Помни его, любя меня

Безветрие — это когда воздух застывает, и мир замирает в ожидании; ни один лист не колышется, ни одна волна не бьётся о берег, и даже время течёт медленнее, чем обычно, потому что безветрие обманчиво — оно не приносит покоя, только тишину, в которой слишком громко звучит собственное сердце, и в этой тишине слышно всё, что было сказано и чего не успели сказать. Валентин очнулся на четвёртый день. Сначала он не понял, где находится, — комната была залита мягким, молочным светом, шторы раздвинуты, и осеннее солнце просачивалось сквозь высокое окно, отражаясь в пылинках, медленно кружащихся в неподвижном воздухе; голова была тяжёлой, тело — чужим, словно его набили песком, а в груди, под самым ребром, пульсировала глухая, тупая боль, поднимавшаяся до самого горла и мешавшая дышать; он попытался пошевелиться, но мышцы не слушались, и он хотел позвать кого-то, но в горле пересохло, и из него вырвался только хриплый, почти беззвучный выдох. — Тише, — раздалось рядом, и Валентин узнал голос раньше, чем открыл глаза. Он повернул голову — и увидел Рокэ. Тот сидел у кровати, низко опустив голову, и его пальцы медленно, почти машинально гладили руку Валентина, едва касаясь, словно он боялся причинить боль даже этим прикосновением; волосы его были растрёпаны, рубашка расстёгнута у ворота, и Валентин видел, как напряжены его плечи — он сидел так, будто нёс непомерную тяжесть и не знал, можно ли её сбросить; солнечный свет падал на его лицо, и тени от ресниц ложились на бледную кожу. — Ты здесь, — прошептал Валентин, и слова дались ему с трудом. Рокэ резко поднял голову — в его глазах мелькнуло что-то: облегчение, боль, надежда, — и он смотрел на Валентина так, будто не верил, что тот говорит с ним, будто боялся, что это сон; его пальцы замерли на руке Валентина, а затем он медленно сжал её, не сильно, почти невесомо. — Ну, если бы я ушёл, — сказал он, и в голосе его слышалась та самая лёгкая, колкая нотка, которую Валентин знал так хорошо, — пришлось бы искать нового оруженосца, а это, знаешь ли, утомительно. Заново учить, заново привыкать к его имени… и терпеть его глупые вопросы. Нет, благодарю покорно. Лучше уж сидеть здесь и смотреть, как ты дрыхнешь четвёртые сутки. Это куда менее хлопотно. Он сжал его руку крепче, и пальцы его дрожали — он не мог их унять, как ни старался. Усмешка ещё держалась на губах, но глаза уже не слушались. В них была такая боль, которую он не мог скрыть даже за самой пошлой шуткой. Валентин смотрел на него, чувствуя, как внутри разливается тепло; он узнавал эту защитную маску, этот цинизм, за которым Рокэ прятал свою уязвимость. Он попытался улыбнуться в ответ, но мышцы лица не слушались, и вышло только слабое, почти незаметное движение губ. Он опустил взгляд на свою руку — ту, что лежала поверх одеяла, — и увидел, что его пальцы почти не слушаются, когда он пытается их сжать. — Ты не спал всё это время? — спросил он, и голос его сорвался на хрип, каждое слово давалось с трудом. Рокэ усмехнулся — коротко, почти незаметно, и в его голосе послышалась та особая, усталая насмешка, которую Валентин слышал только когда Рокэ был на пределе: — Ты сидел рядом со мной в палатке три дня, помнишь? Держал меня за руку. Уверял, что я не умру. Я просто решил, что пора вернуть долг. К тому же, — он пожал плечами с той особенной, почти ленивой небрежностью, которая была ему так свойственна, — кто-то же должен был следить, чтобы ты не решил сбежать, пока я сплю. Валентин не отвел взгляда. Он видел, как дрожат его пальцы, как он пытается удержать эту лёгкость, хотя внутри у него всё разрывается. Он попытался приподняться на локтях, чтобы сесть, но сил не хватило — тело рухнуло обратно на подушки, и он выдохнул, чувствуя, как боль в груди пронзает его. Рокэ мгновенно оказался рядом, придерживая его за плечи, помогая опуститься обратно. — Я не сбегу, — сказал Валентин, и слова вырывались с одышкой. — Ты знаешь это. Ты просто не хочешь показывать, что боишься. Рокэ замер на мгновение. Затем его глаза сверкнули — той самой опасной, тёплой искрой, которую Валентин видел только когда они оставались вдвоём. Он медленно убрал руку с его плеча, но не отстранился. — Боюсь? — переспросил он, и его голос стал мягче, почти шёпотом. — Я боюсь, Валентин, что ты однажды поймёшь, что я не стою того, чтобы ради меня умирать. А потом ты перестанешь рисковать. И я останусь один. Снова. Он замолчал, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только хриплым дыханием Валентина и далёким шумом города за окном. Валентин чувствовал, как его рука, всё ещё лежащая поверх одеяла, медленно поднимается — он не контролировал её, она двигалась сама, словно ища опору. Пальцы нащупали край одеяла и сжали ткань с той слабой, почти детской силой, которая была ему сейчас доступна. — Я не уйду, — сказал он, и голос его дрожал, но в нём не было повторения — только уверенность, которая росла из глубины. — Ты не избавишься от меня так легко. Мне всё равно, что ты думаешь о своей цене. Это не тебе решать. Рокэ смотрел на него долго, и в его глазах была такая боль, которую он не мог скрыть даже за самой пошлой шуткой. А потом он улыбнулся — не цинично, а искренне, той улыбкой, которую Валентин видел только в самые редкие моменты. — Тогда мы квиты, — сказал он, и его голос стал почти невесомым. — Потому что я тоже не перестану закрывать тебя собой. И если ты решишь, что я этого не стою, мне придётся найти способ убедить тебя в обратном. Я всегда нахожу способ, когда дело касается тебя. Он усмехнулся — коротко, почти неслышно, но в этой усмешке была такая боль и нежность, что Валентин почувствовал, как его дыхание перехватывает. Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто сжал пальцы на ткани одеяла и закрыл глаза на мгновение, чувствуя, как Рокэ берёт его руку в свои, сжимает её — осторожно, почти благоговейно. — Я проголодался, — сказал он наконец, и голос его был хриплым, почти неслышным. — И мне холодно. Рокэ мягко рассмеялся — коротко, почти неслышно, и его пальцы погладили запястье Валентина. — Я принесу тебе поесть, — сказал он, и в голосе его слышалась та особая, тёплая усмешка, которую Валентин знал так хорошо. — И прикажу принести ещё одно одеяло. Ты же знаешь, я не умею ухаживать, но я умею приказывать слугам. Это почти то же самое. Он поднялся, поправляя рубашку, и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он обернулся, глядя на Валентина с той лёгкой, почти ленивой улыбкой, которая была ему так свойственна. — Что тебе принести? Что-то конкретное, или просто «всё, что есть»? Учитывая, что ты пролежал без еды несколько дней, у меня есть подозрение, что ты готов съесть даже то, что я обычно не предлагаю гостям. Валентин смотрел на него, чувствуя, как слабость разливается по телу, но в груди тепло. Он попытался улыбнуться — вышло слабо, но искренне. — Мне всё равно, — сказал он, и голос его был хриплым, почти неслышным. — Что угодно. Рокэ кивнул, уже собираясь выйти, и в этот момент Валентин добавил — тихо, почти невесомо, так, будто это была не более чем случайная мысль: — Я тоже тебя люблю. Дверь уже приоткрылась, и Рокэ замер на мгновение. Он не обернулся, но его пальцы на ручке двери чуть заметно дрогнули. Тишина длилась всего мгновение — а затем он вышел, оставляя дверь приоткрытой, и его шаги затихли в коридоре. Валентин лежал в тишине, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как сердце бьётся медленно и спокойно. Он сказал это. И теперь это было между ними.

***

Прошло несколько дней. Валентин постепенно восстанавливался, и Рокэ почти не отходил от него; шторы были постоянно раздвинуты, и солнечный свет заливал комнату, отражаясь от высоких потолков и белых стен, делая воздух прозрачным и почти невесомым; иногда лёгкий ветер задувал в открытое окно, шевелил занавески и приносил запах увядающих листьев и осенней земли — тот самый, терпкий и чуть горьковатый запах, который Валентин теперь всегда будет связывать с этим временем, с этой комнатой, с этим покоем. Рокэ ухаживал за ним с такой нежностью, что Валентин иногда не верил, что это тот самый Рокэ Алва, который убивал врагов с холодной отстранённостью, который смотрел на смерть с той же ленивой усмешкой, с какой смотрел на шахматную доску; здесь, в этой комнате, он был другим — спокойным, почти домашним, и в его движениях не было той хищной собранности, к которой Валентин привык; он шутил, когда Валентину было плохо, и молчал, когда тот не хотел говорить; он целовал его руки, когда перевязывал рану, и смотрел на него так, будто он был самым дорогим человеком в мире; а иногда Валентин ловил на себе его взгляд — тот самый, который Рокэ не успевал спрятать, — и в нём было столько боли и нежности, что у Валентина сжималось сердце. Однажды вечером, когда Валентин уже мог сидеть в кровати, опираясь на подушки, Рокэ сидел рядом, держа его руку в своих ладонях, и смотрел в окно; солнце клонилось к закату, и комната наполнилась густым золотистым светом, который делал всё вокруг мягким и немного нереальным; ветер стих, и в неподвижном воздухе было слышно, как в соседней комнате тикают часы — мерно, спокойно, словно отсчитывая время, которое у них ещё есть. — Я ведь никогда не думал, что смогу чувствовать что-то такое, — сказал Рокэ, и голос его был тихим, почти шёпотом, словно он говорил не столько Валентину, сколько самому себе. — После Джастина я думал, что это всё. Что я уже не смогу. Что я просто сломался в этом месте и больше никогда не буду способен на что-то настоящее. Он замолчал, и Валентин чувствовал, как его пальцы, перебирающие его руку, замедляются. Он не торопился с ответом — он ждал, давая тишине сделать свою работу. — Когда он умер, — сказал Валентин наконец, и его голос был таким же тихим, почти невесомым, — я думал, что если я не буду никого любить, я никогда не буду так бояться. Что если я ничего не буду чувствовать, я ничего не потеряю. Рокэ повернул голову, и его глаза встретились с глазами Валентина. В них была та особенная, почти болезненная внимательность, которая появлялась у него, когда он слышал что-то важное. — И что? — спросил он. Валентин усмехнулся — невесело, но без горечи. — Я ошибся. Рокэ смотрел на него долго, и его пальцы чуть заметно сжались на руке Валентина. — Я тоже, — сказал он. — Я думал, что если я перестану чувствовать, то перестану бояться. А потом оказалось, что я просто перестал жить. Он замолчал, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов и далёким шумом города за окном. — А теперь, — сказал Рокэ, и его голос стал почти невесомым, — я снова боюсь. И это, наверное, самое страшное. Я не знаю, что с этим делать. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится ровнее. Он не стал говорить, что всё будет хорошо. Он не стал обещать, что никогда не уйдёт. Он просто провёл пальцами по тыльной стороне ладони Рокэ, касаясь его кожи с той же осторожностью, с которой Рокэ касался его. — А ты не пытайся делать что-то, — сказал он, и его голос был ровным, почти будничным. — Просто будь. Рокэ смотрел на него долго, и в его глазах была такая боль, которую он не мог скрыть даже за самой пошлой шуткой. А потом он улыбнулся — не цинично, а искренне, той улыбкой, которую Валентин видел только в самые редкие моменты. — Это самое трудное, что я когда-либо делал, — сказал он тихо. — Быть. Валентин улыбнулся в ответ — той тихой, тёплой улыбкой, которая не требовала слов. Он потянул Рокэ к себе, и тот медленно, почти невесомо, опустился рядом на кровать, прижимаясь к нему плечом. Они сидели в тишине, глядя в окно, где закат медленно угасал, превращая небо в пепел и золото.

***

...Оставшийся день тянулся медленно, как вязкий мёд; Валентин почти не выходил из комнаты, сидел у окна и смотрел на сад, где ветер шевелил облетающие листья, собирая их в золотистые ворохи у стен; в доме было тихо — Хуан распорядился, чтобы слуги не беспокоили монсеньора и его оруженосца, и только Долорес изредка заглядывала с горячим бульоном и свежим хлебом, молча ставила поднос на столик и так же молча исчезала. Рокэ ушёл сразу после совета и вернулся только к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату; он был спокоен — слишком спокоен, и Валентин знал, что это значит, — Рокэ всегда становился таким перед чем-то важным: собранным, почти расслабленным, и только лёгкая тень в глазах выдавала напряжение. Они поужинали в молчании, и Рокэ сказал, что завтра нужно будет готовиться к званому вечеру; Валентин кивнул, чувствуя, как внутри поднимается холодное понимание, и он знал, что это будет вечер, который изменит всё. Ночь прошла в тревожном сне; Валентин просыпался несколько раз, прислушиваясь к тишине за окном — она казалась слишком плотной, слишком неестественной, — и он слышал, как ветер гуляет по пустым улицам, как где-то вдалеке лают собаки, и чувствовал, как напряжение сгущается вокруг, как воздух становится тяжелым, словно перед грозой. А наутро — снова тишина, странная, настороженная тишина, которая бывает перед чем-то неизбежным; Валентин сидел у окна, глядя в сад, и ждал — ждал, когда Рокэ вернётся, ждал, когда он расскажет, что произошло, — и он не знал, что ждёт его впереди, он знал только, что будет ждать. Рокэ вернулся только к вечеру следующего дня; Валентин услышал его шаги в коридоре — быстрые, уверенные, но с той особенной напряжённостью, которую он научился различать, — и он поднялся с кресла, когда дверь открылась и Рокэ вошёл в комнату. Он выглядел усталым, но в его глазах горел тот самый холодный огонь, который Валентин знал так хорошо. — Всё прошло так, как я и предполагал, — сказал он, снимая плащ и бросая его на спинку стула. — Я сказал им, что ты пострадал, что расследование идёт полным ходом, и что я близок к тому, чтобы узнать, кто стоит за покушением. Валентин смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается холодное понимание. — И что они? — спросил он, и его голос был тихим, почти неслышным. Рокэ усмехнулся — коротко, почти незаметно. Он подошёл к столу, взял флягу с вином, сделал глоток, и только потом повернулся к Валентину. — Испугались, — сказал он, и его голос был ровным, почти ленивым. — Все. Даже те, кто не был замешан. Но один из них… — он сделал паузу, и его глаза сверкнули в полумраке комнаты, — один из них говорил слишком много. О том, что «изгнанный» всё ещё может быть полезен. О том, что «некоторые ошибки» можно исправить. Видимо, Ричард Окдэлл, даже находясь в изгнании, умудрился сохранить связи с теми, кто готов платить за его услуги. Он усмехнулся — коротко, почти незаметно, и в его голосе послышалась та особая, ленивая насмешка, которую Валентин знал так хорошо. — Забавно, как они думают, что если говорить вполголоса и запивать слова вином, то никто не услышит. Люди Чести, господин наследник Придды, — они свято верят, что их ритуалы и тайные жесты делают их неуязвимыми. А на деле они просто громко шепчутся в углу и удивляются, когда их слышат. Он подошёл к столу, взял флягу с вином, и сделал глоток, глядя на Валентина с той особенной, почти кошачьей усмешкой. — Ричард — пешка. Он действует не один, но он слишком глуп, чтобы понять, что его уже вычислили. И это делает его полезным. Пока он думает, что он в безопасности, он будет делать глупости. А мы будем смотреть и ждать. Он замолчал, и его лицо стало серьёзнее. Валентин смотрел на него, чувствуя, как внутри него, там, где только что был холод, начинает подниматься что-то новое — догадка, тяжёлая и липкая, как смола. — Ты знаешь, кто за этим стоит, — сказал Валентин, и голос его дрогнул. — Ты знаешь, что это не Ричард. Он не мог сделать это один. У него нет ни сил, ни ресурсов. Кто-то стоит за ним. Рокэ не ответил. Он смотрел на Валентина с той смесью боли и нежности, которая появлялась у него только в самые тихие, самые тяжёлые моменты. Он молчал — и в этом молчании было всё: и подтверждение, и сожаление, и страх, который он не мог скрыть даже за самой привычной маской. — Это мой отец, — сказал Валентин, и это не был вопрос. Рокэ не произнёс ни слова. Он просто подошёл к нему, опустился на колени перед ним и взял его руки в свои. Пальцы его были тёплыми, и Валентин чувствовал, как они сжимают его ладони — не сильно, почти невесомо, словно он боялся причинить боль. Валентин не смотрел на него. Он смотрел в пустоту, чувствуя, как внутри него что-то ломается — не гнев, не ненависть, что-то другое, тихое, тяжёлое, окончательное. Он не плакал. Он просто сидел, глядя перед собой, и чувствовал, как его пальцы холодеют в тёплых ладонях Рокэ. Рокэ не говорил ничего. Он поднялся и сел рядом, обнимая его за плечи, притягивая к себе. Его пальцы касались затылка Валентина, гладили его плечи, спускались по спине — медленно, успокаивающе, как гладят испуганное животное. Валентин не сопротивлялся. Он просто сидел, чувствуя, как тепло рук Рокэ разливается по телу, как его дыхание становится ровнее. Он не знал, что чувствовать. Он знал только, что он не один. Рокэ наклонился и поцеловал его в висок — мягко, почти невесомо. Потом ещё раз — в уголок губ. Потом в лоб. Он не говорил ничего. Он просто целовал его, и в этих поцелуях было больше утешения, чем в любых словах. — На совете я не скажу, кто виновен, — сказал Рокэ, и его голос был тихим, почти невесомым. — Я только дам им понять, что я близок к разгадке. И тогда они начнут нервничать. А потом будет званый вечер у твоего отца. И там он сам себя выдаст. Валентин смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается холодное понимание. — Я буду там, — сказал он, и голос его был твёрдым. — Я не позволю тебе быть там одному. Рокэ смотрел на него, и в его глазах была та же нежность. Он не стал ничего говорить — он просто сжал его плечо, и этого было достаточно. За окном уже начинало темнеть, и последние лучи заката угасали за горизонтом. Валентин смотрел в сад, где ветер шевелил ветви деревьев, и чувствовал, как внутри него поднимается холодное, тяжёлое спокойствие.

***

День сменился ночью. Валентин не спал — он лежал в темноте, прислушиваясь к тишине за окном, и чувствовал, как воздух становится тяжелым, словно перед грозой; ветер гулял по пустым улицам, и даже ночные птицы, казалось, притихли в ожидании чего-то неизбежного. Он лежал на спине, глядя в потолок, и его пальцы, лежавшие поверх одеяла, были неподвижны. Сегодня был день Святого Фабиана — праздник, который Оллария отмечала с особой торжественностью. Город должен был утопать в цветах, свечах и молитвах. А потом тишину разорвал звук. Сначала крик — далёкий, почти неразличимый, но он пробился сквозь стены и заставил Валентина вздрогнуть; за ним — другие голоса, топот, лязг металла, и город просыпался в тревоге. Сердце Валентина пропустило удар, а затем забилось быстро и тяжело, отдаваясь в висках. Он вскочил с кровати, и голова закружилась — он всё ещё был слишком слаб, чтобы двигаться резко, но страх заглушил боль в боку. Он подошёл к окну, раздвигая шторы, и то, что он увидел, заставило его замереть. Внизу, на улицах, горели факелы — сначала один, потом другой, потом десятки, — и в их дрожащем свете он видел, как люди бегут, как они кричат, размахивая руками. Где-то вдалеке полыхал дом — высокое пламя взметнулось к небу, озаряя крыши соседних зданий багровым светом. Валентин слышал звон разбитого стекла, топот копыт, лязг металла. Он видел, как несколько человек тащили что-то тяжёлое по мостовой, как их силуэты метались в свете огня, отбрасывая длинные чёрные тени на стены домов. Город, который должен был утопать в цветах и молитвах, теперь утопал в дыму и криках. Валентин почувствовал, как его ноги сами собой двинулись к двери. Он должен был выйти. Он должен был найти Рокэ. Он не мог просто стоять и смотреть, как город горит в святой праздник, когда люди должны были молиться, а не убивать друг друга. Но едва он взялся за ручку, как дверь открылась — и на пороге стоял Хуан, бледный, но спокойный. — Господин, — сказал он, и его голос был спокойным, даже каким-то отстраненным. — Монсеньёр приказал Вам оставаться в комнате. Я должен проследить, чтобы Вы не выходили. Валентин смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается раздражение и страх. Он хотел возразить, хотел сказать, что он не может просто сидеть здесь, когда город горит, когда Рокэ там, в этом аду. Но Хуан стоял неподвижно, и его лицо было спокойным, почти каменным. — Господин, — повторил он, и его голос стал тише, но твёрже. — Монсеньёр не просил меня уговаривать Вас. Он приказал проследить, чтобы Вы оставались в безопасности. Я сделаю это, даже если мне придётся применить силу. Валентин смотрел на него долгую минуту. Он знал, что Хуан не отступит. Он знал, что Рокэ был прав — он был слишком слаб, чтобы помочь, и слишком ценен, чтобы рисковать. Он разжал пальцы, сжимавшие ручку, и сделал шаг назад. — Хорошо, — сказал он, и голос его дрогнул. — Хорошо... Хуан кивнул и закрыл дверь, но Валентин слышал, как он остался стоять у порога — молчаливый, неподвижный, как каменный страж. Валентин вернулся к окну. Он смотрел на улицы, где продолжался хаос, и чувствовал, как внутри него разрастается ледяное спокойствие. Он не мог выйти. Он не мог помочь. Он мог только смотреть и ждать. Он стоял у окна, чувствуя, как ветер касается его лица, и смотрел в темноту, где факелы уже начинали гаснуть, оставляя после себя только дым и тишину. Он не знал, сколько прошло времени — минуты, часы, — он знал только, что каждая секунда тянулась бесконечно долго. Он слышал, как его сердце бьётся в такт с тиканьем часов, и ему казалось, что они отсчитывают время, которого у них может не быть.