакивает его, как она заполняет пространство между ним и Валентином. Он подошёл к кровати и сел на край; взял руку Валентина, сжал её в своих ладонях; пальцы Валентина были холодными, и Рокэ чувствовал, как его собственные пальцы дрожат; он смотрел на его лицо — бледное, почти прозрачное в свете свечей, на его губы, которые всё ещё шевелились, повторяя слова, которые он сказал ему тогда, на поле боя. — Я здесь, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я здесь, Валентин. Я рядом. Он сжал его руку и прижал её к своим губам; пальцы Валентина были холодными, и Рокэ чувствовал, как его собственные пальцы дрожат; он чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как его сердце постепенно успокаивается. — Теперь мы квиты, — сказал он, и голос его дрогнул, но он заставил себя усмехнуться — На Дарамском поле ты держал меня, когда я терял сознание. Теперь я держу тебя. И знаешь, Валентин, я начинаю подозревать, что ты специально. Решил, что я слишком редко на тебя смотрю, и придумал вот такой способ привлечь внимание? Мог бы просто сказать, что хочешь, чтобы я раздел тебя. Это было бы проще и менее кроваво. Он сжал его руку, и пальцы его дрожали — он не мог их унять, как ни старался. Усмешка ещё держалась на губах, но глаза уже не слушались. В них была такая боль, которую даже он уже не мог скрыть. — Я люблю тебя, — сказал он, и его голос был хриплым, почти неслышным в тяжелой тишине спальни.