Помни его, любя меня

Ураган — это когда ветер срывает крыши, вырывает деревья с корнями и ломает то, что казалось вечным. Он не знает пощады, не знает границ. Ураган приходит внезапно, сметая всё на своём пути, и оставляет после себя только тишину и руины. Ураган благоволит тем, кто умеет стоять прямо, даже когда мир вокруг рушится. Ночь бунта осталась позади, оставив после себя дым, гарь и ощущение, что мир перевернулся. Валентин не спал — он сидел в кабинете Рокэ, в его кресле, у камина, где догорали последние угли, и смотрел на огонь; пламя отбрасывало тёплые отблески на стены, на книги, на тяжёлые портьеры, и в этой тишине было что-то почти обманчиво-спокойное. Он слышал, как за окнами затихают крики, как где-то вдалеке лают собаки, как ветер гуляет по пустым улицам, разнося запах дыма и гари. Он ждал — ждал, когда Рокэ вернётся, ждал, когда он расскажет, что произошло. Рокэ вернулся только под утро. Валентин услышал его шаги в коридоре — быстрые, тяжёлые, с той особенной напряжённостью, которую он научился различать. Дверь в кабинет распахнулась, и Рокэ вошёл, остановившись на пороге. Он был бледен, на плаще темнели пятна копоти — и не только копоти, — а в глазах горел тот самый холодный огонь, который Валентин знал так хорошо. Он снял плащ, бросил его на спинку стула и подошёл к камину, вставая напротив Валентина. Свет огня падал на его лицо, делая его резким, почти хищным. Он долго смотрел на Валентина, и в его глазах была та смесь усталости и напряжения, которую он редко позволял себе показывать. — Ты не спал, — сказал он, и это был не вопрос. — Я ждал тебя, — ответил Валентин, и его голос был тихим, но в нём не было тревоги — только спокойная уверенность, что Рокэ вернётся. — Ты выглядишь так, будто провёл ночь в аду. Расскажи мне, что там случилось. Рокэ опустился в кресло напротив, и его руки, всё ещё перепачканные сажей, бессильно упали на подлокотники. Он перевёл дыхание, и когда заговорил, голос его был ровным, почти безразличным, но Валентин слышал, как внутри него всё ещё бурлит та холодная ярость, которую он сдерживал всю ночь. — Это был не просто бунт, — сказал он, и его голос стал тише, словно он говорил не столько Валентину, сколько самому себе. — Это была чистка. Продуманная, организованная. Они не просто вышли на улицы — они знали, куда идти. Они жгли дома эсператистов. Они убивали всех, кто мог быть с ними связан. Это была не стихийная вспышка гнева, а спланированная акция. Он замолчал, и Валентин видел, как его пальцы сжимают подлокотники, как он борется с тем, что чувствует. — Епископ Олларии, — сказал Рокэ, и в его голосе послышалась та самая сталь, которую Валентин знал так хорошо. — Он отдал приказ. Он хотел сорвать переговоры с эсператистами. Он боялся, что если они вернутся, его власть ослабнет. И он решил, что самый простой способ это сделать — устроить погромы и заставить короля испугаться. Валентин смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается холодное понимание. — Он думал, что если я умру, король будет слишком занят трауром и политическими разборками, чтобы заниматься эсператистами, — продолжил Рокэ, и его голос стал жёстче. — Он использовал заговорщиков, которые уже хотели меня убить, как прикрытие для своих планов. Он думал, что сможет убить двух зайцев одним выстрелом. Он замолчал, и в камине затрещали угли, разбрасывая снопы искр. Валентин смотрел на Рокэ, чувствуя, как его дыхание становится глубже. — Значит, это был не только мой отец, — сказал он, и голос его был тихим, почти невесомым. — Он был частью этого, но не один. Рокэ смотрел на него долгую минуту, и в его глазах была та смесь боли и нежности, которую он позволял себе только с Валентином. — Нет, — сказал он, и его голос был ровным, почти будничным. — Он был частью заговора, но не его сердцем. Епископ — вот кто всё это заварил. А твой отец… он просто выбрал неправильную сторону. И теперь ему придётся за это ответить. Валентин молчал. Он смотрел в огонь, чувствуя, как внутри него поднимается холодное, тяжёлое понимание. Он уже знал это. Он уже пережил эту боль в прошлой главе — когда Рокэ не сказал ни слова, а просто посмотрел на него, и этого взгляда было достаточно. Но теперь это становилось реальностью. И страх, который он тогда почувствовал, возвращался — не от незнания, а от того, что это больше не было абстракцией. — Что будет с ним? — спросил он, и его голос был тихим, почти неслышным. Рокэ поднялся, подошёл к нему и опустился перед ним на колени, беря его руки в свои. Его пальцы были холодными, и Валентин чувствовал, как они сжимают его ладони. — Будет суд, — сказал он, и его голос был ровным, почти будничным. — Король уже назначил расследование. Епископ Олларии будет осуждён за организацию бунта. Ричард Окдэлл — за участие в заговоре против короны. И твой отец… он будет осуждён за покушение на жизнь Первого Маршала. Валентин чувствовал, как его дыхание становится глубже, как его сердце бьётся слишком громко. Он смотрел на Рокэ, на его бледное лицо, на его руки, сжимающие его ладони, и чувствовал, как внутри поднимается холодное, тяжёлое спокойствие. — Я боюсь, — сказал он, и его голос стал почти неслышным. — Не суда. Не его смерти. А того, что будет после. Я стану герцогом Приддом. Я должен буду занять его место. Управлять землями. Решать проблемы, которые я даже не знаю, как решать. И я не хочу, чтобы моя свобода была омрачена его смертью. Рокэ молчал. Он смотрел на Валентина, на его бледное лицо, на его руки, которые дрожали, и чувствовал, как внутри него поднимается холодное, тяжёлое понимание. Он знал, что Валентин прав. Он знал, что Вальтер Придд оставил после себя разруху, и что Валентину придётся расхлёбывать всё это. Он знал, что Валентин не готов. И он знал, что не хочет, чтобы Валентин проходил через это один. Они сидели в тишине, глядя на огонь. Угли потрескивали, разбрасывая снопы искр, и в этом звуке было что-то успокаивающее. Рокэ смотрел на Валентина, на его руки, сжатые на подлокотниках кресла, на его лицо, освещённое пламенем, и чувствовал, как внутри него созревает решение. Он видел, как этот груз давит на Валентина — не только сейчас, но все эти дни, все эти недели, с тех пор как они узнали правду об отце. Он видел, как Валентин пытается быть сильным, как он держится, как он не позволяет себе сломаться. Но он также видел, как он устал. Как он боится. Как он не знает, куда идти дальше. Рокэ знал эту тяжесть. Он нёс её всю жизнь. И он знал, что Валентин не должен нести её один. Он поднялся и подошёл к Валентину, опускаясь перед ним на колени. Его руки взяли руки Валентина, и его пальцы сжали его ладони. Он смотрел на него снизу вверх, и в его глазах была такая нежность, которая стирала весь страх и всю боль, которую Валентин чувствовал. — Ты не должен этого делать, — сказал он тихо, и его голос был твёрже, чем он сам ожидал. — Ты не должен быть тем, кто расхлёбывает последствия его ошибок. Валентин смотрел на него, и в его глазах мелькнула тень — непонимание, смешанное с надеждой. Он открыл рот, чтобы возразить, но Рокэ не дал ему сказать. — Я знаю, что ты думаешь, — продолжил он, и его голос стал мягче. — Ты думаешь, что это твой долг. Что это твоя кровь. Что ты должен это сделать, потому что никто другой не сделает. Но я хочу, чтобы ты спросил себя: хочешь ли ты этого? Или ты просто боишься, что если ты не сделаешь, то станешь таким же, как он? Валентин замер. Его пальцы, лежавшие в ладонях Рокэ, чуть заметно дрогнули. — Я не знаю, — сказал он, и голос его был тихим, почти неслышным. — Я не знаю, кем я стану, если откажусь. Я не знаю, что останется, если я не сделаю этого. — Останется ты, — сказал Рокэ, и его пальцы сжали руки Валентина крепче. — Останется тот, кого я люблю. А не тот, кого пытались сделать из тебя. Он замолчал на мгновение, и его глаза встретились с глазами Валентина. В них была такая смесь боли и нежности, которую он позволял себе только с ним. — Ты знаешь, о чём я думал сегодня ночью? — спросил он, и его голос стал тише, почти шёпотом. Он опустил взгляд на их переплетённые пальцы, провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони Валентина — медленно, почти невесомо, словно запоминая её. — Когда я стоял в этом аду, когда я видел, как горят дома, как умирают люди, я думал о нас. Он замолчал на мгновение, и его пальцы сжали руку Валентина чуть крепче. — Я думал о том, что мы уедем в Кэнэллоа, — продолжил он, и его голос стал мягче, почти мечтательным. — Я думал о том, как я покажу тебе Алвасете. Наш старый замок. Море. Виноградники. Он поднял глаза, встречаясь с взглядом Валентина, и на его губах появилась та особенная, почти детская улыбка, которую Валентин видел только в самые редкие моменты. — Я думал о том, как мы будем просыпаться утром, и ты будешь смотреть на море, — сказал он, и его пальцы коснулись виска Валентина, убирая прядь волос, упавшую на лицо. — И твои волосы будут пахнуть солью. Он задержал руку у щеки Валентина на мгновение дольше, чем нужно, и его большой палец скользнул по скуле — легко, почти незаметно. — Я думал о том, как мы будем гулять по набережной, и ты будешь смеяться, когда ветер будет сбивать их с лица, — продолжил он, и его голос дрогнул. — И я буду смотреть на тебя и думать о том, что я самый счастливый человек на свете. Валентин почувствовал, как его дыхание перехватывает. Рокэ не говорил таких вещей. Он не позволял себе быть таким уязвимым. Но сейчас он сидел на коленях перед ним, и его пальцы касались его лица, и в его глазах была такая нежность, которая стирала весь страх и всю боль. — Я думал о том, как мы будем сидеть на террасе и пить вино, — сказал Рокэ, и его голос стал почти невесомым. — И ты будешь говорить мне, что не хочешь больше никуда уезжать. И я буду знать, что ты говоришь это не потому, что ты должен, а потому что ты хочешь. Он замолчал, и его пальцы замерли на щеке Валентина. Он смотрел на него снизу вверх, и в его глазах была такая смесь боли и надежды, которую Валентин никогда не видел у него. — Я хочу, чтобы у нас это было, Валентин, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я хочу, чтобы у нас было всё это. И я хочу, чтобы ты знал, что я готов ждать столько, сколько нужно. Я готов быть тем, кто тебе нужен. Он перевёл дыхание, и в его глазах мелькнула та тень сомнения, которую он редко позволял себе показывать. — Я знаю, что это звучит безумно, — сказал он, и его голос стал почти неслышным. Он опустил взгляд на их переплетённые пальцы, провёл большим пальцем по костяшкам Валентина — медленно, почти невесомо, словно собираясь с мыслями. — Я знаю, что сейчас не время, что вокруг нас хаос и смерть, и что мы едва успели выбраться из этого ада. Но я не хочу ждать, Валентин. Он поднял глаза, встречаясь с ним взглядом, и его пальцы сжали ладонь Валентина чуть крепче. — Я не хочу ждать, пока будет подходящий момент, потому что я не знаю, будет ли он. Я хочу, чтобы ты знал: если ты скажешь «да», я сделаю всё, чтобы ты был счастлив. Я сделаю всё, чтобы ты никогда не жалел об этом. Я не знаю, как быть хорошим мужем, но я готов учиться. Я готов быть тем, кто тебе нужен. Он замолчал на мгновение, и его пальцы замерли на запястье Валентина. Он смотрел на него снизу вверх, и в его глазах была такая смесь страха и надежды, которую Валентин никогда не видел у него. — Так что я спрашиваю тебя, Валентин, — сказал он, и его голос дрогнул. — Ты выйдешь за меня замуж? Валентин смотрел на него, чувствуя, как слёзы текут по его щекам. Он не пытался их скрыть. Он сжал руки Рокэ, и его голос, когда он заговорил, был тихим, но твёрдым. — Ты не должен учиться быть хорошим мужем, — сказал он, и его голос дрогнул. Он поднял свободную руку и коснулся пальцами щеки Рокэ, проводя по его скуле — так же, как Рокэ делал это с ним. — Ты уже хороший. Ты уже тот, кто мне нужен. Я просто боялся, что ты не захочешь быть моим. Он замолчал на мгновение, и его пальцы задержались на щеке Рокэ, чувствуя, как его дыхание становится глубже. — Я боялся, что я слишком много значу для тебя, и это испугает тебя, — продолжил он, и его голос дрогнул. — Но теперь я вижу, что ты боишься так же, как и я. И это... это делает меня смелее. Рокэ смотрел на него, и в его глазах была такая нежность, которую Валентин никогда не видел ни у кого. Он медленно поднял руку и накрыл ладонь Валентина, лежавшую на его щеке, прижимая её к своей коже. Он наклонился и поцеловал его — медленно, почти невесомо, и Валентин чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. — Так что ты скажешь? — спросил Рокэ, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём слышалась улыбка. — Ты выйдешь за меня замуж? Или мне придётся уговаривать тебя всю ночь? Валентин усмехнулся — сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь всё то, что было между ними. Он провёл пальцами по волосам Рокэ, касаясь их с той особенной, почти благоговейной осторожностью, которая появлялась у него только в самые интимные моменты. — Ты даже не представляешь, как я хочу сказать «да», — сказал он, и его голос дрогнул. — Я просто боялся, что ты передумаешь. Рокэ смотрел на него, и его пальцы сжали руку Валентина крепче. Он поднёс её к своим губам и поцеловал — коротко, почти невесомо, но в этом жесте было столько тепла, что Валентин почувствовал, как его дыхание перехватывает. — Я не передумаю, — сказал Рокэ, и его голос был мягким, почти невесомым. — Я никогда не передумаю. Я ждал тебя слишком долго, чтобы отпустить. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее. Он сжал его руки, и его голос, когда он заговорил, был тихим, но твёрдым. — Да, — сказал он, и его голос дрогнул. — Да, я выйду за тебя замуж. Рокэ смотрел на него, и в его глазах была такая нежность, которую Валентин никогда не видел ни у кого. Он наклонился и поцеловал его — мягко, почти невесомо, и Валентин чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. Его пальцы скользнули по щеке Валентина, стирая слёзы, и задержались на его губах на мгновение, прежде чем он отстранился. — Я позабочусь обо всём, — сказал Рокэ, и его голос был тихим, почти невесомым. Он провёл пальцами по плечу Валентина, поправляя сползшую ткань рубашки. — Ты не будешь должен ничего. Ты просто будешь моим. И мы будем счастливы. Я обещаю тебе. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. Он знал, что всё будет хорошо. Что бы ни случилось — они справятся. Потому что они вместе. — Знаешь, — сказал Валентин, и его голос дрогнул, но в нём появилась та лёгкая, почти шутливая нотка, которую Рокэ так любил. Он провёл пальцами по руке Рокэ, касаясь браслета, который тот носил. — Я никогда не видел виноградников. В Кэнэллоа. Я слышал, что они очень красивые. И я хочу увидеть их. С тобой. Рокэ смотрел на него, и в его глазах была такая нежность, которую Валентин никогда не видел ни у кого. Он провёл пальцами по щеке Валентина, стирая слёзы, и его голос, когда он заговорил, был мягким, почти шёпотом. — Я покажу тебе их, — сказал он. Он взял руку Валентина и переплёл свои пальцы с его. — Я покажу тебе всё. И мы будем смотреть на них каждый день. И ты будешь думать только о том, как они растут, а не о войне. Я обещаю тебе.

***

Ночь опустилась на Олларию глубокая и тихая. В особняке на улице Мимоз не горели свечи, кроме одной — в малой гостиной, где их ждал клирик. Валентин стоял у окна, глядя на тёмный сад, и чувствовал, как его сердце бьётся ровно, почти спокойно — впервые за долгие недели. Он слышал, как за окнами стихает ночный ветер, как где-то вдалеке лает собака, как в доме тихо, почти незаметно, потрескивают половицы под тяжестью ночной тишины. Он смотрел на своё отражение в тёмном стекле и почти не узнавал себя — не потому, что изменился внешне, а потому что внутри него больше не было того ледяного страха, который жил там так долго. Рокэ вошёл без стука, бесшумно, как тень. Он был без камзола, в одной рубашке, и в руках держал две бархатные коробочки. Он не сказал ничего — просто подошёл к Валентину и остановился рядом, глядя на него тем особенным взглядом, который всегда появлялся у него, когда они оставались вдвоём. — Клирик ждёт, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты готов? Валентин повернулся к нему, чувствуя, как его дыхание становится глубже. Он смотрел на Рокэ, на его бледное лицо, на его руки, сжимающие бархатные коробочки, и думал о том, как странно, что именно этот человек — тот, кто когда-то был для него просто именем из слухов, — сейчас стоит перед ним и ждёт ответа. — Я не знаю, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я не знаю, готов ли я. Но я знаю, что хочу этого. И это единственное, что имеет значение. Рокэ смотрел на него, и на его губах заиграла та самая лёгкая усмешка, которую Валентин знал так хорошо. — Я готов, если ты готов, — сказал он, и его голос стал мягче, почти невесомым. — И я не хочу больше ждать. Он протянул руку, и Валентин взял её. Его пальцы были тёплыми, и Валентин чувствовал, как они сжимают его ладонь с той особенной, почти благоговейной осторожностью, которая появлялась у Рокэ только в самые интимные моменты. Они прошли в малую гостиную, где горели свечи, а у камина стоял клирик в простой тёмной рясе. В его руках была старая книга в кожаном переплёте, и он выглядел так, будто привык проводить обряды в тишине и без свидетелей. При виде Рокэ и Валентина он слегка склонил голову и открыл книгу на нужной странице. — Сегодня, — начал он, и голос его был низким, торжественным, с той особенной певучестью, которую клирики приобретали после многих лет служения, — мы собрались перед лицом Создателя, дабы засвидетельствовать союз двух душ, двух родов, двух жизней, которые отныне будут едины во времени и в вечности. Священный обряд бракосочетания, установленный Святым Франциском и благословлённый Эсперадором, не терпит суеты и поспешности, ибо брак есть таинство, скрепляющее не только плоть, но и дух, не только людей, но и дома, стоящие за ними... Рокэ поднял руку, останавливая его, и на его губах заиграла та самая лёгкая усмешка, которую Валентин знал так хорошо. — Отец, — сказал он, и голос его был мягким, почти шёпотом, — мы здесь не в храме, и нам не нужно выслушивать полную проповедь о таинствах брака. Мы просто хотим обменяться клятвами перед лицом Создателя и уйти отсюда мужьями. Так что, если можно, ближе к делу. Клирик слегка смутился, но его лицо быстро приняло прежнее выражение — спокойное и сосредоточенное. Он кивнул, перелистнул страницу и продолжил, но уже без той торжественной певучести, которая была в начале. — Тогда приступим, — сказал он, и голос его стал более деловым. — Прошу Вас встать друг напротив друга и взять друг друга за руки. Вы будете произносить клятвы, скрепляя их словом перед Создателем. Помните: слова, сказанные в эту ночь, будут Вашими навсегда. Их нельзя отменить или изменить. Вы готовы? Валентин кивнул, и Рокэ сжал его руки. Валентин чувствовал, как его пальцы дрожат, как его дыхание становится глубже. Рокэ смотрел на него, и в его глазах была та смесь боли и нежности, которую он позволял себе только с ним. Клирик начал читать слова обряда, и Валентин смотрел на Рокэ, на его лицо, освещённое свечами, и чувствовал, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. — Я, Рокэ Алва, герцог кэнеллийский и марикьярский, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым, — перед лицом Создателя, перед памятью своих предков и перед всеми силами, что были и будут, клянусь быть твоим мужем. Я клянусь смотреть на тебя с тем же теплом, что и сегодня, даже когда седина покроет наши головы. Я клянусь быть твоим щитом в бою и твоим убежищем в мире, делить с тобой и тепло очага, и холод дорог. Я клянусь не позволять ни гордости, ни страху, ни чужому слову встать между нами. Я клянусь, что ты никогда не будешь один, пока я дышу. Валентин смотрел на него, чувствуя, как слёзы текут по его щекам. Он не пытался их скрыть. Он сжал его руки, и его голос, когда он заговорил, был тихим, но твёрдым. — Я, Валентин Придд, герцог Придд, — сказал он, и его голос дрогнул, но он заставил себя продолжать, — перед лицом Создателя, перед памятью своего рода и перед всем, что я есть, клянусь быть твоим мужем. Я клянусь быть твоей опорой, когда ты устанешь быть сильным, и твоей тишиной, когда мир станет слишком громким. Я клянусь не отворачиваться от тебя, даже когда путь будет тяжёл. Я клянусь, что ты никогда не будешь один, пока я дышу. Клирик кивнул и произнёс благословение, осеняя их знамением Создателя. — Слова Ваши услышаны, — сказал он, и голос его был ровным, почти торжественным. — Создатель видит их, и они останутся с Вами навсегда. Да будет так. Скрепляю Ваш союз от имени Создателя, Эсперадора и всех сил, что были и будут. Он замолчал, и в комнате повисла тишина. Валентин чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. Рокэ открыл первую коробочку, и Валентин увидел браслет — тонкий, изящный, из чернёного серебра с тёмными сапфирами, которые переливались в свете свечи. Металл был старым, но ухоженным, и каждый камень сиял ровным, глубоким светом. Он явно создавался для омеги — лёгкий, почти невесомый. — Это принадлежало моему папе, — сказал Рокэ, и его голос был мягким, почти невесомым. — Мой отец надел его на его запястье в день их свадьбы. Он носил его всю жизнь. А теперь я хочу, чтобы ты носил его. Он взял браслет и надел его на запястье Валентина, застёгивая застёжку. Его пальцы задержались на мгновение, касаясь кожи. Валентин чувствовал, как металл холодит его кожу, как он становится частью его. — Он прекрасен, — сказал он, и его голос дрогнул. — Он был прекрасен, когда твой папа носил его. И он будет прекрасен, когда я буду носить его. Рокэ смотрел на него, и в его глазах была такая нежность, которую Валентин никогда не видел ни у кого. — Ты всегда был прекрасен, — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Ты просто не знал этого, но теперь ты знаешь. Он открыл вторую коробочку. Браслет внутри был массивным, из тяжёлого серебра, с широкими звеньями и крупными тёмными камнями. Он был создан для альфы — сильный, надёжный, весомый. Валентин взял браслет и надел его на запястье Рокэ, застёгивая застёжку так же аккуратно, как Рокэ сделал это для него. Его пальцы дрожали, а сердце билось быстрее обычного. — Теперь мы связаны, — сказал он, и его голос дрогнул. — Навсегда. Рокэ смотрел на него, и в его глазах была такая нежность, которую Валентин никогда не видел ни у кого. — Навсегда, — повторил он, и его голос был мягким, почти невесомым. — И я не жалею об этом. Я никогда не пожалею об этом. Когда клирик ушёл, они остались вдвоём. Рокэ подошёл к Валентину и взял его руки в свои. Браслеты на их запястьях мягко блеснули в свете свечей — тонкий, изящный на руке Валентина и массивный, тяжёлый на руке Рокэ. — Теперь ты — мой муж, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Навсегда. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. — Я люблю тебя, — сказал он, и его голос дрогнул. — И я буду любить тебя всегда.

***

Они стояли у окна в кабинете, глядя в сад, где небо начинало светлеть. Рассвет разгорался над Олларией, окрашивая облака в нежно-розовые и золотистые тона — первые лучи солнца пробивались сквозь туман, и город медленно просыпался после ночи хаоса. Валентин стоял у груди Рокэ, прижавшись к нему, чувствуя, как его руки обнимают его, как его тепло разливается по всему телу. Он смотрел на светлеющее небо и чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. — А что дальше? — спросил он, и его голос был тихим, почти неслышным, словно он боялся нарушить ту тишину, которая была между ними. Рокэ повернулся к нему, и его пальцы скользнули по плечу Валентина, касаясь его кожи с такой нежностью, что у Валентина перехватило дыхание. Он смотрел на него, и в его глазах была та смесь усталости и нежности, которую Валентин видел только когда они оставались вдвоём. — Сначала суд, — сказал он, и его голос был ровным, почти будничным, но Валентин чувствовал, как напряжение сквозит в нём. Его пальцы замерли на плече Валентина, и он сжал его чуть крепче. — Я должен дождаться приговора. Тогда я смогу объявить перед короной, что мы мужья. Что ты больше не Придд, что ты — часть дома Алва. И тогда я увезу тебя в Кэнэллоа. Он замолчал, и Валентин чувствовал, как его пальцы гладят его плечо — коротко, почти машинально, словно он успокаивал себя этим прикосновением. — Пока лучше никому не знать о том, что произошло этой ночью, — сказал Рокэ, и его голос стал тише, почти шёпотом. Он наклонился и поцеловал Валентина в висок — коротко, почти невесомо. — Это будет наш секрет. Только наше. Пока всё не уляжется. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится глубже. Он знал, что Рокэ прав. Он знал, что это было правильно. Он прижался к нему крепче, чувствуя, как его руки обнимают его, как его тепло разливается по всему телу. — Я буду ждать, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. Он поднял руку и коснулся пальцами щеки Рокэ, проводя по его скуле — легко, почти незаметно. — Я буду ждать столько, сколько нужно. Рокэ смотрел на него, и в его глазах была такая нежность, которую Валентин никогда не видел ни у кого. Он наклонился и поцеловал его в лоб — мягко, почти невесомо, и его пальцы задержались на затылке Валентина на мгновение дольше, чем нужно. — Знаешь, — сказал Рокэ, и его голос был тихим, почти шёпотом, — я ведь никогда не думал, что буду кого-то ждать. Или что кто-то будет ждать меня. А теперь я стою здесь, держу тебя в руках, и понимаю, что готов ждать тебя вечность. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. Он не сказал ничего — он просто сжал его руку, и этого было достаточно. Они стояли в тишине, глядя в окно, где солнце начинало подниматься над городом, и знали, что всё будет хорошо. Что бы ни случилось — они справятся. Потому что они вместе. И потому что впереди у них была целая жизнь.

***

Зал суда гудел голосами. Лучшие Люди Талига собрались в Большом Тронном зале, и их шёпот сливался в единый гул, похожий на шум далёкого прибоя. Свечи горели ровно, отбрасывая длинные тени на стены, и в этом свете лица присутствующих казались вырезанными из камня. Суд над заговорщиками должен был начаться с минуты на минуту, и напряжение, висевшее в воздухе, было почти осязаемым. Рокэ стоял в стороне, прислонившись к колонне, и его лицо было спокойным — пугающе спокойным. Он смотрел на суету перед собой с той особенной отстранённостью, которая всегда появлялась у него, когда он знал исход игры. В его глазах горел тот самый холодный огонь, который заставлял врагов дрожать. Он был надменен, как никогда — лёгкая усмешка играла на его губах, и он не скрывал, что знает больше, чем говорит. Никто не замечал браслета на его запястье. Все были слишком заняты — кто-то нервно перешёптывался, кто-то проверял бумаги, кто-то украдкой бросал взгляды на Рокэ, но никто не смотрел на его руки. Все были слишком взволнованны, слишком озабочены тем, что должно было произойти. Кроме Лионеля Савиньяка. Он стоял чуть поодаль, и его взгляд, острый и внимательный, скользил по залу, пока не остановился на Рокэ. Он заметил браслет почти сразу — массивный, тёмный, из тяжёлого серебра, который Рокэ никогда не носил раньше. Лионель нахмурился, и его глаза сузились. Он знал этот браслет. Он видел его однажды, много лет назад, на руке отца Рокэ. И он знал, что это значит. Он подошёл к Рокэ, остановился рядом, и его голос, когда он заговорил, был тихим, почти неслышным. — Рокэ, — сказал он, и в его голосе послышалось напряжение. — Ты не мог бы уделить мне минуту? Рокэ повернулся к нему, и его глаза встретились с глазами Лионеля. В них была та же холодная отстранённость, но Лионель видел, как мелькнула в них искра понимания. Он кивнул, и они отошли в сторону, к высокому окну, за которым уже начинало смеркаться. — Что это? — спросил Лионель, кивая на браслет. Его голос был тихим, но в нём слышалась тревога. — Я никогда не видел его у тебя. Когда ты начал его носить? Рокэ усмехнулся — коротко, почти незаметно, и в его глазах мелькнул холодный огонь. — Вчера ночью, — сказал он, и его голос был ровным, почти будничным. — Я женился. Лионель смотрел на него, и в его глазах мелькнула смесь удивления и тревоги. Он перевёл взгляд на браслет, затем снова на Рокэ. Он знал, что это значит. Он знал, что Рокэ не стал бы делать это просто так. Но он также знал, что это могло быть опасно. — На ком? — спросил он, и его голос был тихим, почти неслышным. — На Валентине, — сказал Рокэ, и его голос был ровным, почти будничным. — Это было необходимо. Лионель смотрел на него долгую минуту, и его лицо стало серьёзным. Он сделал шаг ближе, понизил голос, и в нём послышалась та особая, почти отеческая забота, которую он позволял себе только с Рокэ. — Ты уверен, что это было правильно? — спросил он, и его голос дрогнул. — Ты знаешь, что это значит. Ты знаешь, что это может быть использовано против тебя. Враги уже ищут повод. Они будут говорить, что ты использовал мальчишку, что ты забрал его земли, что ты ослабил дом Приддов ради своей выгоды. Ты подумал об этом? Рокэ смотрел на него, и в его глазах была та смесь холода и тепла, которую Лионель знал так хорошо. — Я думал об этом, Лионель, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я думал об этом каждую ночь, когда сидел у его постели и смотрел, как он дышит. Я думал о том, что если бы я потерял him, я бы не пережил этого. Я не хочу быть тем, кто использует его. Я хочу быть тем, кто защищает его. Он замолчал, и Лионель видел, как его пальцы сжимают браслет. — Его отец хотел уничтожить его, — продолжил Рокэ, и его голос стал жёстче. — Он хотел сделать его орудием своей мести. Он хотел, чтобы Валентин стал тем, кем он не хотел быть. И я не мог позволить этому случиться. Я не мог позволить, чтобы его отец уничтожил его. Это было единственное правильное решение. И я не жалею о нём. Лионель молчал. Он смотрел на Рокэ, на его лицо, освещённое тусклым светом свечей, на его руки, сжимающие браслет, и понимал, что спорить бесполезно. Рокэ уже сделал свой выбор — и он сделал его не головой, а сердцем. Это было видно по тому, как он говорил о Валентине, по тому, как его пальцы касались металла, по той мягкости, которая появлялась в его голосе, когда он произносил его имя. — Ты знаешь, что враги будут использовать это против тебя, — сказал Лионель, и его голос был ровным, почти будничным, без лишнего давления. Он не смотрел на Рокэ — он смотрел в окно, за которым уже начинало смеркаться, и в его голосе слышалась та особая, усталая мудрость человека, который видел слишком много политических игр. — Они будут ждать твоей ошибки. Они будут ждать, когда ты дашь им повод. Рокэ усмехнулся — коротко, почти незаметно. Он оторвался от подоконника и сделал шаг к Лионелю, и в его глазах мелькнул холодный огонь. — Пусть ждут, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Я не дам им повода. Я всегда знал, что они будут искать мою слабость. Но это не слабость, Лионель. Это то, что делает меня сильным. Лионель повернул голову и встретился с ним взглядом. Он смотрел на Рокэ долгую минуту, изучая его лицо, и в его глазах была та смесь тревоги и уважения, которую он всегда чувствовал к нему. — Я знаю, — сказал он, и его голос стал мягче. — Я знаю, что ты не отступишь. Я знаю, что ты сделаешь всё, чтобы защитить его. Но, Рокэ… — он замолчал на мгновение, и его голос дрогнул, — если тебе понадобится помощь, ты знаешь, где меня найти. Рокэ смотрел на него, и в его глазах мелькнула та особенная, почти незаметная теплота, которую Лионель видел только в самые редкие моменты. — Я знаю, — сказал он тихо. — Поэтому я и сказал тебе. Лионель улыбнулся в ответ — той тёплой, понимающей улыбкой, которую он позволял себе только с Рокэ. Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент в зале раздался звук трубы — высокий, пронзительный, от которого зал затих на мгновение, а затем снова наполнился шёпотом. Рокэ выпрямился, и его лицо снова стало спокойным — пугающе спокойным, как у человека, который знает, что игра только начинается. Он смотрел на возвышение, где уже занимали места судьи, и его пальцы снова коснулись браслета — коротко, почти незаметно, но этого жеста было достаточно, чтобы Лионель понял: Рокэ не отступит. Он сделал свой выбор. И он будет защищать его до конца, чего бы это ни стоило. — Начинается, — сказал Рокэ, и его голос был ровным, почти будничным. Лионель кивнул, и его рука на мгновение сжала плечо Рокэ — коротко, почти незаметно, но в этом жесте было столько поддержки, сколько могли дать только годы дружбы. — Удачи, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. Рокэ не ответил. Он не обернулся, когда Лионель отошёл в сторону, но он знал, что тот останется рядом. Они оба знали, что слова сейчас не нужны. И это было единственное, что имело значение. Свечи горели ровно, отбрасывая длинные тени на стены, и в этом свете лица присутствующих казались вырезанными из камня. Суд над заговорщиками должен был начаться с минуты на минуту. И Рокэ был готов.

***

Суд длился уже несколько часов. Авнир пытался отрицать свою вину, но доказательства были неопровержимы — его собственные письма, показания людей, которые участвовали в бунте, — всё это ложилось на чашу весов с неумолимой тяжестью. Гул в зале то стихал, то нарастал, и в каждом углу перешёптывались, переглядывались, строили догадки. Авнир метался между отрицанием и отчаянием, но каждое новое свидетельство прижимало его к земле всё сильнее. Он бледнел, его голос срывался, он пытался цепляться за слова, но они рассыпались в прах под тяжестью улик. В какой-то момент он попытался увести за собой Вальтера Придда — бросил короткий взгляд в его сторону, почти незаметный жест, который должен был означать: «Ты следующий, я не один». Но Придд не шелохнулся. Он стоял, как каменное изваяние, и его лицо было непроницаемым. Он знал, что если начнёт метаться, как Бонифаций, — это будет конец. И он молчал, пока его имя не прозвучало в зале. Когда королевский прокурор — тот, что был назначен вместо отстранённого Вальтера Придда, — развернул новую стопку бумаг и назвал имя самого Придда, зал затих. Доказательства были не просто убедительными — они были уничтожающими. Письма, подписанные рукой Придда, распоряжения о передаче средств, показания людей, которые видели его в тайных встречах с теми, кто готовил покушение. Всё это ложилось на чашу весов с неумолимой тяжестью, и в зале слышно было только, как шелестят страницы и как тяжело дышит сам Придд. Рокэ стоял неподвижно, и на его губах играла та самая лёгкая усмешка, которую Валентин знал так хорошо. Только он видел, как напряжены его плечи, как его пальцы, сжатые за спиной, чуть заметно дрожат. Он не сводил глаз с Придда, и в его взгляде читалось холодное удовлетворение. Наконец король поднялся, и в зале повисла тишина. Все взгляды были устремлены на Фердинанда, который стоял на троне, бледный, но собранный. Его голос, когда он заговорил, был ровным, почти безразличным, но в нём чувствовалась та особая тяжесть, которая бывает у людей, принимающих необратимые решения. Где-то в дальнем углу кто-то судорожно выдохнул, и этот звук прозвучал громче, чем слова короля. — Я, Фердинанд Второй Оллар, — сказал он, и слова его падали в тишину, как удары молота, — признаю Вальтера Придда виновным в государственной измене и покушении на жизнь Первого Маршала. Он приговаривается к казни через отсечение головы. Приговор будет приведён в исполнение завтра на рассвете. В зале повисла тишина. Вальтер Придд смотрел на Рокэ, и в его глазах была ненависть, которая, казалось, горела ярче свечей, окружавших их. Он сжал челюсти так, что побелели скулы, и его пальцы, сжатые в кулаки, дрожали от напряжения. Но он молчал. Он знал, что слова сейчас бессильны. Кардинал Сильвестр, сидевший на своём месте, слегка наклонился вперёд и, привлекая внимание, обратился к Рокэ. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалось любопытство, смешанное с лёгкой тревогой. — Эр Алва, позвольте мне задать Вам один вопрос, — сказал он, и голос его был ровным, почти безразличным, но Валентин слышал, как в нём сквозит напряжение. — Где Ваш оруженосец? Почему Валентин Придд не присутствует на суде? Почему он не защищает честь своего рода? Я знаю, что он был ранен, но прошло уже достаточно времени, чтобы он мог хотя бы появиться здесь. Рокэ шагнул вперёд, и его лицо оставалось спокойным — пугающе спокойным. Он обвёл взглядом зал, задержался на мгновение на Лионеле, затем перевёл взгляд на кардинала. Он видел, как в глазах зрителей вспыхивает любопытство, как они переглядываются, затаив дыхание. — Ваше Преосвященство, — сказал он, и его голос был ровным, почти будничным, но в нём слышалась та особая сталь, которая заставляла врагов дрожать, — Валентин не может присутствовать на суде. Он всё ещё слаб после ранения, полученного во время покушения. И, честно говоря, я не считаю нужным подвергать его этому зрелищу. Где-то в зале раздался тихий смешок — кто-то из сторонников Рокэ явно оценил его ответ. Рокэ не повернул головы, но уголок его губ чуть дрогнул. — Но он должен был прийти! — выкрикнул Вальтер Придд, и его голос сорвался на крик. Он рванулся вперёд, и его лицо перекосилось от ярости. — Он должен был защищать честь дома Приддов! Это его долг! Это его кровь! Рокэ медленно повернулся к нему, и в его глазах мелькнул холодный огонь. Он смотрел на Придда с той особенной насмешкой, которая была хуже любого удара. Он слышал, как в зале кто-то ахнул, как зашуршали ткани — зрители подавались вперёд, боясь пропустить хотя бы слово. — Дом Приддов больше не нуждается в защите, — сказал он, и его голос был мягким, почти ласковым. — Потому что Валентин больше не Придд. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как трещат свечи. Кто-то выронил перо — звук упавшего металла прозвенел, как выстрел. Вальтер Придд смотрел на Рокэ, и в его глазах была такая смесь ненависти и недоумения, которую Рокэ видел много раз. — Что Вы сказали? — прошептал он, и его голос дрогнул. Он побледнел так, что его лицо стало почти белым, как у мертвеца. — Мы обвенчались, — сказал Рокэ, и его голос был ровным, почти будничным, словно он сообщал о погоде. — Валентин и я. Как только пришли вести о Вашей виновности и аресте, мы приняли решение заключить этот союз. Это было обоюдное согласие при лице Создателя. Можете спросить клирика, который нас обвенчал. Он подтвердит каждое моё слово. Вальтер Придд смотрел на него, и в его глазах была такая ненависть, что присутствующие невольно затаили дыхание. Он рванулся вперёд, но стражники схватили его за плечи, удерживая на месте. Его дыхание было хриплым, рваным, и он пытался вырваться, но стражники держали его крепко. — Вы… вы украли его у меня! — закричал он, и голос его сорвался на хрип. Лицо его побагровело, на губах выступила белая пена, и он рванулся вперёд с такой силой, что стражники едва удержали его. — Вы забрали моего сына! Вы разрушили мою семью! Вы сделали из него свою марионетку! В зале поднялся гул — кто-то ахнул, кто-то вскочил с места, стражники напряглись, готовые в любой момент вмешаться. Рокэ смотрел на Придда с ледяным спокойствием. В его глазах не было ни гнева, ни торжества — только холодная, выверенная решимость человека, который знает, что его противник уже проиграл. Но внутри, где-то глубоко, он чувствовал, как в груди разрастается ледяной ком. Эта ненависть, эта ярость — она была направлена не на него. Она была направлена на Валентина. И Рокэ понимал: если Придд выживет, он никогда не остановится. Он будет искать способ добраться до сына. — Я дал ему свободу, — сказал он, и его голос был ровным, без единой дрожи. — Я дал ему то, чего Вы никогда не могли ему дать. Я дал ему право выбора. Я дал ему право быть счастливым. И теперь он не имеет никакого отношения к дому Приддов. Он — часть дома Алва. И я сделаю всё, чтобы он был счастлив. Даже если для этого мне придётся смотреть, как Вы захлёбываетесь собственной злобой. Придд смотрел на него, и в его глазах была такая ненависть, что присутствующие невольно затаили дыхание. Он попытался вырваться из рук стражников, его лицо перекосилось, и он закричал снова, уже не разбирая слов — просто хриплый, бессвязный крик, в котором тонули отдельные фразы. — Вы не имеете права! — закричал он наконец, и его голос сорвался на визг. — Вы не имеете права забирать его у меня! Он мой сын! Он моя кровь! Я убью Вас! Слышите? Я убью Вас! Рокэ смотрел на него, и его лицо оставалось неподвижным. Он позволил Придду прокричаться, позволил его голосу сорваться, позволил ему захлебнуться собственной яростью. И только когда тот затих, обессиленный, он ответил — тихо, почти ласково, но в его голосе слышалась сталь, от которой у присутствующих мороз пробегал по коже. — Он больше не Ваш сын, — сказал он. — Он сам выбрал свою судьбу. И он выбрал меня. Ваша ненависть ничего не изменит. Она только показывает, кто Вы есть на самом деле. Придд смотрел на него, и в его глазах была такая ненависть, что, казалось, она могла бы испепелить Рокэ на месте. Но он ничего не сказал. Он просто отвернулся и позволил стражникам увести его. Его плечи были опущены, он дрожал от напряжения, и он выглядел старым и сломленным — совсем не таким, каким был час назад. Когда он проходил мимо Рокэ, он остановился на мгновение и повернул голову. Его голос, когда он заговорил, был тихим, почти беззвучным, но в нём слышалась та особая сталь, которую Рокэ узнавал в людях, готовых на всё. — Вы думаете, что Вы победили, — сказал он, и его голос дрогнул. — Но Вы ошибаетесь. Вы не победили. Вы просто отсрочили неизбежное. Я найду способ. Я всегда нахожу способ. Рокэ смотрел на него, и в его глазах не было ни страха, ни сомнения. — Возможно, — ответил он, и его голос был ровным, — но сегодня я победил. И это всё, что имеет значение. Он стоял неподвижно, пока Придда уводили, и его пальцы, сжатые за спиной, чуть заметно дрожали. Он не боялся Придда. Он боялся за Валентина. За то, что эта ненависть, эта ярость, это безумие могло когда-нибудь добраться до него. И он знал, что сделает всё, чтобы этого не случилось. В зале постепенно стихал гул — зрители перешёптывались, стражники занимали свои места, судьи покидали возвышение. Рокэ медленно перевёл взгляд на пустой трон, где только что сидел король, и его пальцы снова коснулись браслета. Валентин ждал его в особняке. И это было единственное, что имело значение.

***

Когда суд кончился, зал начал медленно пустеть, и голоса присутствующих, сдерживаемые долгие часы, наконец прорвались наружу, превращаясь в тревожный гул. Рокэ вышел первым, его шаги были ровными, но быстрыми — он не хотел задерживаться ни на минуту. Лионель догнал его уже у выхода, положив руку на плечо. — Я с тобой, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. Только твёрдая, не требующая подтверждений уверенность. Рокэ кивнул, не оборачиваясь, и они вышли на улицу, где их ждали лошади. Город погружался в сумерки, воздух был холодным и колючим, и редкие прохожие торопились по домам, кутаясь в плащи. Рокэ вскочил в седло, не говоря ни слова, и Лионель последовал его примеру. Они ехали молча, и только стук копыт нарушал тишину — размеренный, тяжёлый, как пульс города, который только что пережил бурю. В особняке на улице Мимоз было тихо. Валентин стоял у окна в гостиной, глядя на пустую улицу, и ждал. Он слышал, как в городе затихают голоса, как где-то вдалеке лают собаки, как ветер гуляет по пустым улицам. Его пальцы сжимали край шторы, и он не замечал, как побелели костяшки. Когда он услышал стук копыт у ворот, его сердце забилось быстрее. Он вышел в холл, почти не слыша собственных шагов. Слуги, которые уже знали об их браке, почтительно склонили головы, но он не замечал их. Он видел только дверь, которая должна была открыться с минуты на минуту. Долорес, появившаяся из-за угла, бесшумно протянула ему одежду — тёмно-синий бархатный камзол, расшитый серебряными нитями, мягкую шёлковую рубашку и узкие чёрные штаны. Всё это было богаче и изящнее тех вещей, которые он носил как оруженосец. Валентин провёл пальцами по ткани, чувствуя, как бархат холодит кожу, как серебро переливается в свете свечей. Он кивнул, не говоря ни слова, и надел камзол. Он сидел идеально, словно был сшит для него. Он стоял у главных дверей, когда они открылись, и в холл вошёл Рокэ. Рокэ остановился на пороге, и его глаза на мгновение задержались на Валентине. Он увидел его в тёмно-синем, в цветах своего дома, и на его губах появилась та лёгкая, усталая улыбка, которую Валентин видел только в самые редкие моменты. — Тебе идёт, — сказал он, и его голос был мягче, чем обычно. — Синий — твой цвет. Я всегда знал это. Он шагнул ближе и остановился в шаге от Валентина, глядя на него сверху вниз. В его глазах была такая смесь усталости и нежности, что у Валентина перехватило дыхание. — Как прошло? — спросил Валентин, и его голос сорвался на шёпот. — Я слышал крики. Я слышал, как люди радовались на улицах. Но я не знал, что чувствовать. Рокэ смотрел на него долгую минуту, и его пальцы коснулись щеки Валентина — коротко, почти невесомо. — Всё кончено, — сказал он. — Приговор вынесен. Твой отец… он будет казнён завтра на рассвете. Валентин смотрел на него, чувствуя, как внутри него поднимается холодная, тяжёлая пустота. Он знал, что это должно было случиться. Он знал, что его отец заслужил это. Но слышать это вслух — было другим. Он не сказал ничего. Он просто шагнул вперёд и прижался к Рокэ, уткнувшись лицом в его плечо. Его руки сжали ткань камзола так, что побелели костяшки. — Я не знаю, что чувствовать, — прошептал он, и его голос дрожал. — Я должен чувствовать облегчение. Или боль. Или хотя бы что-то. Но я чувствую только пустоту. Рокэ обнял его, прижимая к себе, и его рука легла на затылок Валентина, пальцы запутались в светлых волосах. Он чувствовал, как Валентин дрожит, как его дыхание сбивается. — Ты не обязан сейчас что-то чувствовать, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Чувствуешь пустоту — значит, так надо. Он замолчал, и его пальцы скользнули по волосам Валентина — коротко, почти невесомо. — Я хочу пойти на казнь, — сказал Валентин, и его голос был тихим, но твёрдым. Он поднял голову и посмотрел на Рокэ, и в его глазах была та смесь боли и решимости, которую Рокэ видел в нём в самые трудные моменты. — Я хочу попрощаться. Это единственное, что я могу ему ещё дать. Даже если он этого не заслуживает. Рокэ смотрел на него, и в его глазах появилась тень тревоги — не гнева. — Если ты уверен... В любом случае, я не оставлю тебя одного. Валентин кивнул, и его пальцы сжались на руке Рокэ. — Я беспокоюсь о матери и сёстрах, — сказал он, и в его голосе послышалась тень неуверенности. — Они останутся одни в Придде. Без него. Без кого-либо, кто мог бы позаботиться о них. Рокэ посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, и его пальцы на мгновение сжали плечо Валентина. — Я пошлю людей в Придду, — сказал он, и его голос был ровным, почти будничным. — Твоя мать и сёстры будут под моей защитой. Им ничто не угрожает. Валентин смотрел на него, чувствуя, как внутри разливается тепло, и его голос, когда он заговорил, дрогнул. — Спасибо, — сказал он. Лионель стоял в стороне, прислонившись к стене, и его взгляд был внимательным, почти изучающим. Он видел, как Рокэ смотрит на Валентина, как его пальцы касаются его волос, как он держит его так, будто боится, что тот исчезнет. Он видел, как Валентин прижимается к Рокэ, как его дыхание становится ровнее. И он чувствовал это — запах. Запах Рокэ, который пропитал Валентина насквозь. Вино, металл и гранат. И он понял, что это уже не просто оруженосец и господин. Это было что-то большее. — Я, пожалуй, оставлю вас, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. Рокэ поднял голову, не отпуская Валентина, и его глаза встретились с глазами Лионеля. — Останься, — сказал он. — Поужинай с нами. Мы всё равно не собираемся говорить о делах. Лионель помедлил, затем кивнул. Он оттолкнулся от стены и подошёл ближе, улыбнувшись той особенной, тёплой улыбкой, которую позволял себе только с ними. — Хорошо, — сказал он. — Я не откажусь от хорошего ужина. Но предупреждаю: если ты снова нальёшь мне «Чёрную кровь», я не ручаюсь за свою трезвость.

***

Они сидели в малой столовой, и свечи горели ровно, отбрасывая тёплый свет на стены. Слуги принесли ужин — простое, но изысканное мясо, свежий хлеб, сыр и фрукты. Рокэ налил себе «Чёрную кровь». Лионель взял бутылку «Тёмной крови» — немного легче, с более мягким букетом. Валентин сидел напротив них, и его руки были сложены на столе. Он смотрел на бокалы, затем перевёл взгляд на бутылку белого вина, стоявшую рядом. — Я никогда не пил, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Никогда не пробовал вина. Отец говорил, что это развращает. Что это только для слабых. Рокэ смотрел на него, и в его глазах мелькнула лёгкая усмешка. Он протянул бутылку Валентину. — Твой отец был дураком, — сказал он, и его голос был ровным, почти будничным. — Попробуй «Девичью слезу». Она лёгкая и чистая, для первого раза — идеально. Валентин взял бутылку, налил себе в бокал и сделал первый глоток. Вино было мягким, почти невесомым, с хрустящей, чистой нотой, которая разливалась по языку, как утренний свет. Он сделал ещё глоток, более долгий, и почувствовал, как тепло разливается по телу. Он смотрел на золотистый напиток в бокале, и на его губах появилась лёгкая, почти удивлённая улыбка. Рокэ смотрел на него, и в его глазах мелькнул тот особенный блеск, который появлялся у него, когда он был удивлён. Он протянул руку через стол и взял ладонь Валентина в свою, сжимая её. — Ты не обязан выбирать между добром и злом, — сказал он, и его голос был мягким, почти невесомым. — Ты уже выбрал себя. И это главное. Валентин смотрел на него, и в его глазах появился тот же блеск, но теперь в нём была и тень грусти. Его пальцы сжались на руке Рокэ, и он на мгновение закрыл глаза, словно собираясь с силами. — Я знаю, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я знаю, что я это сделал. И я не жалею. Просто… мне страшно. Я просто теперь не знаю, чего ждать. Я чувствую себя так, будто потерял весь мир, который знал. В его голосе послышалась тень слёз, и он неожиданно всхлипнул, пытаясь взять себя в руки. Рокэ сжал его руку крепче. — Никто из нас не знает, что будет завтра, — сказал он тихо, и его голос был мягким, нежным, таким сейчас успокаивающим, что Валентин даже замер, глядя в глаза мужа. — Достаточно знать, что ты не один. Валентин смотрел на него, и в глазах омеги была та смесь боли и надежды, которую Рокэ видел в нём в самые трудные моменты. Лионель, который всё это время молчал, поднял свой бокал, и в его голосе послышалась тёплая усмешка. — За вас, — сказал он, с легкой улыбкой на лице. — И за то, чтобы вы никогда не забывали, что такое свобода.