Помни его, любя меня

Солнечный удар — это когда свет становится слишком ярким, а тепло — невыносимым. Солнце не щадит, оно бьёт прямо в лицо, ослепляет, заставляет чувствовать каждую секунду, каждое мгновение, каждый удар сердца. Солнечный удар приходит в самый неподходящий момент — когда ты меньше всего готов к его ясности и беспощадности. Солнечный удар обнажает всё, что ты прятал, и заставляет смотреть правде в глаза. Утро встретило их солнцем. Оно было до смешного ясным, тёплым, почти летним, словно мир решил, что сегодня праздник, а не день казни. Небо было чистым, без единого облака, и золотистый свет заливал улицы Олларии, отражаясь в окнах домов и сверкая на шпилях соборов. Птицы пели так громко, что Валентину казалось, будто они издеваются над ним. Он стоял у окна в спальне, глядя на город, и пальцы его нервно крутили венчальный браслет на левом запястье — тонкий, изящный, с тёмными сапфирами, которые переливались в солнечном свете. Он крутил его снова и снова, почти машинально, и этот жест стал для него единственной опорой в мире, который вдруг перестал быть понятным. Что я чувствую? — думал он, глядя на город, который просыпался под этим слишком ярким солнцем. — Ненависть? Боль? Облегчение? Внутри — пустота. Но разве так должно быть? Разве я не должен испытывать хоть что-то? Он провёл пальцем по сапфиру, ощущая холод камня, и его мысли метнулись к отцу. К этому человеку, который всю его жизнь был для него то угрозой, то тенью, то единственным, чего он боялся больше всего на свете. Он был чудовищем, — подумал Валентин. — Я знаю это. Он хотел убить Рокэ. Он хотел уничтожить всё, что я люблю. Но почему тогда в груди не разливается облегчение? Почему я не могу просто отпустить его и забыть? Он перевёл взгляд на своё отражение в стекле — бледное, с тёмными кругами под глазами, с этим новым, чужим блеском сапфиров на запястье. А Рокэ, — подумал он, и внутри него что-то дрогнуло. — Он женился на мне. Он сделал меня своим мужем. Он дал мне свободу. Но что, если я не заслуживаю этой свободы? Что, если я просто заменил одну клетку на другую, только более красивую? Он сжал браслет, чувствуя, как металл впивается в кожу. Нет, — сказал он себе. — Это не клетка. Это выбор. Я выбрал его. И я не жалею. Но почему тогда так страшно? Его взгляд упал на кровать, где лежал Рокэ. Альфа оперся на локоть и наблюдал за ним — спокойный, тёплый, с той особенной, почти болезненной нежностью, которую Валентин видел только в самые интимные моменты. Он не говорил ничего. Просто смотрел, как Валентин стоит у окна в одной рубашке, как солнечный свет падает на его лицо, делая его почти прозрачным. — Иди сюда, — сказал Рокэ, и его голос был тихим, почти невесомым. Валентин повернулся к нему. Он не знал, что ответить. Он просто подошёл к кровати и сел на край, чувствуя, как Рокэ протягивает руку и касается его спины. Пальцы его скользнули по тонкой ткани, и Валентин вздрогнул от этого прикосновения — оно было таким тёплым, таким живым, что контраст с тем, что ждало их за стенами, казался почти невыносимым. — Ты не спал? — спросил Валентин, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он смотрел на руку Рокэ, которая лежала на его спине, и чувствовал, как его дыхание становится ровнее. — Я смотрел на тебя, — сказал Рокэ. — Ты выглядишь так, будто готовишься к битве. — Я и готовлюсь, — ответил Валентин, и в его голосе появилась та особенная, хриплая нотка, которая появлялась у him, когда он был на пределе. — К самой трудной битве в моей жизни. Самой трудной? — подумал он, и его пальцы снова коснулись браслета, на этот раз почти незаметно. — Я пережил войну. Я пережил потерю. Но это — просто прощание. Почему оно кажется мне тяжелее всего остального? Рокэ притянул его ближе, обнимая за плечи. Валентин уткнулся носом в его шею, вдыхая знакомый запах вина, металла и граната, и чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как его сердце постепенно успокаивается. — Я боюсь, — сказал он наконец, и его голос дрогнул. — Боюсь, что когда я увижу его, я не смогу сдержаться. Что я закричу. Или что я не закричу, и это будет хуже. Я не знаю, что я испытываю к нему. Я не знаю, что я должен испытывать. Рокэ не ответил сразу. Он просто притянул его ближе, и его пальцы скользнули по затылку Валентина, касаясь его кожи с той особенной, почти благоговейной осторожностью. — Ты не обязан ничего испытывать, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты не должен соответствовать никаким ожиданиям. Ты просто проживаешь то, что есть. И это нормально. Валентин смотрел на него, и в его глазах мелькнула тень — что-то, что он не мог выразить словами. — Но я хочу понимать себя, — сказал он. — Я хочу знать, что я поступаю правильно, что я не предаю себя, когда иду туда. Рокэ смотрел на него долгую минуту, и его рука, лежавшая на затылке Валентина, сжалась чуть крепче. — Ты не предаёшь себя, — сказал он, и его голос был твёрдым, почти будничным. — Ты идёшь туда, чтобы попрощаться, чтобы закрыть эту дверь. Это освобождение. Валентин смотрел на него, и его дыхание становилось ровнее, его сердце постепенно успокаивалось. — А что, если я не готов к освобождению? — спросил он, и его голос дрогнул. — Что, если я не знаю, как быть свободным? Рокэ усмехнулся — коротко, почти незаметно, и его пальцы скользнули по щеке Валентина. — Тогда мы научимся. Вместе. Он поцеловал его в макушку, осторожно высвободился из объятий и поднялся с кровати. — Я распоряжусь насчёт завтрака, — сказал он. — Одевайся. Я скоро вернусь. Он вышел из комнаты, оставляя Валентина одного. Слышно было, как в коридоре стихают его шаги, как где-то хлопнула дверь, как голос Рокэ, приглушённый стеной, отдал короткое распоряжение. Тишина, наступившая после, была тягучей и тяжёлой. Дверь снова открылась, и в комнату вошла горничная. В руках она держала одежду — чёрный бархатный камзол, расшитый серебряными нитями, с вплетёнными в вышивку тёмно-синими сапфирами, чёрные штаны и чёрный плащ. Рядом с одеждой стояла небольшая шкатулка из тёмного дерева. Горничная открыла её — внутри, на бархатной подкладке, лежали украшения: перстень с крупным тёмно-синим сапфиром в серебряной оправе и массивная брошь в виде летящего ворона, усыпанная мелкими сапфирами. — Соберано велел передать это Вам, — тихо сказала горничная. Валентин провёл пальцами по бархату камзола, чувствуя, как ткань холодит кожу, как серебро переливается в свете свечей. Затем он взял перстень и надел его на палец — он сел идеально. Брошь он приколол к плащу, и летящий ворон коснулся его груди. Ворон, — подумал он, глядя на серебряную птицу. — Я теперь Ворон. Он оделся молча, чувствуя, как каждый предмет ложится на него, как он становится кем-то другим. Или самим собой. Его пальцы снова коснулись браслета — он был холодным, но этот холод казался ему родным. — Как ты думаешь, — сказал он, не оборачиваясь к горничной. — Он видит меня? Сейчас? Когда я надеваю это? — Кто, господин? — спросила она, и в её голосе слышалось удивление. — Мой отец, — ответил Валентин, и его голос был ровным, почти будничным. — Он видит, что я стал Вороном? Горничная молчала, не зная, что ответить. — Простите, господин, — сказала она тихо. — Я не знаю. Валентин усмехнулся — коротко, почти незаметно, и его пальцы снова коснулись браслета. — Я тоже не знаю, — сказал он. — Но, наверное, это не имеет значения. Когда он спустился в малую столовую, Рокэ уже сидел за столом, но при виде Валентина он замер. Валентин стоял в дверях — в чёрном бархате, расшитом серебром, с сапфирами, которые ловили солнечный свет, и на груди его, на плаще, сверкал серебряный ворон с сапфировыми глазами. Свет, падающий из окна, играл в камнях, и они переливались глубоким, тёплым светом, как море в предзакатный час. Рокэ медленно поднялся, подошёл к нему и остановился так близко, что Валентин слышал его дыхание. Он протянул руку и провёл пальцами по щеке Валентина, касаясь кожи с такой нежностью, будто она была драгоценной. — Ты прекрасен, — сказал он тихо. — Ты выглядишь так, будто всегда был Алва. Валентин смотрел на него, и в его глазах мелькнула тень боли, смешанная с решимостью. Прядь волос упала ему на лоб, и Рокэ мягко убрал её, заправив за ухо, — жест был таким привычным, таким домашним, что сердце Валентина сжалось. — Я всё ещё не хочу, чтобы ты шёл, — сказал Рокэ, и его голос дрогнул. — Я могу освободить тебя от этого. Ты не должен видеть это. — Я должен, — ответил Валентин, и его голос был тихим, но твёрдым. — Я должен попрощаться. И я должен показать им, что я не сломлен. Он замолчал на мгновение, и его пальцы сжали руку Рокэ. — Это дело принципа, — сказал он, и его голос стал почти неслышным. — Я не хочу, чтобы они думали, что я сломался. Рокэ смотрел на него долгую минуту, затем наклонился и поцеловал его — мягко, почти невесомо, но в этом поцелуе было столько всего, что Валентин слышал, как его сердце бьётся быстрее. Когда Рокэ отстранился, его рука задержалась на щеке Валентина. — Тогда идём, — сказал он, и в его голосе звучала гордость, смешанная с болью. — Идём, мой Ворон. Центральная площадь Олларии медленно заполнялась людьми. Толпа росла с каждой минутой, и их голоса сливались в единый гул, похожий на шум далёкого прибоя. Солнце поднималось всё выше, заливая площадь золотистым светом, и город казался почти праздничным — если бы не эшафот, возвышавшийся в центре. Простой, деревянный, он стоял как напоминание о том, что этот день не будет таким же, как все. Рокэ и Валентин стояли в первом ряду, у самого эшафота. Рокэ был спокоен, почти бесстрастен, но его рука лежала на плече Валентина — твёрдо, уверенно, словно он хотел сказать ему, что он не один. Валентин смотрел прямо перед собой, чувствуя на себе взгляды толпы, но не отводил взгляда. Его пальцы вцепились в руку Рокэ так крепко, что побелели костяшки, и он держался за неё, как за единственную опору, как за последнюю надежду в этом мире, который рушился вокруг него. К ним подходили люди. Кто-то из придворных, кто-то из военных — они пожимали руку Рокэ, поздравляли с помолвкой, желали счастья. Никто не говорил о казни. Никто не упоминал Вальтера Придда. Словно его не существовало. Словно сегодня был день свадьбы, а не смерти. Валентин молчал. Он не говорил ни слова, только слегка кивал и крепче сжимал руку Рокэ, чувствуя, как его пальцы отвечают на это движение. Где-то в толпе кто-то рассмеялся — громко, беззаботно, и этот смех прозвучал как пощёчина. Валентин почувствовал, как его пальцы впиваются в руку Рокэ ещё сильнее, и он перевёл дыхание. А потом он увидел её. Свою мать. Она стояла в толпе, в чёрном траурном платье, и её лицо было скрыто чёрной вуалью. Она выглядела такой же бледной и усталой, как в тот день, когда он уезжал из Придды, но в ней было что-то новое — какая-то спокойная, почти смиренная решимость. Валентин отпустил руку Рокэ, чувствуя, как его пальцы скользят по его ладони, и двинулся к ней сквозь толпу. Люди расступались перед ним, кто-то касался его плеча, но он не замечал никого. Он видел только её, одну среди этой чужой, шумной толпы. — Мама, — прошептал он, когда оказался рядом, и его голос дрогнул, когда он обнял её, чувствуя, как её руки обнимают его в ответ. Она пахла так же — сухими травами, старым деревом и чем-то родным, что он помнил с детства. Он прижался к ней, как в детстве, когда ему было больно или страшно, когда он искал защиты в её объятиях. Он слышал, как она дышит, как её сердце бьётся ровно и спокойно, и это успокаивало его больше, чем любые слова. — Прости меня, — сказал он, и его голос сорвался на шёпот. — Прости, что я ушёл. Прости, что я не был рядом, когда ты нуждалась во мне. Прости, что я подвёл тебя. Его голос дрогнул, и слёзы подступили к его глазам. Он не пытался их скрыть. Они текли по его лицу, и он чувствовал, как мать гладит его по голове, как её пальцы перебирают его волосы, как она целует его в макушку. — Тише, — сказала она, и её голос был тихим, почти неслышным. — Тебе не за что просить прощения, сын. Ты сделал то, что должен был. Ты не подвёл меня. Ты выбрал свою жизнь. Она мягко отстранилась, приподняла вуаль и посмотрела на него. В её глазах не было гнева. Только печаль. И любовь, которая не угасла за этот год. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но улыбка, когда она смотрела на него, была тёплой и почти счастливой. — Как ты вырос за этот год, — сказала она, и в её голосе послышалось что-то новое — удивление, смешанное с гордостью. — Ты стал таким красивым. Ты был мальчиком, когда уезжал, а вернулся мужчиной. Она отстранилась, взяла его лицо в ладони и посмотрела в глаза. Её пальцы были тёплыми и сухими, и он помнил это прикосновение с детства — так она держала его, когда он болел, когда ему было страшно, когда он плакал. — Я рада, что ты нашёл своё место, — сказала она. — Я не могу сказать, что я одобряю его до конца. Я не знаю, что он сделал с тобой, что он сделал для тебя. Но я вижу, что ты чувствуешь себя в безопасности рядом с ним. И если это так, если ты чувствуешь защиту и любовь, то пусть будет так. Я не буду против. Валентин смотрел на неё, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как слёзы текут по его щекам. Он не пытался их скрыть. Он позволил им течь, чувствуя, как они касаются его губ, как они стекают по подбородку. — Я люблю его, — сказал он, и его голос дрогнул. — И он любит меня. Это единственное, что имеет значение. Ангелика улыбнулась — слабо, почти незаметно, и её глаза наполнились слезами. — Тогда я счастлива за тебя, — сказала она. — Ты заслуживаешь счастья. Ты всегда заслуживал. Она снова обняла him, и он чувствовал, как её руки сжимают его, как она гладит его по спине, как она целует его в щёку, в лоб, в висок — так, как она делала это, когда он был маленьким, когда он болел, когда ему было страшно. Её губы были сухими и тёплыми, и он помнил это прикосновение с детства — оно всегда значило, что всё будет хорошо. — Я обещаю тебе, — сказал Валентин, и его голос был тихим, но твёрдым, — что всё будет хорошо. Что Придда больше не будет страдать. Я позабочусь об этом. Рокэ поможет мне. Ангелика кивнула, и её руки, всё ещё лежащие на его плечах, чуть заметно дрогнули. — Я знаю, — сказала она. — Я знаю, что ты сдержишь слово. И я знаю, что ты будешь счастлив. Это всё, чего я хочу для тебя. Она ещё раз поцеловала его в лоб, и в этом поцелуе было столько прощания и надежды, что Валентин почувствовал, как его сердце разрывается на части. Он стоял, чувствуя, как её губы касаются его кожи, и внутри него поднималась пустота, которую он не мог заполнить. — Иди, — сказала она тихо. — Иди к нему. Он ждёт тебя. Валентин взял её за руку и повёл обратно к Рокэ. Она шла рядом с ним, и он чувствовал, как её пальцы сжимают его ладонь. Когда они подошли к эшафоту, Рокэ шагнул вперёд, взял руку Ангелики и почтительно поцеловал её, склоняя голову. Жест был старомодным, почти рыцарским, и Валентин увидел, как в глазах матери мелькнула тень удивления, смешанная с уважением. — Эрея Придд, — сказал он тихо, и в его голосе звучало уважение. — Позвольте мне попросить вас остаться с нами. Я не хочу, чтобы кто-то беспокоил вас в этот час. Ангелика посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень улыбки. — Ваша светлость, — сказала она, и её голос был твёрдым, почти требовательным. — Берегите его. Он заслуживает счастья. И я не хочу, чтобы вы разбили ему сердце. Рокэ смотрел на неё, и в его глазах была та особенная, почти болезненная серьёзность, которую Валентин видел только в самые важные моменты. — Я буду беречь его, — ответил он, и его голос был ровным, почти будничным, но в нём звучала сталь. — Всегда. До последнего вздоха. Ангелика кивнула, и её рука, всё ещё сжимающая локоть Валентина, чуть заметно сжалась. Она посмотрела на сына, и в её глазах мелькнула тень улыбки. — Спасибо, — сказала она, и её голос был тихим, почти неслышным. — Я знаю, что он в надёжных руках. Они стояли втроём, глядя на эшафот, и ждали. Палач ещё не появился. Приговорённого ещё не вывели. Город жил своей жизнью, словно ничего не должно было случиться. Валентин снова вцепился в руку Рокэ, чувствуя, как его пальцы сжимают его локоть, как он держит him, не давая упасть. Ангелика стояла рядом, и её рука лежала на плече сына — тихо, успокаивающе, как в детстве. — Я боюсь, — прошептал Валентин, не глядя на Рокэ. — Я боюсь, что когда я увижу его, я не выдержу. Рокэ сжал его плечо чуть крепче. — Я рядом, — сказал он тихо. — Я не дам тебе упасть. Валентин смотрел на эшафот, и его дыхание становилось поверхностным. Он чувствовал, как его мать стоит рядом, как её рука лежит на его плече, как Рокэ держит его, и внутри него всё сжималось в тугой, болезненный узел. Он крутил венчальный браслет на запястье, почти не замечая этого жеста, но сапфиры сверкали на солнце, и они казались ему единственным тёплым пятном в этом холодном, жестоком мире. Они ждали конца. И начала. А затем раздался звук барабанов. Тяжёлый, глухой, медленный — он отсчитывал последние удары сердца, которые ещё бились в груди Вальтера Придда. Толпа затихла мгновенно, словно весь этот гул, весь этот шум, все эти голоса — всё исчезло в один миг. Остался только этот звук. Глухой. Неумолимый. Все головы повернулись к воротам тюрьмы. Они распахнулись с протяжным скрипом, и из темноты вывели Вальтера Придда. Он шёл медленно. Слишком медленно. Каждый шаг давался ему с трудом, но он держался прямо, и его лицо было бледным, почти белым, но спокойным — тем особенным, ледяным спокойствием, которое появляется у людей, когда им уже нечего терять. Его руки были связаны за спиной, и верёвка врезалась в запястья, оставляя красные следы на бледной коже. Одежда на нём была та же, что и всегда — тёмная, строгая, без единого украшения. Только теперь она казалась ему чужой, будто он надел её в последний раз и знал это. Он не смотрел по сторонам. Он не искал взглядом ни жену, ни сына. Он шёл прямо к эшафоту, и его тень, длинная и чёрная, тянулась за ним по камням, как предвестник того, что должно было случиться. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее. Он не знал, что чувствует — ненависть, жалость, пустоту. Всё смешалось в одно, и он не мог отделить одно от другого. Он чувствовал, как рука Рокэ сжимает его плечо, как Ангелика, стоящая рядом, сжимает его руку. Он смотрел на отца, который поднимался на эшафот, и чувствовал, как его дыхание становится поверхностным, как воздух застревает в груди, не желая выходить наружу. Вальтер Придд остановился наверху. Он повернулся к толпе медленно, словно ему было всё равно, что они видят, что они думают. Его глаза скользнули по рядам, по лицам, по теням, и на мгновение остановились на Валентине. Их взгляды встретились, и в этом мгновении было столько всего, что Валентин почувствовал, как его сердце пропускает удар. Он не мог прочитать этот взгляд. Там не было ни гнева, ни сожаления, ни любви. Только холодное, ледяное признание того, что этот мальчик больше не принадлежал ему. Что он потерял его. Что он никогда не владел им по-настоящему. Вальтер смотрел на сына долгую секунду, и Валентин видел, как что-то мелькнуло в его глазах — что-то, что он не мог назвать. Сожаление? Гнев? Пустота? Он не знал. Но он чувствовал, как эта пустота проникает в него, как она заполняет его изнутри, как она становится его собственной. Священник подошёл к нему, но Вальтер отстранился, не желая слушать. Он не хотел прощения. Он не хотел утешения. Он хотел только одного — чтобы это закончилось. Палач стоял рядом, и его рука сжимала топор. Солнце сверкало на лезвии, и Валентин смотрел на этот блеск, чувствуя, как время замедляется. Солнечный свет отражался от металла, и на секунду Валентину показалось, что лезвие горит, пылает, как само солнце, как будто оно было живым и ждало этого момента. Вальтер опустился на колени. Его движения были медленными, почти церемонными, будто он делал это не в первый раз. Он положил голову на плаху, и его седые волосы рассыпались по тёмному дереву, как снег на чёрной земле. Древесина была старой, тёмной от времени, и на ней, в нескольких местах, темнели давно впитавшиеся пятна. Толпа замерла. Ни звука. Ни шёпота. Только треск барабанов, который вдруг оборвался, оставляя после себя звенящую тишину. Валентин смотрел на отца, на его голову, лежащую на плахе, и чувствовал, как внутри него всё сжимается в тугой, болезненный узел. Его дыхание стало поверхностным, и он слышал, как его сердце бьётся где-то в горле. Палач поднял топор. Лезвие сверкнуло на солнце, и на мгновение Валентину показалось, что он видит в нём своё отражение — бледное, искажённое, чужое. Он хотел закрыть глаза. Он хотел отвернуться. Но он не мог. Его взгляд был прикован к этому блеску, к этому металлу, к этому мгновению, которое тянулось бесконечно долго. — Я не прошу прощения, — сказал Вальтер, и его голос разнёсся по площади, громкий и чистый, как удар колокола. — Я не жалею о том, что сделал. Я жалею только о том, что не успел. Он замолчал, и в его глазах мелькнула тень. А затем он опустил голову, и его седые волосы рассыпались по плахе, как последний снег перед весной. Удар. Топор опустился, и голова Вальтера Придда покатилась по деревянному настилу, оставляя за собой тёмный, влажный след. Толпа выдохнула — единым, протяжным звуком, похожим на вздох. Кровь, яркая и алая, растеклась по дереву, впитываясь в старые доски, и Валентин смотрел на это, чувствуя, как внутри него поднимается пустота. Холодная, тёмная, окончательная. Она заполняла его изнутри, как вода заполняет пустой кувшин, и он не мог остановить её. Ангелика, стоящая рядом, отшатнулась и спряталась за сына, прижимаясь к его спине. Её руки вцепились в его плечи, и Валентин чувствовал, как она дрожит, как её пальцы впиваются в ткань его камзола, как её дыхание становится прерывистым. Он стоял неподвижно, глядя на тело отца, и внутри него не было ничего — ни боли, ни гнева, ни облегчения. Только пустота. И эта пустота была тяжелее всего, что он когда-либо чувствовал. Рокэ обнял его, прижимая к себе, и Валентин чувствовал, как его руки сжимаются вокруг него, как он держит его, не давая упасть. Он чувствовал, как его собственное тело дрожит, как его дыхание становится поверхностным, как его сердце бьётся где-то в горле. Рокэ держал его крепко, и в этом объятии было больше поддержки, чем в любых словах. — Всё кончено, — прошептал Рокэ, и его голос был тихим, почти неслышным. — Всё кончено. Ты не один. Я здесь. Он сжал его плечо, и Валентин чувствовал это прикосновение, как единственную реальную вещь в этом мире, который вдруг стал слишком далёким и слишком чужим. Он слышал, как его мать плачет за его спиной, как её дыхание становится прерывистым, как она впивается пальцами в его плечи, и он чувствовал, как его собственное тело начинает дрожать от напряжения, которое он сдерживал так долго. Тело Вальтера Придда уже уносили, когда Валентин наконец перевёл дыхание. Толпа медленно расходилась, площадь постепенно пустела, и только эшафот оставался стоять — деревянный, тёмный, влажный. Валентин чувствовал, как его мать всё ещё дрожит, как её пальцы впиваются в его плечо, и он медленно повернулся к ней. Её лицо было бледным, почти белым, но в глазах уже не было слёз — только усталость и тихая, спокойная решимость. — Мама, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Пойдём. Я провожу тебя до кареты. Она не ответила, только кивнула, и они пошли втроём через площадь — Ангелика с одной стороны, вцепившись в локоть сына, Рокэ с другой, его рука всё ещё лежала на плече Валентина, поддерживая его. Они шли медленно, и каждый шаг отдавался тишиной, которая повисла над площадью после того, как стихли барабаны. Их тени, длинные и чёрные, тянулись за ними по камням, и Валентин смотрел на них, чувствуя, как они сливаются в одну. Когда они подошли к карете, Рокэ остановился и посмотрел на Ангелику. Его голос, когда он заговорил, был ровным, почти будничным, но в нём звучало уважение. — Эрея Придд, я пошлю своих людей в Придду. Они помогут привести всё в порядок, разберутся с делами и позаботятся о том, чтобы вас никто не беспокоил. Валентин и я уедем в Кэнэллоа, как только всё уляжется. Если Вам что-то понадобится, если возникнут трудности — Вы всегда можете написать нам. Я позабочусь о том, чтобы письма доходили быстро. Ангелика посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, и в её глазах мелькнула тень улыбки. Она видела, как Рокэ смотрит на Валентина, как его рука лежит на его плече, как он держится рядом, и в этом взгляде было что-то, что она не могла не заметить. Ангелика улыбнулась — слабо, почти незаметно, и повернулась к Валентину. Она обняла его, прижимая к себе, и он чувствовал, как её руки сжимают его, как она целует его в щёку, в лоб, в висок. Её губы были сухими и тёплыми, и он помнил это прикосновение с детства — оно всегда значило, что всё будет хорошо, даже когда мир вокруг рушился. — Будь счастлив, сын, — сказала она, и её голос дрогнул. — Ты заслуживаешь этого больше, чем кто-либо. Я знаю, что ты справишься. Ты всегда был сильным, даже когда не верил в это. И теперь у тебя есть кто-то, кто будет рядом. Валентин смотрел на неё, чувствуя, как слёзы текут по его щекам, как он не может их остановить, да и не хочет. Он стоял перед ней, такой же, каким был когда-то мальчишкой, который прятался в её объятиях от страха и боли, и в его груди разливалась такая боль, что он не мог дышать. — Я буду, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я сделаю всё, чтобы ты могла уйти с этим знанием. — Я уже горжусь тобой, — ответила она, и её глаза наполнились слезами, которые она не пыталась скрыть. — Ты не знаешь этого, но я видела тебя: как ты рос, боролся, пытался быть тем, кем от тебя хотели, и как ты уставал от этого, как ты ушёл, и я знала, что ты делаешь это не из страха — ты делал это из надежды. Она замолчала на мгновение, и её рука, всё ещё лежащая на его плече, сжалась чуть крепче. Её глаза смотрели в его глаза, и в них была такая любовь, такая боль, такое прощание, что Валентин почувствовал, как его сердце разрывается на части. — А теперь ты здесь, — продолжила она, и её голос стал мягче, почти задумчивым. — Ты нашёл своё место, свою любовь. И я вижу, что он любит тебя так же, как ты любишь его. Это всё, что я хотела для тебя, мой мальчик. Она отпустила его, взяла руку Рокэ и сжала её на мгновение. Её пальцы были тонкими и дрожащими, но в этом пожатии было столько силы, столько решимости, что Рокэ почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. — Я не хочу, чтобы вы потеряли то, что нашли, — сказала она, и её голос стал твёрже, почти требовательным. — Говорите друг другу правду, слушайте друг друга, и не давайте гордости встать между вами. Рокэ смотрел на неё, и в его глазах была особенная серьёзность. Он медленно кивнул, и его пальцы сжали руку Ангелики в ответ — осторожно, почти благоговейно. — Я обещаю Вам это, — сказал он, и его голос был мягким, почти нежным. — Я буду говорить ему правду, даже когда она будет горькой. Я буду слушать его, даже когда мне будет больно. Ангелика улыбнулась, и в её глазах легла тепла, которую она не позволяла себе так долго. Она отпустила его ладонь и поднялась в карету, опираясь на руку кучера. Валентин смотрел, как она садится, как её чёрное платье струится по подушкам, как дверца закрывается с глухим стуком, словно отрезая их друг от друга. Он стоял, глядя вслед карете, и чувствовал, как рука Рокэ сжимает его плечо. Карета медленно катилась по мостовой, и он видел, как её тень становится всё длиннее, всё тоньше, как она тает в утреннем свете, оставляя после себя только пустоту и тишину. Они стояли молча, глядя на улицу, где карета уже скрывалась за поворотом, и Валентин чувствовал, как внутри него поднимается что-то новое. Он смотрел на небо, такое чистое, такое ясное, и чувствовал, как солнечный свет касается его лица, согревая кожу. — Я не знаю, что я сейчас испытываю, — сказал он наконец, и его голос был тихим, почти неслышным. Он повернулся к Рокэ, и в его глазах была такая смесь боли и надежды, которую Рокэ видел в нём видел впервые. — Это должно было принести облегчение или боль, но я чувствую только пустоту. И я не знаю, что с этим делать. Рокэ смотрел на него, и его пальцы, лежавшие на плече Валентина, сжались чуть крепче. — Пустота — это тоже часть пути, — сказал он, и его голос был мягким, почти невесомым. — Она не будет длиться вечно, просто дай ей место. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его сердце постепенно успокаивается. Он провёл пальцами по браслету на запястье, касаясь холодных сапфиров, и в этом прикосновении было что-то успокаивающее. — А что, если я не знаю, как жить без всей этой тяжести? — спросил он, и его голос дрогнул. — Я привык к ней, она была со мной так долго, что я не знаю, кто я без неё. Рокэ усмехнулся — коротко, почти незаметно, и его пальцы скользнули по щеке Валентина, касаясь его кожи с такой нежностью, будто она была драгоценной. — Тогда мы будем учиться, — сказал он, и его голос был мягким. — Я тоже не знаю, как жить без этой тяжести, но я знаю, что хочу попробовать. Валентин смотрел на него, и в его глазах мелькнула тень улыбки. Он чувствовал, как солнечный свет касается его лица, как ветер играет с его волосами, как его сердце постепенно успокаивается. — Я хочу увидеть море, — сказал он, и его голос был тихим, почти невесомым. — Я хочу увидеть Кэнэллоа, хочу увидеть виноградники. Я хочу увидеть то, о чём ты говорил мне прошлой ночью. Рокэ смотрел на него, и в его глазах была та смесь усталости и нежности, которую Валентин видел только когда они оставались вдвоём. — Тогда пойдём, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Нас ждёт дом. Рокэ сжал его плечо и повёл его прочь с площади, оставляя за спиной эшафот и прошлое. Они шли вдвоём, и впереди у них была целая жизнь. Свет утра касался их лиц, и Валентин чувствовал, как внутри него поднимается что-то новое — не надежда, нет, что-то более тёплое, более живое. Он шёл рядом с Рокэ, и его пальцы сжимали его руку, и в этом прикосновении было больше смысла, чем в любых словах.