Помни его, любя меня

Шёпот ветра — это когда воздух становится тихим и спокойным, и ты слышишь то, что обычно скрыто за шумом. Ветер не кричит, не требует, не спешит — он просто касается, напоминая, что даже в самой тихой ночи есть голоса, которые ждут, чтобы их услышали. Шёпот ветра приходит перед переменами, когда старый мир уже рухнул, а новый ещё не родился. В этом шёпоте — обещание. И тишина, в которой можно услышать самого себя. Дни после казни тянулись медленно, но с каждым утром Валентин ощущал, как тяжесть на плечах постепенно отпускает. Они готовились к отъезду. Особняк пустел: слуги упаковывали вещи, закрывали ставни, затягивали мебель чехлами. В воздухе пахло деревом и пылью, и даже Моро нетерпеливо бил копытом каждый раз, когда Рокэ проходил мимо конюшни. Валентин почти не оставался в доме. Он бродил по городу, прощаясь с Олларией — с её узкими улочками, с шумными рынками, с запахом речной воды и старого камня. Он смотрел на знакомые дома, на шпили соборов, на мостовую, по которой столько раз проходил, и чувствовал, как прошлое постепенно отпускает его. Он стоял на мосту, глядя на воду, и думал о том, как много изменилось за этот год. В груди было странно — не боль, не радость. Просто тихое, спокойное знание, что он уезжает отсюда навсегда. Рокэ был занят с утра до вечера — встречи с управляющими, подписание бумаг, распоряжения, которые должны были обеспечить порядок в его отсутствие. Валентин редко видел его в эти дни, только за ужином, когда Рокэ садился за стол, наливал себе вина и смотрел на него поверх бокала с той особенной, усталой теплотой, которая появлялась у него только наедине. Этот взгляд говорил больше, чем слова, — о том, что они оба думают об одном: о новой жизни, которая ждёт их в Кэнэллоа. Однажды вечером, когда солнце уже село и комната наполнилась мягким светом свечей, Рокэ откинулся на спинку стула и улыбнулся той улыбкой, которую приберегал только для Валентина. — Я отправил письмо в Алвасете, — сказал он, и в голосе его послышалась привычная лёгкая усмешка. — Мои сёстры уже знают, что я женат, и что я везу тебя домой. Валентин почувствовал, как внутри поднимается волнение, смешанное с любопытством и лёгким страхом. Он знал, что у Рокэ есть сёстры, но никогда не думал о них как о реальных людях, которые будут ждать его и оценивать. — Они знают, кто я? — спросил он, и голос его дрогнул. — Они знают… что я Придд? Рокэ усмехнулся, сделал глоток вина и поставил бокал на стол, не сводя с него глаз. — Они знают, что ты — тот самый человек, который не боится меня, — сказал он с той особенной теплотой, которую позволял себе только с Валентином. Он наклонился вперёд, и его пальцы сжали ладонь Валентина с той лёгкой, но уверенной силой, которая всегда успокаивала его. — Антония-Каэтана, старшая, уже отчаялась увидеть меня с кем-то, — продолжил он, и в голосе его послышалась та привычная, ленивая усмешка, которую Валентин знал так хорошо. — Она боялась, что я до конца жизни останусь один. А теперь она пишет, что уже готовит для тебя комнату и с ума сходит от любопытства. Она будет забрасывать тебя вопросами, пока ты не сбежишь в сад. Валентин рассмеялся — коротко, почти удивлённо, и в груди разлилось что-то тёплое, почти щемящее, от мысли, что его ждут, что для него готовят комнату, что он становится частью чего-то большего. — А Инес? — спросил он, и в голосе его послышалось любопытство. — Инес тише, — ответил Рокэ, и его глаза чуть прищурились. — Она будет наблюдать за тобой молча, изучать, пока не решит, что ты достоин её брата. У них с отцом был одинаковый взгляд. Она редко кого подпускает близко. Но если она примет тебя, Валентин, то будет защищать до последнего. Рокэ сделал паузу, и его пальцы сжали ладонь Валентина чуть крепче, словно он хотел, чтобы тот почувствовал каждое его слово. — Она всегда чувствовала фальшь и всегда знала, кто чего стоит, — добавил он. — Так что если она решит, что ты достоин, значит, это действительно так. И тогда я буду знать, что моя семья стала твоей семьёй. Валентин смотрел на него, чувствуя, как сердце забилось быстрее, и в глазах его была такая смесь надежды и волнения, которую он не мог скрыть. Он переплёл свои пальцы с пальцами Рокэ и спросил: — А если я не понравлюсь им? Рокэ не ответил сразу — он просто смотрел на него долгим, тёплым взглядом, и в глазах его мелькнула та особенная нежность, которую он позволял себе только с ним. Он поднёс его руку к губам, поцеловал костяшки и только потом заговорил, и голос его был мягким, почти шёпотом: — Ты понравишься им, Валентин, потому что они увидят то же, что вижу я. Им не нужен идеальный герцог. Им нужен тот, кто делает меня счастливым, — и в голосе его послышалась та особенная теплота, которая согревала Валентина изнутри. — А ты делаешь меня счастливым, даже не замечая этого. Валентин сжал его руку, чувствуя, как тепло разливается по телу, и на губах его появилась лёгкая улыбка. — Я постараюсь не разочаровать их. Рокэ усмехнулся, и в его голосе слышалась та особая уверенность, которая появлялась у него, когда он знал, что говорит правду. — Ты никогда не разочаровываешь меня, — сказал он, и его пальцы погладили ладонь Валентина. — Никогда. И они это увидят. Они увидят, как ты смотришь на меня, как ты касаешься меня, как ты дышишь со мной в одном ритме. Им не нужно будет ничего объяснять. Он поднял бокал, и в его глазах мелькнула та особенная искра, которая появлялась у него, когда он был по-настоящему счастлив. — За нас, — сказал он. — И за то, что у нас будет. Валентин поднял свой бокал, чувствуя, как слова Рокэ отзываются в груди чем-то тёплым и прочным. Он знал, что они справятся. Что бы ни случилось — они справятся. Потому что они вместе. Потому что теперь у них есть дом. И потому что у них есть друг у друга. Но у Валентина были свои дела. Как наследник и герцог Придд, он не мог позволить себе просто уехать, оставив за спиной хаос, который отец создал за годы своего правления. Бумаги пришли через три дня после казни — три тяжёлых сундука, доверху набитых отчётами, счетами, долговыми расписками и письмами. Валентин открыл их в кабинете Рокэ, и первое, что он увидел, заставило его замереть. Долги. Огромные, бесконечные долги. Придда была разорена — не просто бедна, а именно разорена, до нитки, до последнего медяка, до такой степени, что даже воздух в этих бумагах казался горьким и затхлым. Он перебирал листы, и с каждым новым документом внутри разрасталась холодная, тяжёлая волна. Земли заложены, крестьяне бежали, урожаи падали из года в год. Отец брал деньги у ростовщиков, продавал леса, закладывал имущество — и всё это исчезало в пустоте, растворялось, как дым, не оставляя после себя ни следа, ни объяснений. Валентин силился понять, куда уходили эти деньги, но ответа не находил. В Придде он помнил только холодные комнаты, скудную еду, мать, которая при свете одной свечи зашивала его рубашки до тех пор, пока ткань не начинала рваться по швам. Он не помнил, чтобы они когда-либо ели досыта, не помнил, чтобы в доме было тепло, не помнил ни одного раза, когда отец потратил бы деньги на семью. Ни разу за всю его жизнь. И скоро, очень скоро, все эти люди, которым он был должен, придут за своими деньгами. Они не станут ждать, они не будут слушать оправданий — они просто придут и потребуют своё. А взять будет неоткуда. Он не заметил, как вошёл Рокэ. Дверь открылась беззвучно. Рокэ остановился на пороге, прислонившись плечом к косяку, и смотрел, как Валентин сидит за его столом, как его пальцы сжимают бумаги, как напряжено его лицо, как он смотрит на эти цифры так, будто они могут убить его одним своим существованием. Он подошёл к столу, взял один из листов, пробежал глазами по строкам, затем другой. Его лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным, но Валентин видел, как его пальцы сжали край бумаги — едва заметно, но достаточно, чтобы он понял: Рокэ всё видит. Он понимает, что здесь написано, и он знает, что это значит. — Я помню эти запросы, — сказал он, и голос его был ровным, без тени осуждения, скорее задумчивым, будто он собирал в голове давно забытые кусочки головоломки. — Твой отец приходил к королю за деньгами почти каждые несколько месяцев. Говорил, что Придда на грани, что земли не кормят, что люди бегут. Король выписывал ему деньги из казны, и они просто исчезали. Никто никогда не видел, чтобы эти деньги доходили до Придды. Валентин смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается паника — она разрасталась откуда-то из глубины, из того самого места, где прятался страх, который он так долго пытался заглушить. Он переводил взгляд с одной цифры на другую, с одного столбца на следующий, и не видел выхода, не видел ни одной лазейки, ни одного просвета. — Я не знаю, как мне с этим справиться, — сказал он, и голос его дрогнул, сорвался на шёпот. — У меня нет таких денег, Рокэ. У меня вообще ничего нет. Матушка даже не подозревает об этом, и если я скажу ей, это просто убьёт её, потому что она всю жизнь верила, что он хотя бы содержал нас, а он… он оставил нам только долги. И эти люди придут, они обязательно придут, и я не смогу им отдать, я даже не знаю, с чего начать. Рокэ смотрел на него долгим, внимательным взглядом, и в глазах его мелькнула та особенная теплота, которую он позволял себе только с Валентином. Он протянул руку через стол, коснулся его пальцев — коротко, почти невесомо. — Встань, — сказал он, и голос его был мягким, но настойчивым, без тени приказа, скорее просьбой, от которой невозможно отказаться. — Иди сюда. Валентин поднялся, чувствуя, как ноги почти не слушаются, и шагнул к нему. Рокэ взял его за руки, подтянул ближе, а затем опустился в кресло, усаживая Валентина к себе на колени. Его руки обвились вокруг талии Валентина, притягивая его ближе, и он начал гладить его по спине — медленно, успокаивающе, так, что дыхание начало выравниваться само собой, без усилий. — Ты слишком много думаешь, — сказал Рокэ, и в голосе его послышалась та привычная, ленивая усмешка, которую Валентин знал так хорошо, но сейчас она звучала мягче, теплее.— Перебираешь эти бумаги, как будто они могут тебя сожрать, а они не могут, они просто цифры, просто чернила на бумаге. И я могу сделать так, что они исчезнут, если ты позволишь мне помочь тебе. Валентин хотел возразить, хотел сказать, что это слишком много, что это не его вина, что он не имеет права перекладывать это на Рокэ, но слова застревали в горле, потому что он знал, что Рокэ не отступит. — Но это слишком много, — сказал он наконец, и голос его дрогнул. — Это не твои долги, не твоя вина, и я не могу просто взять и позволить тебе заплатить за то, что натворил мой отец. Рокэ усмехнулся, провёл пальцами по его щеке, задержался на мгновение у уголка губ и поцеловал его — легко, почти невесомо, будто хотел сказать, что все эти слова не имеют значения. — А ты и не просишь, — сказал он, и в его голосе слышалась та особенная, ленивая уверенность, которая появлялась у него, когда он знал, что прав. — Я предлагаю, а ты просто принимаешь. Ты же знаешь, я не люблю, когда мои предложения отвергают, особенно если они идут от чистого сердца, а не от чувства долга. Валентин хотел сказать что-то ещё, но Рокэ притянул его ближе и поцеловал — медленно, глубоко, так, что все слова застряли в горле и растворились в этом поцелуе. — Ты отплатишь мне не деньгами, — сказал Рокэ, и голос его стал мягче, будто он говорил о чём-то само собой разумеющемся. — Ты будешь моим мужем, будешь следить за нашим домом, будешь рядом, когда я буду возвращаться с дороги. А если Создатель даст нам детей, ты будешь их папой. И этого будет более чем достаточно, поверь мне. Валентин смотрел на него, чувствуя, как дыхание становится ровнее, как сердце перестаёт колотиться в груди. — Это так много, — повторил он, и голос его дрогнул. — Это меньше, чем ты думаешь, — ответил Рокэ, и его рука скользнула по спине Валентина, притягивая его ещё ближе. — И единственное, о чем я тебя попрошу - просто быть моим, быть рядом, быть тем, кто будет ждать меня дома. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. Он сжал его руку, и его голос, когда он заговорил, был тихим, но твёрдым. — Спасибо, — сказал он, и голос его дрожал. — Спасибо, что ты есть, что ты не даёшь мне утонуть в этом. Рокэ усмехнулся, поцеловал его в лоб и прижал к себе так крепко, будто хотел сказать: «Я здесь. Я всегда буду здесь». Рокэ сидел в кресле, держа Валентина на коленях, и его рука медленно гладила его по спине — движения были неторопливыми, почти сонными, словно он укачивал его, успокаивал, вытягивал из него то напряжение, которое накопилось за эти дни. Валентин чувствовал, как дыхание становится ровнее, как сердце перестаёт колотиться в груди и начинает биться в такт с сердцем Рокэ. — Завтра мы уезжаем, — сказал Рокэ, и голос его был тихим, почти шёпотом, с той особенной, ленивой теплотой, которая появлялась у него только когда они оставались вдвоём. — В Кэнэллоа. Там море, и там нет этих бумаг, нет долгов, нет прошлого. Только мы и ветер. Валентин не знал, что сказать. Слова казались лишними, слишком маленькими для того, что он чувствовал. Вместо этого он просто прижался к Рокэ, уткнулся носом в его шею, вдыхая знакомый запах вина и металла, и чувствовал, как руки Рокэ обнимают его все крепче. Рокэ провёл пальцами по его щеке, задержался у губ — едва коснулся, будто пробуя, есть ли у него ещё силы сопротивляться. Валентин не сопротивлялся. Он смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится глубже, как его сердце бьётся быстрее. Рокэ наклонился и поцеловал его — медленно, с ленивой нежностью. Его губы касались губ омеги, мягко, настойчиво, и Валентин чувствовал, как его тело отзывается на это прикосновение, как внутри разливается тепло, которое он не мог контролировать. Он ответил на поцелуй, и его руки скользнули по плечам Рокэ, притягивая его ближе, чувствуя, как поцелуй становится глубже, настойчивее. Рокэ отстранился на мгновение, и его губы скользнули по шее Валентина, касаясь кожи с такой жадностью, что Валентин почувствовал, как его дыхание сбивается. Он чувствовал, как пальцы Рокэ расстёгивают пуговицы его рубашки, как его губы касаются ключиц, груди, и внутри поднимается волна жара, которая заставляет его дрожать. Рокэ поднял голову, встречаясь с ним взглядом, и в глазах его была та смесь желания и нежности, которую Валентин знал так хорошо. Он поднялся, подхватывая Валентина на руки, и тот обвил руками его шею, чувствуя, как ноги отрываются от пола, как его тело становится лёгким, почти невесомым в его руках. Рокэ поднялся, подхватывая Валентина на руки, и тот обвил руками его шею, чувствуя, как ноги отрываются от пола, как его тело становится лёгким, почти невесомым в его руках. Он нёс его по коридору, и каждый шаг отдавался глухим эхом в тишине дома, а Валентин чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле, как его тело отзывается на каждое движение, на каждое прикосновение губ Рокэ к его шее, на каждое дыхание, касающееся его кожи. Они вошли в спальню, и Рокэ опустил его на кровать, нависая сверху. Его тело заслоняло свет свечей, и в этой темноте его глаза горели — тёплые, глубокие, полные того самого желания, которое Валентин научился узнавать, которое заставляло его сердце биться быстрее, а дыхание сбиваться. — Сегодня, — сказал Рокэ, и голос его был низким, почти рычащим, — ты забудешь обо всём. Он наклонился и поцеловал его — жадно, глубоко, и его руки скользнули по телу Валентина, срывая с него рубашку, касаясь кожи с такой жадностью, что у Валентина перехватило дыхание. Воздух вокруг них стал плотным, тяжёлым, насыщенным их запахами — терпким гранатом и металлом Рокэ, и той сладкой, тёплой влажностью, которая поднималась от кожи Валентина, заполняя пространство между ними. Валентин чувствовал, как его тело отзывается на каждое прикосновение, как внутри поднимается волна жара, которая заставляет его тихо застонать, и этот стон утонул в поцелуе. Рокэ отстранился на мгновение, и его губы скользнули по шее Валентина, касаясь кожи с такой жадностью, что Валентин почувствовал, как его дыхание сбивается. Он чувствовал, как пальцы Рокэ сжимают его бёдра, как его губы касаются ключиц, груди, оставляя на коже влажные, горячие следы. Каждый поцелуй был наполнен такой страстью, что Валентин чувствовал, как его тело изгибается навстречу, как его пальцы впиваются в плечи Рокэ, как его дыхание становится прерывистым. — Рокэ… — прошептал он, и голос его был хриплым, почти неслышным, сорвавшимся на стон, когда Рокэ прикусил кожу у ключицы — достаточно сильно, чтобы оставить след, но не причинить боли. Валентин выгнулся, чувствуя, как внутри поднимается волна жара, которая заставляет его дрожать. Рокэ поднял голову, встречаясь с ним взглядом, и в его глазах была та смесь желания и контроля, которую Валентин видел только когда они оставались вдвоём. Его пальцы скользнули по груди Валентина, по животу, задержались на ремне штанов, и он смотрел на Валентина, спрашивая разрешения без слов. Валентин кивнул. Рокэ медленно расстегнул его штаны и стянул их, оставляя Валентина полностью обнажённым. Он смотрел на него, и его взгляд скользил по телу Валентина — по тонким бёдрам, по выступающим тазовым костям, по всему, что было скрыто раньше. Валентин чувствовал, как его кожа горит под этим взглядом, как он сжимается под ним, но его глаза не отрывались от лица Рокэ. — Ты прекрасен, — сказал Рокэ, и голос его был низким, почти благоговейным. Он наклонился и поцеловал его — не в губы, а в ложбинку между ключицами, в то место, где кожа была особенно тонкой, — и его губы двигались медленно, оставляя влажные следы, спускаясь ниже по груди, по животу, заставляя Валентина выгибаться навстречу каждому прикосновению. Его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, и Валентин почувствовал, как его тело становится влажным, как его собственный запах становится гуще, насыщеннее. Он знал, что Рокэ чувствует это — чувствует его, — и от этого внутри всё сжималось. Рокэ подготовил его — медленно, осторожно, пальцами, чувствуя, как тело Валентина постепенно расслабляется, принимая его. Он двигался терпеливо, давая Валентину время привыкнуть, и его дыхание было низким и ровным. — Дыши, — шептал он, и голос его был почти невесомым. Валентин чувствовал, как его дыхание становится глубже, как его тело расслабляется, принимая пальцы Рокэ. От его шёпота по коже пробегали мурашки, и он понимал, что готов кончить только от одного только звука его голоса — низкого, хриплого, такого родного. Когда Рокэ убрал пальцы и накрыл его собой, Валентин почувствовал, как мир сузился до одного единственного ощущения — тяжести, тепла, полноты. Рокэ вошёл в него медленно, и Валентин чувствовал каждое движение, каждый сантиметр, и он смотрел в глаза Рокэ, и в них не было ни тени насмешки, только сосредоточенная нежность. Его пальцы сжимали бёдра Валентина, и тот чувствовал, как его тело отзывается на каждое движение, как внутри поднимается волна жара, которая заставляет его дрожать. — Я с тобой, — прошептал Рокэ, и голос его был хриплым, почти неразборчивым. — Я здесь. Валентин чувствовал, как его дыхание сбивается, как его пальцы впиваются в плечи Рокэ, как его тело подаётся навстречу каждому движению. Он слышал свой собственный стон — низкий, сорванный, — и чувствовал, как внутри нарастает жар, как он становится невыносимым. Рокэ ускорился, его дыхание стало глубже, и Валентин чувствовал, как его тело сотрясается от каждого толчка. Он слышал, как Рокэ застонал — низко, почти рычаще, — и чувствовал, как тот кончил внутри него, как его тело содрогается от судорог. И в этот момент Валентин почувствовал, как что-то меняется внутри него — как его тело принимает это, как оно открывается Рокэ, как оно принадлежит ему. Они лежали в тишине, чувствуя, как дыхание постепенно выравнивается. Валентин чувствовал, как его пальцы скользят по плечу Рокэ, как внутри разливается странное, почти болезненное спокойствие. Он лежал на груди Рокэ, положив голову ему на плечо, и чувствовал, как его пальцы медленно гладят его спину, успокаивая, возвращая из того туманного, жаркого состояния. — Я люблю тебя, — сказал Валентин, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Я знаю, — сказал он, и голос его дрогнул в легкой усмешке. — Я тоже люблю тебя. Он поцеловал его в висок — мягко, почти невесомо, и Валентин чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. За окном начинало светать. Серая полоса рассвета пробивалась сквозь щели в шторах, и в комнате становилось всё светлее. Валентин чувствовал, как его веки тяжелеют, как его дыхание становится глубже. — Спи, — сказал Рокэ, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Завтра долгая дорога. Валентин закрыл глаза, чувствуя, как рука Рокэ всё ещё лежит на его плече, как его дыхание становится ровнее, как его тело погружается в тёплую, спокойную темноту.