Помни его, любя меня

Солёный ветер — это когда воздух становится влажным и тяжёлым, и ты чувствуешь море раньше, чем видишь его. Он приносит с собой запах водорослей, соли и свободы, напоминая, что даже в самом далёком пути есть место для чуда. Солёный ветер не спрашивает, готов ли ты — он просто дует, и ты либо поддаёшься ему, либо остаёшься на месте. Дорога в Кэнэллоа заняла две недели — две недели, которые изменили всё. Они выехали на рассвете, когда Оллария ещё спала, и Валентин в последний раз оглянулся на город, который стал ему домом. Он не знал, вернётся ли когда-нибудь сюда, и не был уверен, что хочет этого. В груди было странно — не боль, не тоска, а просто тихое, спокойное знание, что он закрывает одну дверь и открывает другую. Рокэ ехал впереди на Моро, и его спина была прямой, уверенной, как всегда. Валентин смотрел на него и думал о том, как много изменилось за этот год — как он перестал бояться, как научился доверять, как полюбил человека, который когда-то был для него просто именем из слухов. Первые дни дорога была пыльной и унылой. Они ехали через равнины, мимо полей, которые казались такими же серыми, как небо над ними. Земля была сухой и потрескавшейся, и ветер поднимал облака пыли, которые оседали на одежде и скрипели на зубах. Валентин почти не смотрел по сторонам — он смотрел в спину Рокэ, который ехал впереди, и слушал, как тот иногда напевает что-то на кэнэллийском. Тихо, почти неслышно. Валентин не понимал слов, но чувствовал их смысл — тоску по дому, надежду, обещание. Где-то на третий день они въехали в холмистую местность, и пейзаж начал меняться. Вместо серых равнин появились зелёные поля, и ветер стал мягче, принося с собой запах травы и цветов. Валентин чувствовал, как его дыхание становится глубже, как внутри поднимается что-то новое. Он не знал, что это — надежда или просто радость от того, что они движутся вперёд. — Ты заметил, как здесь пахнет? — спросил он, подъезжая ближе к Рокэ. Рокэ повернул голову, и в его глазах мелькнула тень улыбки. — Заметил, — сказал он. — Здесь пахнет свободой. И домом. Валентин посмотрел на него, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее. Он не знал, что сказать, поэтому просто улыбнулся и пришпорил Коршуна, чтобы ехать рядом. Однажды они остановились в небольшом трактире у перекрёстка двух дорог. Хозяин, дородный мужчина с длинными усами, узнал Рокэ и чуть не упал в обморок от восторга. Он носился вокруг них, предлагая лучшее вино, самую мягкую постель, самые свежее жаркое. Валентин смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается странное тепло. Здесь, в отличие от Олларии, Рокэ встречали как героя, а не как врага. — Я тебе говорил, — сказал Рокэ, отпивая вино и глядя на Валентина поверх бокала. — Здесь всё по-другому. — Я начинаю понимать, — ответил Валентин, и в голосе его слышалась улыбка. Они сидели у камина, и Рокэ рассказывал истории о своих поездках по этим дорогам — о том, как останавливался в этом же трактире ещё подростком, когда хозяин был молод и без усов, о том, как пил вино с местными рыбаками и слушал их песни, о том, как думал, что никогда не сможет вернуться домой, а теперь сидит здесь с мужем и чувствует себя почти счастливым. Валентин слушал его молча, но в его взгляде было всё, что нужно. На четвёртый день они въехали в леса. Дорога стала уже, и деревья смыкались над ними, создавая зелёный туннель. Воздух был влажным и прохладным, и пахло мхом и старой древесиной. Валентин чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как внутри поднимается что-то тёплое. Он смотрел на деревья, на их высокие кроны, и думал о том, как мало он видел в своей жизни. Как мало знал о мире за пределами Придды и Олларии. — Ты когда-нибудь был в таких лесах? — спросил Рокэ, и его голос вывел Валентина из задумчивости. — Нет, — ответил Валентин, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я никогда не видел ничего подобного. Рокэ усмехнулся, и в его глазах мелькнула та особенная нежность, которую он позволял себе только когда они оставались вдвоём. — Тогда тебе понравится Кэнэллоа, — сказал он. — Там ещё красивее. Где-то через неделю они въехали в горы. Дорога стала круче, ветер — холоднее, но Валентин почти не замечал этого. Он смотрел на скалы, на ущелья, на реки, стекающие с вершин, и чувствовал, как сердце бьётся быстрее. Он никогда не видел таких гор — суровых и красивых, как сама Сагранна. Снежные вершины сверкали на солнце, и облака цеплялись за их склоны, как дым. — Это невероятно, — сказал он, и голос его дрогнул. Рокэ остановил Моро на краю обрыва и посмотрел на него. В его глазах была та особенная теплота, которую он позволял себе только когда они оставались вдвоём. — Ты знаешь, — сказал он, — когда я был маленьким, я думал, что эти горы — стена, которая защищает нас от всего мира. А когда вырос, понял, что они — дверь. Дверь, которая открывается только для тех, кто знает, как её открыть. Валентин подъехал ближе и посмотрел вниз, где в долине текла река, и солнце отражалось в её водах. — Я рад, что я открыл её, — сказал он, и его голос был тихим. Рокэ посмотрел на него долгим взглядом, и в его глазах мелькнула та особенная нежность, которую он позволял себе только когда они оставались вдвоём. — Я тоже рад, — сказал он. Они стояли на краю обрыва, глядя на горы, и Валентин чувствовал, как ветер касается его лица, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. В другой раз они остановились в небольшом городке у озера — такого синего, что Валентин сначала принял его за море. Рокэ настоял на комнате с балконом, и когда солнце село, Валентин понял почему. Озеро было спокойным, как зеркало, и в нём отражалось небо — золотое, розовое, лиловое. Горы по краям были покрыты снегом, и этот снег тоже отражался в воде, делая всё вокруг нереальным. — Это… — начал Валентин, но слова застряли в горле. Рокэ стоял рядом, обнимая его за плечи. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю. Они стояли на балконе, глядя на закат, и Валентин чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. Он не знал, что будет завтра, но знал, что здесь, рядом с ним, он может быть собой. — Я никогда не думал, что смогу увидеть такое, — сказал он, и голос его дрогнул. — Что смогу быть счастливым. Рокэ повернул его к себе и посмотрел в глаза. Его пальцы скользнули по щеке Валентина, касаясь кожи с той особенной нежностью, которая появлялась у него только в самые тихие моменты. — Счастье не в том, чтобы увидеть что-то, — сказал он, и голос его был ровным, почти будничным. — Счастье — это когда есть с кем это разделить. Когда есть кто-то, кто смотрит на тот же закат и думает о том же. И когда ты знаешь, что этот человек останется с тобой, даже когда закат погаснет. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. — Я хочу научиться видеть мир так, как видишь его ты, — сказал он, и его голос дрогнул. — Рокэ усмехнулся — коротко, почти незаметно, и его пальцы задержались на скуле Валентина, поглаживая кожу. — Ты уже научился, — сказал он. — Ты просто ещё не знаешь этого. Но ты узнаешь, но всему своё время. А пока просто будь здесь, со мной. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится спокойнее. Он не знал, что будет завтра, но знал, что здесь, рядом с ним, он может быть собой. — Я буду, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. Когда они наконец въехали в Кэнэллоа, воздух стал влажным и тяжёлым, пахнущим солью и водорослями. Валентин чувствовал, как ветер играет с его волосами, как солнце греет кожу, и внутри него поднималось что-то новое — не страх, не надежда, а просто тихое, спокойное знание, что всё правильно. Он вдыхал этот солёный воздух, и лёгкие наполнялись чем-то, чего ему так не хватало в Олларии, — свободой. Дорога петляла между холмами, и с каждым поворотом открывался новый вид. Сначала они проехали мимо виноградников, которые спускались к самому морю, их ряды тянулись до горизонта, зелёные и ухоженные, с тёмными гроздьями, которые уже начинали наливаться соком. Затем — мимо небольших деревушек с белыми домами и синими ставнями, где на каждом окне стояли горшки с цветами, и женщины в платках смотрели им вслед, улыбаясь и махая руками. Валентин не мог отвести взгляда. Он смотрел на эту жизнь, на этот край, который был так непохож на всё, что он видел раньше, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то новое. Он видел детей, которые бегали по улицам, видел рыбаков, которые чинили сети на берегу, видел стариков, которые сидели на скамейках и курили трубки. Всё здесь было живым, настоящим, дышащим. — Здесь всё по-другому, — сказал он, и голос его дрогнул. — Здесь люди улыбаются. Рокэ усмехнулся, и в его глазах мелькнула та особенная теплота, которую он позволял себе только когда они оставались вдвоём. — Здесь есть чему радоваться, — сказал он. — Море, солнце, виноград. Что ещё нужно для счастья? Валентин посмотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. — Ты прав, — сказал он. — Наверное, я просто не привык к такому. — Привыкнешь, — сказал Рокэ, и в его голосе слышалась та особенная уверенность, которая появлялась у него, когда он знал, что говорит правду. — Здесь легко привыкнуть к счастью. Когда они въехали в Алвасете, Валентин замер. Город был белым — белым, как ракушки, как пена на гребнях волн, как облака, плывущие над синим морем. Узкие улочки поднимались вверх, к замку на самой высокой скале, и Валентин смотрел на него, чувствуя, как дыхание становится глубже. Виноградники спускались к воде, рыбацкие лодки покачивались в гавани, цветы в горшках стояли на каждом окне. Это был не Талиг — это был другой мир. Они поднимались по извилистой улице, и Валентин смотрел по сторонам, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее. Он видел дома, которые были построены из белого камня, и их крыши были покрыты черепицей, которая казалась почти серебряной на солнце. Он слышал голоса, которые перекликались на незнакомом языке, и в них слышалась та особенная, певучая мелодия, которая делала кэнэллийский таким красивым. Рокэ остановил Моро перед воротами замка, и Валентин подъехал ближе, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее. Он смотрел на старый камень, на башни, которые уходили в небо, и чувствовал, как внутри поднимается тепло. — Ну что, — сказал Рокэ, и в голосе его послышалась та самая лёгкая усмешка, которую Валентин знал так хорошо, — как тебе? Валентин перевёл взгляд с моря на Рокэ и улыбнулся — широко, искренне, впервые за долгие недели. — Я никогда не видел ничего подобного, — сказал он, и голос его дрогнул. — Это прекрасно. Рокэ усмехнулся и тронул поводья, направляя коня к воротам. — Это ещё не всё, — сказал он, и в голосе его слышалась та особенная теплота, которую Валентин знал так хорошо. — Подожди, пока увидишь закат. Тогда ты поймёшь, почему я всегда возвращаюсь сюда. Когда ворота открылись, их встретила суета. Слуги улыбались, кланялись, и Валентин чувствовал на себе их любопытные взгляды. Он слышал, как за стенами шумит море, как ветер играет с флагами на башнях, как где-то вдалеке кричат чайки. Он чувствовал, что это место может стать домом. Он смотрел на белые стены замка, на синее небо над головой, на море, которое простиралось до самого горизонта, и внутри него поднималось что-то новое. Не пустота. Не боль. Что-то тёплое, почти светлое. — Я готов, — сказал он тихо, и его голос дрогнул. — Я готов к новой жизни. Рокэ посмотрел на него, и в его глазах была та особенная нежность, которую он позволял себе только когда они оставались вдвоём. — Тогда пойдём, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Пойдём домой. Когда ворота замка открылись, их встретила суета — слуги бегали по двору, улыбались, кланялись, и Валентин чувствовал на себе их любопытные взгляды, но в них не было той настороженности, к которой он привык в Олларии, только искреннее тепло и радость. А затем из дверей замка вышли две женщины. Они были похожи на Рокэ — те же острые скулы, та же стать, те же глаза, которые смотрели на Валентина с любопытством и теплотой. Он узнал их по описаниям, которые Рокэ давал ему в дороге, и понял: вот они — сёстры, которые ждали их так долго. Старшая, Антония-Каэтана, бросилась к Рокэ и обняла его с такой силой, что он слегка пошатнулся. Она заговорила быстро, на кэнэллийском, и её голос звенел от радости, как колокольчик, который не умолкал ни на мгновение. — Mon Dieu, Ròc, enfin! (Создатель, Рокэ, наконец-то!) — воскликнула она, гладя его по плечам, по лицу, будто проверяла, что он настоящий, что он вернулся. — Nos pensàvem que moririas aicí, sense tornar. (Мы думали, ты умрёшь там, не вернувшись.) Рокэ усмехнулся, обнимая её в ответ, и заговорил с ней на том же певучем языке, который Валентин слышал, когда Рокэ пел по ночам. Он смеялся, отвечая на её быстрые вопросы, и его голос был мягче, чем когда-либо. Валентин никогда не слышал его таким — свободным, расслабленным, почти мальчишеским. Они говорили быстро, жестикулируя, и Валентин стоял рядом, чувствуя себя почти невидимым. Он не понимал ни слова, но смотрел на них — на то, как светятся глаза Антонии, как Рокэ улыбается, как его плечи расслабляются, будто он наконец сбросил груз, который нёс все эти годы. В его голосе было что-то, чего Валентин никогда не слышал раньше, — беззаботность, лёгкость. Антония перевела взгляд на Валентина и заговорила с Рокэ быстрее, указывая на него. — Es el? (Это он?) — спросила она, и в её глазах зажглось любопытство. — Es encara mai polit que çò que diguères. (Он ещё красивее, чем ты говорил.) Рокэ рассмеялся — коротко, почти неслышно, — и перевёл, что она говорит, что он ещё красивее, чем она себе представляла, и что она уже придумала, как его одеть на местный праздник. — Она говорит, что ты слишком бледен для Кэнэллоа, — сказал Рокэ с лёгкой усмешкой, и в его глазах мелькнула искра. — Что нужно срочно засадить тебя на балкон, чтобы ты набрался цвета. Но к местному празднику ты уже будешь выглядеть как настоящий кэнэллиец. Валентин усмехнулся, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, и понял, что он улыбается в ответ на их радость. Антония шагнула ближе, обняла Валентина, и он почувствовал, как её руки сжимают его. Она была тёплой, и её объятия были такими крепкими, что он почти не мог дышать, но в этом не было ничего страшного. Она говорила что-то на кэнэллийском — быстро, тепло, и её голос был полон той особенной, почти материнской нежности, которую Валентин не чувствовал с детства. — Benvengut, pichon. (Добро пожаловать, малыш.) — прошептала она, и её пальцы коснулись его щеки. — Benlèu qu'as pas encara comprés, mas ara fas partida de la familha. (Ты, возможно, ещё не понял, но теперь ты часть семьи.) Она отстранилась и посмотрела на него с той особенной теплотой. — Прости, — сказала она уже на талигойском, и её голос стал теплее. — Я так рада, что ты здесь, что забыла, что ты ещё не знаешь нашего языка. Добро пожаловать в семью, pichon (малыш). Добро пожаловать домой. Она снова обняла его, и он чувствовал, как её руки сжимают его, и в этом объятии было больше тепла, чем в любых словах. Инес подошла ближе, и в её голосе, когда она заговорила на талигойском, слышалась лёгкая насмешка, но в ней не было злости. Она была тоньше, с более острыми чертами лица, чем сестра, и в её глазах чувствовался тот самый холодный, изучающий взгляд, о котором предупреждал Рокэ. — Ты должен выучить наш язык, — сказала она, и уголки её губ чуть дрогнули. — Иначе мы будем говорить о тебе за твоей спиной, а ты даже не поймёшь. Pichon (малыш), тебе это не понравится. Валентин усмехнулся, чувствуя, как напряжение отпускает. Он понял, что она проверяет его, и он не собирался проваливать этот тест. Он выдержал её взгляд и ответил спокойно: — Я выучу. Я хочу понимать, о чём говорит моя семья. Инес смотрела на него долгую минуту, и в её глазах мелькнула тень тепла. Она протянула руку и коснулась его плеча — едва заметно, но в этом жесте было столько принятия, сколько не могло быть в долгих речах. — Тогда я научу тебя сама, — сказала она. — Чтобы у тебя было преимущество перед Рокэ. Он всегда слишком ленился учить меня своим секретам. — Это потому, что ты всегда знала мои секреты раньше, чем я успевал их придумать, — сказал Рокэ, и в его голосе слышалась какая-то иная усмешка, которую Валентин слышал впервые. Рокэ так общался только с сестрами. Антония рассмеялась, и её голос звенел, как колокольчик. Она снова заговорила с Рокэ, и он перевёл, что она говорит, что у неё есть история про то, как он упал в море, когда ему было пять лет, и что она расскажет её Валентину, если тот будет хорошо себя вести. — Pichon, te cal pas creire tot çò que ditz. (Малыш, тебе не нужно верить всему, что она говорит.) — сказала она, глядя на Валентина с хитрым прищуром. — Mas aquela istòria es vertadièra. (Но эта история правдива.) — И если ты научишься говорить на нашем языке до того, как она успеет рассказать всё остальное, — добавила Инес, и в её голосе слышалась тёплая усмешка. — У тебя будет преимущество. Ты сможешь защититься от её историй. Валентин усмехнулся, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. Он смотрел на сестёр Рокэ, на их жесты, на их улыбки, на то, как они общались с братом, и чувствовал, что это место может стать домом. Антония снова шагнула к Валентину и взяла его за руку, потянув в сторону замка. — Anem, pichon! (Идём, малыш!) — сказала она. — Te mostrari ta cambra! (Я покажу тебе твою комнату!) У нас есть одна, с видом на море. Я думаю, тебе понравится. Рокэ шагнул вперёд и мягко, но настойчиво перехватил её руку. — Demain, — сказал он на кэнэллийском, и в его голосе слышалась та особенная, ленивая настойчивость, которую Валентин знал так хорошо. — Завтра. Им нужен день, чтобы отдохнуть. Мы в дороге две недели. Антония нахмурилась, но затем её лицо озарила понимающая улыбка. — Ah! — сказала она, и в её голосе послышалась хитрая нотка. — Compreni. Vòls èsser sol amb ton òme. (Понимаю. Хочешь побыть с мужем.) Хорошо, хорошо. Завтра. Она отпустила руку Валентина и шагнула назад, но в её глазах танцевали смешинки. Она указала на Валентина пальцем и сказала: — Но завтра ты будешь моим, pichon (малыш). Я покажу тебе всё. Виноградники, рынок, порт. Всё. — И я покажу тебе наш язык, — добавила Инес, и в её голосе слышалась тёплая усмешка. — Чтобы ты мог защититься от моей сестры. Рокэ усмехнулся, покачал головой и взял Валентина за руку, ведя его в замок. Они шли по коридору, и Валентин чувствовал, как его пальцы переплетаются с пальцами Рокэ. Он слышал, как за стенами шумит море, как вдалеке кричат чайки, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёплое. Они стояли на балконе, глядя на море, и ветер играл с их волосами, принося с собой солёный запах свободы. Закат уже начал угасать, превращая небо в пепел и золото, и в этом свете лица друг друга казались почти нереальными. Валентин смотрел на горизонт, и его пальцы, лежавшие на перилах, чуть заметно дрожали. Он чувствовал, как Рокэ стоит рядом, как его дыхание касается его шеи, как его руки всё ещё лежат на его плечах, и внутри него поднималось что-то, что он не мог выразить словами. — Ты знаешь, — сказал Рокэ, и его голос был тихим, почти шёпотом, — я думал, что после стольких лет я уже не смогу удивиться. А ты удивляешь меня каждый день. Валентин повернул голову, и в его взгляде мелькнула тень улыбки. — Чем же? — Тем, что ты есть, — сказал Рокэ, и его пальцы скользнули по плечу Валентина, касаясь его кожи с той особенной, почти благоговейной нежностью. — Тем, как ты смотришь на мир. Как ты касаешься вещей, как ты дышишь. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится ровнее. Он не знал, что сказать — слова казались слишком грубыми для того, что он чувствовал. Он поднял руку и коснулся пальцами щеки Рокэ, проводя по его скуле с той особенной, почти изучающей нежностью, которая появлялась у него только в такие моменты. — А ты знаешь, — сказал он, и его голос был похож на шум моря под балконом. — Что когда я смотрю на тебя, я забываю обо всём? О прошлом, о страхах, о том, что было до тебя. Я просто смотрю и чувствую, что я здесь, и что я безмерно люблю тебя. Рокэ усмехнулся — коротко, почти незаметно, но взгляд говорил куда больше. — Осторожнее, — сказал он, и в его голосе послышалась его обычная ленивая усмешка. — Если ты будешь так говорить, я решу, что ты влюблён в меня. А это может быть опасно. Валентин улыбнулся в ответ, и в его глазах сверкнул вызов, который он перенял у Рокэ за эти месяцы. — А что, если я уже влюблён? — сказал он, и его голос был мягким, почти дразнящим. — Что тогда? Ты сбежишь? Или останешься и будешь слушать, как я говорю тебе красивые слова? Рокэ замер на мгновение, а затем его губы изогнулись в той особенной, почти хищной улыбке, которую Валентин знал так хорошо. — Тогда мне придётся остаться, — сказал он, и его голос стал глубже, почти рычащим. — И слушать тебя. Вечность, если понадобится. Он наклонился и поцеловал его — медленно, почти невесомо, касаясь его губ с той особенной, почти благоговейной нежностью, которая появлялась у него только в самые тихие моменты. Его пальцы скользнули по шее Валентина, касаясь его кожи с такой лёгкостью, что Валентин почувствовал, как его дыхание перехватывает. — Я никогда не думал, что смогу чувствовать что-то такое, — сказал Рокэ, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Что я смогу быть таким… уязвимым. Ты сделал меня слабым, Валентин. И я не хочу быть сильным, когда ты рядом. Валентин смотрел на него, и в его глазах мелькнула та особенная теплота, которую он позволял себе только с ним. — А я никогда не думал, что смогу быть таким смелым, — сказал он, и его голос дрогнул. — Ты сделал меня храбрее, Рокэ. Ты дал мне крылья. Рокэ усмехнулся, и его пальцы скользнули по щеке Валентина, касаясь его кожи с такой нежностью, будто она была драгоценной. — Тогда лети, — сказал он тихо, наклонившись плотную к Валентину и едва касаясь его губ своими. — Я буду лететь рядом. Когда они вышли из купальни, слуги уже принесли в спальню лёгкие халаты — из мягкой белой ткани, с вышивкой по краям, пахнущие лавандой и морским ветром. Валентин надел его, чувствуя, как ткань касается его кожи, ещё влажной после ванны, и как она мягко облегает его тело, словно вторая кожа. Рокэ сделал то же самое, и они вышли на балкон, где уже был накрыт ужин. Столик стоял у самого края, и с него открывался вид на море, которое уже начинало темнеть, окрашиваясь в тёмно-синие и лиловые тона. Свечи горели в маленьких стеклянных фонарях, и их свет смешивался с отблесками заката, отражаясь в витражах и разбрасывая по стенам комнаты цветные узоры. На столе стояла тарелка с оливками, сыр, нарезанный тонкими ломтиками, тёмный хлеб с хрустящей корочкой, виноград, ещё тёплый, и кувшин с вином — лёгким, чуть сладковатым, с терпким послевкусием. Валентин сел за стол, чувствуя, как его тело наконец расслабляется после долгой дороги. Он откинулся на спинку стула и, не раздумывая, закинул ноги на колени Рокэ. Просто так, без причины — потому что мог, потому что хотел чувствовать его близость. Рокэ усмехнулся, но ничего не сказал. Только положил ладонь на лодыжку Валентина, чуть сжимая её, и начал медленно гладить его ногу. Его пальцы касались кожи, ещё влажной и тёплой после ванны, и Валентин чувствовал, как от этого прикосновения по телу разливается приятная дрожь. Они ели молча, глядя, как небо становится золотым, а затем розовым, а затем лиловым. Валентин иногда брал виноградину с тарелки, чувствуя, как она лопается на языке сладким соком, и смотрел на Рокэ, на его лицо, освещённое свечами, на его глаза, которые смотрели на него с той особенной нежностью, которую он позволял себе только когда они оставались вдвоём. Пальцы Рокэ тем временем скользили всё выше, касаясь внутренней стороны бедра Валентина, и он чувствовал, как его дыхание становится глубже. — Я рад, что ты здесь, — сказал Рокэ, отпивая вино и глядя на Валентина поверх бокала. — Я рад, что ты согласился поехать со мной. Валентин посмотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится ровнее. Ладонь Рокэ всё ещё лежала на его ноге, и он чувствовал её тепло через тонкую ткань халата. Пальцы Рокэ двигались медленно, почти лениво, касаясь его кожи с той особенной, изучающей нежностью, которая заставляла Валентина забывать обо всём остальном. — Я тоже рад, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я не знал, что может быть так… спокойно. Рокэ усмехнулся, и в его глазах мелькнула та особенная нежность, которую он позволял себе только когда они оставались вдвоём. Он взял с тарелки виноградину, протянул её Валентину, и тот, чуть наклонившись, взял её губами, чувствуя, как пальцы Рокэ касаются его губ. Его пальцы на мгновение задержались на его нижней губе, и Валентин приоткрыл рот, позволяя ему коснуться кончиком языка его пальца — медленно, почти невесомо. — Это только начало, — сказал Рокэ, и его голос стал глубже, почти шёпотом. — Завтра мы пойдём на рынок. Я покажу тебе, как пахнет настоящая жизнь. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. Пальцы Рокэ скользнули выше, касаясь его бедра, и он чувствовал, как его кожа горит под этим прикосновением. Он откинул голову назад, позволяя себе просто чувствовать, и в его голосе, когда он заговорил, слышалась та особенная, хриплая нотка, которая появлялась у него в такие моменты. — А что, если я не хочу ждать до завтра? — спросил он, и в его голосе послышался вызов. — Что, если я хочу увидеть всё сейчас? Рокэ наклонился вперёд, и его губы коснулись колена Валентина — легко, почти невесомо, и он чувствовал, как его пальцы сжимают его бедро. Его дыхание касалось кожи Валентина, и он чувствовал, как внутри поднимается волна жара. — Тогда я покажу тебе всё прямо сейчас, — сказал он, и в его голосе слышалась та особенная, тёплая усмешка, которую Валентин знал так хорошо. — Но сначала дай мне закончить ужин. Я не люблю, когда вино остывает. Валентин усмехнулся, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. Он смотрел на море, на витражи, на цветные отблески, которые танцевали на стенах, и внутри него поднималось что-то новое. Не пустота. Не боль. Что-то тёплое, почти светлое. — Расскажи мне о своём детстве, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я хочу знать, каким ты был. Рокэ усмехнулся, и его пальцы снова скользнули по ноге Валентина, касаясь его кожи с той особенной, почти изучающей нежностью. — Я был таким же, как сейчас, — сказал он, и в его голосе слышалась улыбка. — Только меньше и с большими мечтами. Он замолчал на мгновение, и его глаза устремились вдаль, туда, где море встречалось с небом. Его пальцы всё ещё касались ноги Валентина, и он гладил её медленно, рассеянно, словно сам не замечая этого движения. — Я любил сидеть на этом балконе, когда был маленьким, — сказал он, и его голос стал мягче. — Я смотрел на море и думал о том, что где-то там, за горизонтом, есть другие земли, другие люди, другие жизни. Я хотел увидеть их все. А теперь я сижу здесь с тобой и понимаю, что всё, что мне нужно, — это ты. Валентин чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. Он повернул голову и посмотрел на него, и в его глазах была та особенная теплота, которую он позволял себе только когда они оставались вдвоём. — Я тоже хочу быть рядом с тобой, — сказал он, и его голос дрогнул. Рокэ наклонился и поцеловал его в колено — легко, почти невесомо, и Валентин судорожно выдохнул, а сердце, кажется, пропустило пару ударов. Рука альфы скользнули выше, касаясь внутренней стороны бедра, и Валентин чувствовал, как его кожа горит под этим прикосновением.