Помни его, любя меня

Прибой — это когда волны накатывают на берег снова и снова, и каждый раз они оставляют после себя что-то новое. Прибой не знает усталости, он не спрашивает, готов ли ты — он просто приходит, забирая с собой старые следы и оставляя новые. Прибой напоминает, что даже в самом спокойном море есть сила, которая может изменить всё. Утро в Алвасете началось с солнца. Оно пробивалось сквозь витражные двери, разбрасывая по стенам и полу цветные узоры — синие, золотые, красные, зелёные. Они медленно двигались, как живые, и комната казалась наполненной светом и теплом. Где-то внизу шумело море, слышался крик чаек, и ветер, просачиваясь через приоткрытое окно, приносил запах соли, водорослей и утренней свежести. Валентин просыпался медленно, но тело его проснулось раньше, чем сознание. Он лежал на боку, прижавшись щекой к плечу мужа, и чувствовал, как тепло разливается по его коже. Он был голым — они оба были голыми, и это ощущение было таким привычным, таким правильным, что он почти не замечал его. Почти. Он открыл глаза и посмотрел на Рокэ. Тот лежал на спине, лицо спокойное, почти беззащитное, волосы разметались по подушке. Солнечный свет падал на его грудь, и Валентин видел, как она поднимается и опускается в такт дыханию. Альфа спал глубоко, его дыхание было ровным и тяжёлым, и Валентин знал, что он устал за последние дни — дорога, новые заботы, напряжение. Он заслужил отдых. Но тело омеги уже не слушалось разума. Оно требовало близости, требовало его, требовало того, что мог дать только этот мужчина. Он смотрел на Рокэ, и внутри него поднималась волна тепла. Нежности. И ещё чего-то более тёмного, более горячего, что пульсировало где-то внизу живота. Он чувствовал, как его собственный запах становится гуще — солёное море, горькая полынь и дикие лесные ягоды, которые начинали проступать сквозь привычные ароматы. Он знал, что Рокэ почувствует это, как только проснётся, но ему не хотелось ждать. Он хотел почувствовать его сейчас. Он медленно сполз под одеяло, чувствуя, как ткань скользит по его коже. Он двигался бесшумно, почти незаметно, и его губы коснулись груди мужа — легко, почти невесомо. Затем ниже. Он целовал его живот, чувствуя, как мышцы под его губами напрягаются, как дыхание альфы становится глубже, но он всё ещё спал. Валентин продолжал спускаться, его поцелуи становились более жадными, более настойчивыми. Его собственный запах становился всё более насыщенным — ягоды, море, полынь — смешиваясь с терпким ароматом вина и металла, который исходил от спящего альфы. Он взял его в рот — неумело, неловко, но с такой жадностью, что Рокэ проснулся почти сразу. Его тело выгнулось, руки вцепились в простыни, и он застонал — низко, хрипло, как зверь, которого разбудили в самый неподходящий момент и самым правильным образом. Запах граната стал ярче, терпче, смешиваясь с влажным ароматом ягод и моря, и в этом переплетении было что-то первобытное, древнее. — Валентин… — выдохнул он, и его голос был сорванным, почти неразборчивым. — Что ты… Он не договорил. Его пальцы вцепились в волосы омеги, и он притянул его ближе, чувствуя, как его тело отзывается на каждое движение. Валентин продолжал, его движения были неуклюжими, но в них была такая страсть, что у Рокэ перехватило дыхание. Он чувствовал, как его пальцы скользят по его спине, как его кожа горит, как он кончает ему в рот, и это ощущение было таким острым, что он застонал, вцепившись в простыни. Валентин отстранился, чувствуя, как его губы горят, как его тело дрожит. Он смотрел на Рокэ, и в его глазах было то самое тёмное, горячее желание, которое не давало ему покоя. Его запах теперь был густым и насыщенным — ягоды, море, полынь, всё это смешивалось с ароматом вина и металла, который исходил от альфы, и создавало что-то новое, что-то, что принадлежало только им. Рокэ не сказал ни слова. Он резко перевернулся, нависая над Валентином, и в его глазах была та смесь желания и контроля, которую омега видел только когда они оставались вдвоём. Его руки сжали бёдра Валентина, и он притянул его ближе, чувствуя, как тело омеги отзывается на каждое прикосновение. — Ты хотел этого? — спросил он, и его голос был низким, почти рычащим. — Ты хотел, чтобы я проснулся и взял тебя? Омега не мог говорить. Он только кивнул, и его пальцы впились в плечи мужа. Рокэ наклонился и поцеловал его — жадно, глубоко, и его руки скользнули по его телу, касаясь кожи с такой жадностью, что у Валентина перехватило дыхание. Он чувствовал, как его тело отзывается на каждое прикосновение, как внутри поднимается волна жара, которая заставляет его стонать. Рокэ вошёл в него без подготовки — резко, глубоко, и Валентин закричал. Не от боли. От ощущения, которое было таким острым, таким полным, что он не мог сдержать крик. Альфа двигался грубо, настойчиво, и его пальцы сжимали бёдра омеги, оставляя на коже красные следы. Он целовал его шею, его плечи, его грудь, и каждый поцелуй был острым, почти болезненным — он кусал его везде, куда мог дотянуться, оставляя на коже влажные, горячие следы. Запах граната стал почти осязаемым, смешиваясь с влажным ароматом ягод и моря, и в этом хаосе запахов было что-то первобытное, почти животное. Валентин чувствовал, как его тело изгибается навстречу каждому движению, как его пальцы впиваются в спину альфы, оставляя длинные царапины, которые кровоточили. Он слышал, как Рокэ стонет, как его дыхание сбивается, как он шепчет его имя, и это было так громко, так отчаянно, что он чувствовал, как его собственное тело отзывается на это. Они почти скатились с кровати — Рокэ пришлось удержать его за бёдра, чтобы они не упали, и это движение, это резкое смещение, заставило его войти ещё глубже, и Валентин закричал снова, вцепившись в его плечи. — Рокэ… — простонал он, и его голос был сорванным, почти неразборчивым. — Пожалуйста… не останавливайся… Альфа ускорил темп, и омега чувствовал, как его тело сотрясается от каждого толчка. Он слышал, как Рокэ застонал — низко, почти рычаще, — и чувствовал, как он кончил внутри него, как его тело содрогается от судорог. И в этот момент Валентин почувствовал, как его собственное тело взрывается — он кончил, вцепившись в плечи мужа, и его крик смешался со стоном Рокэ, создавая что-то тёмное и первобытное. Они лежали в тишине, чувствуя, как дыхание постепенно выравнивается. Валентин чувствовал, как его пальцы скользят по спине альфы, касаясь царапин, которые он оставил. Они были влажными от крови, и он поднёс пальцы к глазам, увидев на них красные следы. Внутри него поднялось что-то странное — смесь вины и удовлетворения. — Я поцарапал тебя, — сказал он, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Прости, я не хотел… я не думал, что так сильно… Рокэ не дал ему договорить. Он наклонился и поцеловал его — глубоко, жадно, заставляя замолчать. Его пальцы скользнули по щеке Валентина, и он притянул его ближе, чувствуя, как его тело отзывается на каждое прикосновение. — Не извиняйся, — сказал он, и его голос был низким, почти шёпотом. — Я люблю, когда ты оставляешь следы. Он снова поцеловал его, и его руки скользнули по телу омеги, притягивая его ближе. Они начали второй круг — более медленный, более глубокий, более интимный. Рокэ вошёл в него снова, и Валентин чувствовал, как его тело отзывается на каждое движение, как внутри поднимается волна жара, которая заставляет его стонать. На этот раз они не спешили. Они двигались в такт, чувствуя друг друга, и когда они кончили вместе, это было так же сильно, как и в первый раз. Они лежали в тишине, чувствуя, как дыхание постепенно выравнивается. Валентин уткнулся носом в шею мужа, вдыхая его запах и чувствовал, как его собственный запах смешивается с ним, создавая что-то новое, что-то только их. — Мы пропустим завтрак, — сказал он, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Мы никуда не спешим, — ответил Рокэ, и в его голосе слышалась та же хрипотца. Они лежали в постели, чувствуя, как солнечный свет касается их кожи, как ветер играет с их волосами, как море шумит внизу. Валентин чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем мужа. Они спустились в столовую, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить весь зал золотистым светом. В нос ударил запах свежего хлеба, жареного мяса и каких-то трав, которые Валентин не мог определить, но которые пахли так, будто их сорвали прямо у моря. За длинным дубовым столом уже сидели Антония и Инес, и по тому, как Антония подняла бровь, когда они вошли, Валентин понял, что их отсутствие не осталось незамеченным. — Ну наконец-то, — сказала Антония, и в её голосе слышалась смесь упрёка и веселья. — Мы уже думали, что вы решили пропустить и завтрак, и обед, и, возможно, ужин. Рокэ, не выказав ни тени смущения, усадил Валентина за стол, сам сел рядом и взял в руки бокал с водой. Он выглядел расслабленным, почти ленивым, и в его движениях чувствовалась та особенная, сытая грация, которая появлялась у него после особенно хорошего утра. — Мы задержались, — сказал он, и его голос был ровным, почти будничным. — Спали слишком крепко. Дорога дала о себе знать. Антония фыркнула, но ничего не сказала. Инес, сидевшая напротив, молча пододвинула к Валентину тарелку с горячей лепёшкой, и тот улыбнулся ей в знак благодарности. Запах свежей выпечки ударил в нос, и он почувствовал, как его желудок издаёт тихий, но требовательный звук. Он не ел с самого утра, и теперь его тело напоминало ему об этом со всей настойчивостью. — Ты должен попробовать это, — сказала Антония, пододвигая к нему тарелку с чем-то золотистым и хрустящим. — Это наш местный десерт. Рокэ обожал его в детстве. На тарелке лежали маленькие шарики, покрытые тонкой карамельной глазурью. Они блестели на солнце, как янтарь, и были посыпаны тёртым миндалём. Рядом стояла маленькая пиала с густым кремом, и от всего этого исходил такой тёплый, сладкий аромат мёда и апельсиновой цедры, что у Валентина перехватило дыхание. — Это orelletes, — сказала Антония, и её голос стал мягче, почти нежным. — Их делают из теста с анисом и апельсиновой цедрой, жарят в оливковом масле, а потом поливают мёдом и посыпают миндалём. Рокэ в детстве мог съесть целую тарелку за один присест, а потом просил ещё. Валентин взял один шарик, чувствуя, как его пальцы касаются тёплой, чуть маслянистой поверхности. Он откусил кусочек, и внутри него что-то перевернулось. Тесто было хрустящим снаружи и мягким внутри, пропитанным мёдом и апельсиновой цедрой, и на языке таяла лёгкая, почти неуловимая горчинка аниса. Сладость была не приторной — она была тёплой, солнечной, как будто он откусил кусочек самого Кэнэллоа. Он закрыл глаза на мгновение, чувствуя, как вкус разливается по его телу. Когда открыл их, в них стояло лёгкое изумление. — Это… — начал он, и его голос дрогнул от удивления. — Это не просто вкусно. Это… как будто я попробовал солнце. Антония рассмеялась, и её глаза засияли от удовольствия. — Lo solelh a un gost, — сказала она, и в её голосе слышалась тёплая улыбка. — Теперь ты знаешь, каково это. Валентин взял ещё один шарик, но в этот раз он почувствовал, как крошки от карамели и миндаля прилипли к его губам. Он хотел утереть их рукой, но Рокэ опередил его. Альфа протянул руку и большим пальцем провёл по его нижней губе — медленно, почти невесомо, стирая крошки. Его пальцы задержались на мгновение, касаясь кожи с такой нежностью, что у Валентина перехватило дыхание. Рокэ поднёс палец к своим губам, словно пробуя вкус, и в его глазах мелькнула та особенная искра, которую Валентин знал так хорошо. — Сладкий, — сказал Рокэ, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты стал ещё слаще. Валентин почувствовал, как его щёки заливаются краской, но внутри него поднялась волна тепла, которая разлилась по всему телу. Антония, сидевшая напротив, приоткрыла рот и уставилась на них с выражением, которое было смесью возмущения и восторга. Она не могла поверить своим глазам. Её брат, всегда сдержанный и холодный на людях, сидел за столом и смотрел на своего мужа с такой нежностью, будто он был единственным человеком в мире. — Mon Dieu, — выдохнула она, и в её голосе слышалось изумление. — Рокэ, ты… ты только что это сделал? При нас? Рокэ поднял на неё взгляд, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Он убрал руку, но его взгляд всё ещё был прикован к Валентину. — Я стёр крошки с губ своего мужа, — сказал он, и его голос был ровным, почти будничным. — Это что-то неприличное? — Это… — Антония запнулась, пытаясь подобрать слова. — Это… ты никогда так не делал! Ты никогда ни на кого так не смотрел! Рокэ пожал плечами, но в уголках его губ заиграла лёгкая улыбка. — Возможно, я просто ждал правильного человека. Инес, сидевшая за столом и всё это время молчавшая, подняла взгляд на брата, и в её голосе слышалась лёгкая усмешка: — Sembla qu'as trobat lo teu solelh. — Òc, — сказал Рокэ, и его голос был мягче, чем они когда-либо слышали от него. — Я нашёл. Антония всё ещё смотрела на них, и её глаза были влажными от слёз, которые она пыталась скрыть. Она вытерла их краем рукава и улыбнулась, пряча смущение. — Ну ладно, — сказала она, и её голос дрогнул. — Ладно. Я сдаюсь. Ты победил. Она взяла ещё один шарик и протянула его Валентину. — Ешь, — сказала она, и в её голосе слышалась теплота. — Ты должен набраться сил. Судя по всему, тебе это пригодится. Валентин снова покраснел, но взял угощение, чувствуя, как его пальцы касаются тёплой, сладкой поверхности. Он посмотрел на Рокэ, и тот улыбнулся ему — той особенной, тёплой улыбкой, которую он позволял себе только когда они оставались вдвоём. — Я люблю тебя, — сказал он тихо, так, чтобы слышали только они. — Я знаю, — ответил Рокэ, и в его голосе слышалась та же теплота. — Я тоже люблю тебя. Они сидели за столом, и солнечный свет заливал комнату, а где-то внизу шумело море, и Валентин чувствовал, как внутри него поднимается что-то новое. Не пустота. Не боль. Что-то тёплое, почти светлое. Он знал, что это только начало. И он знал, что готов остаться здесь. Навсегда. Завтрак был шумным. Антония-Каэтана не давала им покоя с самого утра, и её голос звенел в коридорах замка, когда она отдавала распоряжения слугам. Инес сидела за столом молча, но её взгляд был прикован к дверям, за которыми должны были появиться опоздавшие. Они спустились значительно позже, чем планировали. Рокэ вошёл первым — с тем особенным, почти ленивым выражением лица, которое появлялось у него, когда он был полностью и безраздельно доволен жизнью. Он двигался медленно, неторопливо, как сытый кот, который только что отлично провёл время и теперь не собирается никуда спешить. Он опустился на своё место за столом, откинулся на спинку стула и взял в руки бокал с водой, даже не глядя на сестёр. Валентин появился следом, чуть более вялый, чем обычно, с лёгкой улыбкой на губах, которая не сходила с его лица. Он сел рядом с Рокэ, и в его движениях чувствовалась та особенная расслабленность, которая бывает только после очень хорошего утра. Он потянулся за кружкой, и свет, падающий из окна, на мгновение поймал край его шеи. Антония, собиравшаяся уже разразиться гневной тирадой по поводу их опоздания, вдруг замолчала. Её глаза, такие же синие, как у брата, сузились, и она прищурилась, разглядывая Валентина. Она видела, как он сидит, чуть расслабленный, с лёгкой улыбкой на губах, которая не сходила с его лица. Его глаза блестели тем особенным, влажным блеском, губы были красными, слегка припухшими. Она заметила следы на его шее — не один, не два, а несколько, и они тянулись куда-то ниже, за ворот рубашки. Валентин явно пытался их спрятать, но белый льняной ворот не скрывал того, что Антония уже увидела. Она перевела взгляд на Рокэ. У того на шее красовался яркий засос прямо под челюстью — он даже не пытался его скрыть. Альфа сидел с таким видом, будто это было его личное достижение, которым он гордился, и даже не думал прятать следы. Антония глубоко вдохнула, и её ноздри чуть заметно дрогнули — она чувствовала их смешанные запахи. Вино, металл, гранат. Море, полынь, ягоды. Всё переплелось так плотно, что было ясно без слов, чем они занимались всё это утро. — Fasètz tardi («Вы опоздали»), — сказала она на кэнэллийском, и её голос был ровным, почти опасным. — На полтора часа. Рокэ поднял на неё взгляд, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Он сделал глоток воды и медленно, с лёгкой усмешкой, произнёс: — Òc, fasèm tardi («Да, мы опоздали»). — Мы задержались. — Я вижу, — ответила Антония, переходя на талигойский, и её голос стал чуть выше. — Я вижу, что вы задержались. Она посмотрела на Валентина, затем снова на Рокэ, и в её глазах мелькнула та особая искра, которая появлялась у неё, когда она собиралась устроить кому-то разнос. — Tu t'as pas gaire de vergonha («Тебе совсем не стыдно»), — сказала она, и в её голосе слышалась смесь упрёка и сдерживаемого смеха. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Он только приехал, а ты уже… — она указала пальцем на шею Валентина. — Ты должен был дать ему отдохнуть с дороги, а не набрасываться на него, как оголодавший пёс, едва он переступил порог! Валентин, не понимая, о чём она говорит, поднял руку и коснулся своей шеи. Его пальцы нащупали след, и на его лицо медленно наползла краска. Он опустил руку и уставился в свою кружку, чувствуя, как его щёки становятся тёплыми, а затем и вовсе горячими. Рокэ, в отличие от него, не выказал ни тени смущения. Он спокойно посмотрел на сестру и пожал плечами. — L'ai pas forçat («Я его не заставлял»), — сказал он, и в его голосе слышалась та самая лёгкая усмешка. — Я не заставлял его. Он сам участвовал. Антония упёрла руки в бока, и её голос звенел уже на весь зал, когда она продолжила разнос. — Ты ведёшь себя как юнец, Рокэ! Как мальчишка, который только что нашёл свою первую любовь! Это уже неприлично! Он же омега, он нежнее, ты должен был дать ему время прийти в себя, а не набрасываться на него, едва он переступил порог! Рокэ слушал её с той же ленивой, довольной улыбкой. Он кивал, не перебивая, и его пальцы медленно поглаживали край бокала. Когда Антония сделала паузу, чтобы перевести дыхание, он поднял на неё глаза — самые невинные глаза, которые Валентин когда-либо видел на его лице. — Ты абсолютно права, — сказал он, и его голос звучал почти покаянно. — Я был невоздержан. Я должен был проявить больше сдержанности. Я пойду в храм, как только позавтракаю, и буду стоять на коленях перед Создателем, пока он не смилуется надо мной. Антония замерла. Её рот открылся, но слова не вылетели. Она смотрела на брата, пытаясь понять, издевается он или говорит серьёзно, и её лицо медленно начало краснеть. — Ты хоть помнишь, где мы живём? — спросила она, и в её голосе слышалась сдерживаемая улыбка. — Мы в Кэнэллоа, Рокэ. Здесь не молятся Эсперадору и не ставят свечи. Если хочешь покаяться, пиши письмо Абвениям и отправляй с ветром к морю. И не смей мне тут притворяться благочестивым олларианцем. — Ах да, — Рокэ поднял брови, и на его губах заиграла улыбка. — Совсем забыл. Мы же еретики. Прости, отвык от домашних правил. Инес, сидевшая за столом и всё это время молчавшая, тихо фыркнула и отвернулась к окну, но Валентин заметил, как её плечи дрожат от сдерживаемого смеха. — Ты невыносим, — сказала Антония, и в её голосе слышалась сдерживаемая улыбка. — Ты просто невыносим. — Òc, o sabi («Да, я знаю»), — согласился Рокэ, и его голос был абсолютно серьёзным. — Полностью с тобой согласен. Я уже думал о том, чтобы уйти в монастырь, но потом понял, что там не разрешают брать с собой мужа. Антония рассмеялась — громко, искренне, и её смех разнёсся по залу, смешиваясь с криком чаек за окном. Она покачала головой, вытирая выступившие слёзы. — Я сдаюсь, — сказала она. — Ты победил. Инес наконец подняла взгляд на брата. Её голос, когда она заговорила, был ровным, почти безразличным, но в нём слышалась лёгкая усмешка. — Абвении точно знают, что ты не уйдёшь в монастырь. Ты слишком любишь море и слишком любишь мужа. Рокэ посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула та особенная теплота, которую он позволял себе только в кругу семьи. — E tu, Inès, tanben as rason («И ты, Инес, тоже права»), — сказал он. — Абвении знают всё. Валентин сидел рядом, чувствуя, как его щёки всё ещё горят, но он больше не прятал улыбку. Он смотрел на Рокэ, на его сестёр, на то, как они шутят и смеются, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёплое и светлое. Он сжал пальцы Рокэ под столом и прошептал так, чтобы слышал только он: — Ты действительно невыносим. Рокэ усмехнулся и сжал его руку в ответ. — O, mas tu m'aimas («О, но ты меня любишь»), — сказал он тихо, и Валентин не понял слов, но почувствовал их тепло. Антония перевела дух, и её взгляд упал на Валентина, который сидел рядом, всё ещё красный до корней волос, но уже улыбающийся. Антония покачала головой, и её голос стал мягче, почти нежным, когда она заговорила снова. — Ладно, — сказала она, отодвигая от себя пустую тарелку и пододвигая к Валентину другую, полную золотистых шариков с карамельной глазурью. — Хватит с меня ваших игр. Ешьте. Вы оба выглядите так, будто забыли, что такое еда. А ты, — она указала пальцем на Валентина, — особенно. Ты бледный, как призрак, и тебе нужно набраться сил, если ты собираешься выжить в этом доме. Валентин смотрел на тарелку, и внутри него поднималась волна тепла. Он видел, как Антония смотрит на него, как она улыбается ему, как она заботится о нём. Это было так не похоже на холодное безразличие Придды, что у него перехватило дыхание. — Это orelletes («ушки»), — сказала Антония, и её голос стал мягче, почти нежным. — Их делают из теста с анисом и апельсиновой цедрой, жарят в оливковом масле, а потом поливают мёдом и посыпают миндалём. Рокэ в детстве мог съесть их целую тарелку за один присест, а потом просил ещё. Говорил, что они пахнут солнцем. Валентин взял один шарик, чувствуя, как его пальцы касаются тёплой, чуть маслянистой поверхности. Карамельная глазурь слегка липла к пальцам, и он чувствовал, как от него исходит сладкий запах мёда и аниса. Он откусил кусочек, и внутри него что-то перевернулось. Тесто было хрустящим снаружи и мягким внутри, пропитанным мёдом и апельсиновой цедрой, и на языке таяла лёгкая, почти неуловимая горчинка аниса. Сладость была не приторной — она была тёплой, солнечной, как будто он откусил кусочек самого Кэнэллоа. Валентин закрыл глаза на мгновение, чувствуя, как вкус разливается по его телу. Когда он открыл их, в них стояло лёгкое изумление. — Это… — начал он, и его голос дрогнул от удивления. — Это не просто вкусно. Это… это как будто я попробовал солнце. Антония рассмеялась, и её глаза засияли от удовольствия. — Lo solelh a un gost («У солнца есть вкус»), — сказала она, и в её голосе слышалась тёплая улыбка. — Теперь ты знаешь, каково это. Она пододвинула к нему пиалу с густым кремом цвета слоновой кости. — Попробуй с кремом, — сказала она. — Это crema de l'ostal («домашний крем») — его делают из молока, яиц и ванили, добавляют немного лимонной цедры. Он нежный, не слишком сладкий, и он хорошо сочетается с орелетами. Рокэ всегда макал их в крем, когда был маленьким. Валентин посмотрел на креманку, чувствуя, как от неё исходит сладкий аромат ванили и лимона. Он взял одну орелету, макнул в крем и откусил. Крем был нежным, бархатистым, с лёгкой кислинкой, которая прекрасно сочеталась со сладостью мёда и хрусткостью теста. Он закрыл глаза, чувствуя, как вкус разливается по его телу, и улыбнулся. — Это… это не просто вкусно, — сказал он, и его голос дрогнул от изумления. — Это как будто я чувствую это место. Вкус моря, солнца, дома. Он открыл глаза и посмотрел на Рокэ, который сидел рядом и смотрел на него с той особенной нежностью, которую он позволял себе только когда они оставались вдвоём. Валентин улыбнулся и взял ещё одну орелету, чувствуя, как внутри него поднимается что-то тёплое и светлое. — Ты даже не представляешь, как я рад, что ты здесь, — сказал Рокэ, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Что ты видишь это, что ты чувствуешь это, что ты стал его частью. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. — Я тоже рад, — сказал он, и его голос дрогнул от счастья. — Я рад, что я здесь. Антония и Инес переглянулись, и Антония кашлянула, привлекая внимание. — Ладно, — сказала она, и в её голосе слышалась улыбка. — Хватит с нас ваших нежностей. Ешьте, пока не остыло. У нас впереди целый день, а мы ещё не показали ему виноградники. После завтрака Рокэ ушёл по делам, и делать это ему явно не хотелось. Он стоял в дверях, уже в лёгком дорожном плаще, но всё ещё не двигался с места, и его пальцы, сжимавшие руку Валентина, не спешили разжиматься. Он смотрел на него так, будто хотел запомнить каждую чёрточку его лица, прежде чем отпустить. Валентин чувствовал это — тепло его ладони, лёгкое давление пальцев, которые не хотели отпускать, и внутри него поднималось странное, почти болезненное тепло. — Я скоро вернусь, — сказал Рокэ, и его голос был тихим, почти шёпотом. Его губы коснулись виска Валентина — так, чтобы сёстры, стоявшие чуть поодаль, не видели этого жеста. — Не дай им тебя съесть. Антония может говорить без остановки часами, а Инес будет молчать, но смотреть так, что ты сам расскажешь ей все свои секреты. Валентин усмехнулся. — Я постараюсь, — ответил он, и в его голосе слышалась улыбка. — Но если они начнут меня пытать, я всё расскажу. Даже то, что ты не спишь до полуночи, потому что читаешь старые карты. Рокэ приподнял бровь. — Ты угрожаешь мне? — Я просто предупреждаю, — ответил Валентин, и его пальцы сжали руку Рокэ чуть крепче. Рокэ усмехнулся, покачал головой и отпустил его руку — но сделал это так, будто не хотел. Он ещё раз посмотрел на него, затем перевёл взгляд на сестёр, которые стояли чуть поодаль, с нетерпением ожидая, когда он наконец уйдёт. Антония уже переминалась с ноги на ногу, её глаза горели нетерпением, а Инес стояла неподвижно, скрестив руки на груди. — Вы будете с ним осторожны? — сказал он, и его голос был ровным, почти будничным, но в нём слышалась та особая нотка, которая появлялась у него, когда он беспокоился. — Он ещё не привык к вашему темпу. Не тащите его на все рынки сразу. — Мы будем с ним очень осторожны, — ответила Антония с притворной серьёзностью. — Мы будем носить его на руках и кормить с ложечки. А теперь иди, не мешай нам знакомиться с нашим новым братом. Рокэ усмехнулся, покачал головой и вышел за дверь. Его шаги ещё несколько мгновений слышались в коридоре, а затем затихли. Антония тут же схватила Валентина за руку, и её глаза горели азартом. — Идём! — воскликнула она, и её голос звенел, как колокольчик. — Я покажу тебе, как мы одеваемся в Кэнэллоа. Ты не можешь ходить в этих тёмных талигойских тряпках! Здесь солнце, море, ветер — ты должен выглядеть как часть этого! Она потащила его через холл, и Инес последовала за ними, чуть поодаль, с тем же изучающим взглядом, который не покидал её лица с самого утра. Она не говорила ничего, но её глаза следили за каждым движением Валентина. Они привели его в комнату, которая, судя по всему, была гардеробной Антонии. Там было полно одежды — яркой, лёгкой, с вышивкой и кружевами, которая пахла лавандой и морем. Антония тут же начала перебирать вещи, откладывая одни, отбрасывая другие и бормоча что-то себе под нос на кэнэллийском. — Aquò es pas aquò... tròp escura... tròp pesuga... («Это не то... слишком тёмное... слишком тяжёлое...») — бормотала она, перебирая ткани. — A! Aquí! («А! Вот!») Она вытащила рубашку из тонкого белого льна, с широкими рукавами и вышивкой по вороту. — Это идеально! Это нашего папы Дольфо, когда он был молодым. Он носил её на праздники. Она будет тебе как раз. Валентин посмотрел на рубашку, и внутри него что-то дрогнуло. Эта вещь была не просто одеждой — она была частью чьей-то жизни, чьих-то воспоминаний. Он взял её в руки, чувствуя, как ткань скользит сквозь пальцы. — Я… я никогда не носил ничего подобного, — сказал он, и его голос дрогнул от смущения. — Тем более! — воскликнула Антония. — Время начинать! Она помогла ему переодеться, и когда он вышел из-за ширмы, её глаза засияли так ярко, что Валентин почувствовал, как его щёки начинают гореть. Она всплеснула руками и заговорила быстро, на кэнэллийском, обращаясь к Инес, но затем, спохватившись, перешла на талигойский: — O! — выдохнула она. — Ты просто прекрасен! Смотри, как это подчёркивает цвет твоих глаз! И эти волосы… они такие светлые! Как лён, как утренний свет! И твоя кожа — бледная, как жемчуг. Ты совсем не похож на нас, но в этом есть своя красота. Она подошла ближе и коснулась его волос, перебирая светлые пряди. — Ты как лунный цветок, — сказала она тихо, и в её голосе слышалась нежность. — Знаешь, у нас в Кэнэллоа есть такие — они распускаются только ночью, белые и нежные, и пахнут так сладко, что кружится голова. Они растут в тени, под скалами, где их не касается солнце. Ты такой же — нежный и светлый, как цветок, который вырос не здесь, но который мы будем беречь. Валентин почувствовал, как его щёки заливаются теплом. Он не знал, что сказать, поэтому просто улыбнулся. — Ты очень добра, Антония. — Aquò es pas la bontat, es la vertat («Это не доброта, это правда»), — ответила она, и в её глазах мелькнула тёплая искра. Инес подошла ближе, оглядывая его с тем же изучающим взглядом, который не покидал её лица с самого утра. Она не говорила ничего, но её глаза следили за каждым движением Валентина. — Твои волосы, — сказала она, и в её голосе слышалось раздумье. — Они уже длинные. Дай-ка... Она взяла с туалетного столика серебряную заколку — тонкую, с выгравированным узором из виноградных лоз, — и жестом попросила его повернуться. Её пальцы, быстрые и уверенные, начали перебирать пряди, заплетая их в свободную косу, которая упала ему на плечо. Она закрепила её серебряной заколкой, отступила и оглядела свою работу. — Ara semblas un dels nostres («Теперь ты похож на нашего»), — сказала она, и в её голосе слышалась тень тепла. — Но при этом ты остаёшься собой. Валентин коснулся косы, чувствуя, как пальцы касаются гладких прядей, как серебряная заколка холодит кожу. Он никогда не носил волосы так — в Талиге это было не принято, отец считал длинные волосы женским украшением. Но здесь, в этом свете, он чувствовал, что это правильно. Антония порылась в шкафу и вытащила ещё несколько вещей — лёгкие штаны из хлопка, широкий пояс с вышивкой, несколько платков, которые можно было повязать на голову или на плечи. Затем её взгляд упал на что-то в углу, и она направилась туда, снимая с вешалки длинное платье из тонкого белого льна, с вышивкой по подолу и по вороту. Ткань была почти прозрачной на свету, и она струилась в руках Антонии, как вода. Валентин задержал на нём взгляд дольше, чем следовало, и Антония заметила это. — Тебе нравится? — спросила она, проследив за его взглядом. Валентин смутился и быстро отвёл взгляд. — Я… я просто никогда не видел такой красивой ткани, — сказал он, и его голос дрогнул. — Она очень лёгкая. Антония улыбнулась и протянула платье Валентину. — Знаешь, — сказала она, и в её голосе слышалась мягкая теплота, — на юге всё проще. Никто не смотрит на то, что ты носишь. Если тебе нравится платье — носи платье. Если тебе нравится платье с брюками — носи с брюками. Если тебе нравится платье без брюк — носи без брюк. Всем всё равно. Здесь солнце, море и свобода. Носи то, что делает тебя счастливым. Украшения тоже — носи женские, если хочешь. Делай причёски, какие нравятся. Здесь это не имеет значения. Ты — омега, ты — наш брат, ты — часть семьи. Всё остальное — просто ткань. Валентин посмотрел на платье, которое держала Антония, затем перевёл взгляд на её лицо — открытое, тёплое, без тени осуждения. Он медленно взял платье в руки, чувствуя, как лёгкая ткань скользит сквозь пальцы, как она почти невесомая, как воздух. — Я… — начал он, но запнулся. — Я никогда не думал, что могу. Что это можно. — Это возможно, — сказала Антония, и её голос был мягким, почти нежным. — Всё, что ты хочешь, — возможно. Мы можем подшить его под тебя, чтобы было удобно. Хочешь? Валентин смотрел на платье, чувствуя, как внутри него поднимается что-то тёплое. Он медленно кивнул. — Да, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я хочу попробовать. Инес, стоявшая чуть поодаль, тихо произнесла на кэнэллийском, но так, чтобы он понял: — La libertat es dins lo còr, pas dins la rauba («Свобода в сердце, а не в одежде»). — Она помедлила, затем перешла на талигойский, чтобы он точно понял: — Но если одежда помогает тебе чувствовать себя свободным — значит, она делает свою работу. Антония улыбнулась и убрала платье в сторону. — Тогда мы это сделаем, — сказала она. — А пока мы подберём тебе ткани для новых вещей. Ты не можешь ходить в одной рубашке, даже если она такая красивая. Валентин вдруг вспомнил о цветах дома Алва, которые он знал — чёрный и синий. Они были на гербе, на маршальском камзоле Рокэ, на всём, что окружало его в Олларии. — А как же… — начал он, помедлив. — Цвета дома Алва? Чёрный и синий? Разве я не должен их носить? Антония махнула рукой с таким видом, будто он спросил, не нужно ли ему носить на голове корону. — Официально — да, — сказала она. — На светских вечерах, на приёмах, когда ты представляешь дом Алва — да, ты будешь носить чёрный и синий. Это красиво, это торжественно, это статус. Но для обычной жизни… — она усмехнулась, — это лишнее. Здесь солнце, море, жара. Ты устанешь от чёрного и синего за один день. Носи то, что тебе нравится, то, что тебе идёт. А когда нужно будет — мы тебя нарядим. Sèm a l'ostal («Мы дома»), здесь не нужны парадные мундиры. Валентин смотрел на неё, чувствуя, как его дыхание становится ровнее. Он и не думал, что так бывает — что можно просто быть собой, не думая о том, какой цвет ты носишь. — Спасибо, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я… я не знаю, что бы я делал без вас. — Ты бы сидел в своей комнате и скучал, — ответила Антония, подмигивая. — А мы этого не позволим. Она схватила Валентина за руку и потащила его к выходу. — Мы идём на рынок! Ты должен увидеть, как пахнет настоящая жизнь. И мы должны купить тебе ткани — яркие, лёгкие, такие, чтобы ты сиял! Они вышли на главную рыночную площадь, и Валентин замер. Это было море звуков, запахов и красок — всё смешалось в одно целое, заставляя его голову кружиться. Торговцы выкрикивали товары, женщины переговаривались, смеялись дети, и отовсюду доносился запах свежей рыбы, хлеба, трав и фруктов. Площадь была вымощена белым камнем, который нагрелся на утреннем солнце и теперь отдавал приятное тепло. Вдоль рядов тянулись навесы из грубой ткани, защищавшие товары от солнца, и под ними громоздились корзины и ящики с фруктами, овощами, зеленью, сырами и рыбой. Рыба лежала на подушках из водорослей, и её чешуя переливалась на солнце серебром и золотом. От прилавков с зеленью шёл густой, пряный запах — базилик, мята, розмарин, тимьян, дикий чабрец — всё это смешивалось с солёным дыханием моря, которое доносилось из гавани, видневшейся в конце улицы. Валентин чувствовал, как воздух касается его кожи, как он проникает в лёгкие, и внутри него поднималось что-то новое. Не страх. Не волнение. Просто тихое, спокойное чувство, что он здесь, что он часть этого. Он вдыхал запах свежего хлеба, который доносился из пекарни на углу, и его желудок тихо заурчал, напоминая, что завтрак уже был, но прошло достаточно времени. Рядом на прилавке лежали горы оливок — чёрных и зелёных, в масле и в рассоле, с чесноком и перцем. Женщина с тёплыми карими глазами и платком, повязанным на голову, перебирала их, напевая что-то тихо, и её руки двигались быстро и ловко. Антония сразу направилась к прилавку с тканями, где их уже ждал высокий смуглый торговец с сединой в волосах и улыбчивыми глазами. Его прилавок был завален рулонами ткани — белой, голубой, жёлтой, оранжевой, с вышивкой и кружевами. Они переливались на солнце, и от них пахло морем, потому что их, наверное, привозили на лодках из других портов. — Bon jorn, dona Antonieta! («Добрый день, донья Антония!») — воскликнул он, и его голос был низким и гулким. — Что это, Вы привели друга? — Это не друг, — ответила Антония, и в её голосе слышалась гордость. — Это мой брат. Муж Соберано. Lo marit de Ròc («Муж Рокэ»). Торговец перевёл взгляд на Валентина, и его глаза расширились. Он присвистнул и покачал головой, и его речь полилась на кэнэллийском — быстро, восхищённо, с жестами, которые делали её понятной даже без слов. — Lo Vòl l'a trobat! («Ворон нашёл его!») — воскликнул он, и его голос разнёсся по рынку. — Sembla un ange! («Выглядит как ангел!») Quinas uèlhs! («Какие глаза!») Semblan la mar... la mar davant l'auratge... («Похожи на море... море перед бурей...») Валентин почувствовал, как его щёки заливаются краской. Он не понял ни слова, но услышал mar — море, и понял, что говорят о его глазах. Антония мягко коснулась руки торговца и сказала на талигойском, но с лёгким кэнэллийским акцентом: — Он не понимает нашего языка. Говори с ним на общем, Жан. Торговец хлопнул себя по лбу и рассмеялся, и его смех был громким и добродушным. — Ах, простите, простите! — сказал он, переходя на талигойский, но с таким сильным акцентом, что слова звучали певуче и мягко. — Я сказал, что Ворон нашёл вас. И что вы выглядите как ангел. И что ваши глаза — как море перед бурей. У нас так говорят о самых красивых глазах. Это комплимент. Валентин улыбнулся, чувствуя, как смущение медленно отступает. Он смотрел на торговца, на его лицо, которое светилось добродушием, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёплое. — Спасибо, — сказал он, и его голос дрогнул от тепла. — Это очень красивые слова. — Не за что, не за что! — торговец уже снимал с полок ткани — лёгкие, яркие, с вышивкой и кружевами, и его руки двигались быстро, привычно. — Для такого красивого мальчика мы найдём самое лучшее! Las melhors! («Лучшие!») Он разложил перед ними несколько отрезов — белую льняную ткань, которая была такой тонкой, что сквозь неё просвечивало солнце, голубой шёлк, который переливался как море, жёлтую и оранжевую, которые пахли летом и солнцем, и ярко-красную с вышивкой по краям. От тканей исходил тот особенный запах нового, который всегда казался Валентину обещанием чего-то хорошего. — Немного льна, — сказал он, указывая на белый. — Немного шёлка, — на голубой. — И цвета для солнца, — на жёлтый и оранжевый. — Что он хочет сделать? Рубашку? Una camisa? Платье? Un vestit? — Платье, — сказала Антония, и её голос был ровным, почти будничным. — Лёгкое платье для лета. И несколько рубашек. И брюки. Всё, что ему понравится. Торговец даже не моргнул. Он просто кивнул и добавил ещё несколько отрезов ткани, не меняя выражения лица. Его руки двигались быстро, привычно, и он что-то бормотал на кэнэллийском, оценивая ткань, словно разговаривая с ней. — Для мужчины это редкость, — сказал он, и в его голосе не было осуждения — только деловая готовность. — Но если он хочет — я сделаю. Будет красиво. Очень красиво. Я вижу, как это будет сидеть на нём. Он подмигнул Валентину и что-то добавил на кэнэллийском, но Антония тут же перевела: — Он говорит, что ты будешь выглядеть как принц из старых легенд. Не обращай внимания, он всем так говорит. — Это неправда! — возмутился торговец. — Я говорю только тем, кто этого заслуживает! Per los que lo meritan! Инес, стоявшая рядом, тихо улыбнулась и сказала, и в её голосе слышалась тень тепла: — Vejas? Es simple. Aquí degun mira coma t'abillhes («Видишь? Это просто. Здесь никто не смотрит, как ты одет»). — Она помедлила и перешла на талигойский, чтобы он точно понял: — Носи то, что хочешь. Ты здесь свободен. Валентин смотрел на ткани, на их яркие цвета, на солнечный свет, который играл на них, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то новое. Он слышал, как вокруг говорят на незнакомом языке, и в этом было что-то успокаивающее — он не понимал слов, но чувствовал их тепло. Когда ткани были выбраны и упакованы, а торговец записал мерки и пообещал всё сделать к концу недели, Антония взяла Валентина за руку и повела его дальше. — Ara, los fruchs! («Теперь фрукты!») — воскликнула она, и её голос звенел от предвкушения. — Самые спелые — самые лучшие! Los mai madurs! Она остановилась у прилавка, где в корзинах лежали фрукты всех цветов — золотистые лимоны, которые пахли так сильно, что их запах чувствовался за несколько шагов, оранжевые апельсины, которые лежали горками, переливаясь на солнце, красные яблоки с глянцевыми боками, фиолетовый виноград, который гроздьями свисал с прилавка, и рядом, чуть поодаль, лежали небольшие розовые плоды — нектарины, от которых исходил такой сладкий, медовый аромат, что у Валентина перехватило дыхание. Торговка, приветливая женщина с тёплыми карими глазами и платком, повязанным на голову, увидела Антонию и расплылась в улыбке. Она заговорила на кэнэллийском, указывая на свои товары: — Dona Antonieta! Qué bèl jorn! Avètz vengut per de fruchs? («Донья Антония! Какой прекрасный день! Вы пришли за фруктами?») — Òc! («Да!») — ответила Антония, и в её голосе слышалась улыбка. — Но говори, пожалуйста, на общем. Мой брат не понимает нашего языка. Торговка всплеснула руками и перешла на талигойский, и хотя её акцент был сильнее, чем у торговца тканями, слова были понятны: — Ах, простите-простите! Какой красивый молодой человек! Скажите, Вы хотите попробовать наши фрукты? У нас есть всё — сладкие лимоны, сочные апельсины, виноград, который тает на языке... Валентин смотрел на всё это и не мог поверить, что фрукты могут быть такими яркими, такими пахнущими солнцем. В Талиге фрукты были — но чаще всего местные, не такие сладкие, не такие сочные. То, что привозили из Кэнэллоа, стоило дорого и доезжало редко. Он помнил, как в детстве ему однажды привезли апельсин — он был твёрдым, почти сухим, и он тогда не понял, почему все так восхищаются этими фруктами. Теперь он понимал. Инес заметила, куда смотрит Валентин, и подошла ближе, указывая на розовые плоды. — Нектарины, — сказала она, и её голос стал мягче, почти задумчивым. — Это первые в этом сезоне. Их пока не много, но они — самые сладкие. Те, что появятся позже, уже не будут такими. Las primièras son sempre las mai doças («Первые — всегда самые сладкие»). Торговка кивнула и сказала с улыбкой, вплетая в свою речь кэнэллийские слова: — Las melhors! («Лучшие!») Я их берегла. Per vos («Для вас»). Son las primièras de l'an («Они первые в этом году»). Она взяла одну нектарину и протянула её Валентину. — Попробуй, дорогой. Это наше сокровище. Они нежные и сладкие, как утреннее солнце. Coma lo solelh al matin («Как утреннее солнце»). Валентин взял нектарину. Она была тёплой от солнца и мягкой под пальцами. Он поднёс её к лицу, чувствуя, как сладкий запах ударяет в ноздри, смешиваясь с ароматом апельсинов и морской соли. Он улыбнулся Инес и надкусил. Сок брызнул на язык — сладкий, нежный, с лёгкой кислинкой, которая напоминала о том, что это настоящий фрукт, выращенный солнцем. Мякоть таяла во рту, оставляя после себя тёплое, медовое послевкусие. Это было не то, что он пробовал в Талиге. Это было настоящее. — Es deliciós! («Это восхитительно!») — вырвалось у него, и он сам удивился тому, как легко слово слетело с языка. Торговка рассмеялась, и её смех был звонким и тёплым. — Veja! («Видите!») — воскликнула она. — Уже говорит на нашем языке! Будет говорить, будет, я вижу! Parlarà! Антония, стоявшая рядом, смотрела на Валентина с такой теплотой, что у него перехватило дыхание. — Ты сказал это правильно, — сказала она тихо. — Es deliciós. Это значит «восхитительно». Ты уже учишься. Валентин улыбнулся, чувствуя, как внутри него разливается тепло. Он смотрел на нектарину в своих руках, на сок, который блестел на его пальцах, и чувствовал, как его сердце бьётся спокойно и ровно. — Я хочу научиться, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я хочу понимать всё, что вы говорите. Инес подошла ближе и коснулась его плеча. Её пальцы были тёплыми, и в этом прикосновении было больше тепла, чем в любых словах. — И ты выучишь, — сказала она, и в её голосе слышалась уверенность. — Ты уже начал. Començas. Она взяла нектарину себе и откусила маленький кусочек, не отрывая взгляда от Валентина. — Я помню, как папа приносил нам такие, когда мы были маленькими, — сказала она тихо, и в её голосе слышалась странная смесь ностальгии и надежды. — Он говорил, что они — как маленькие кусочки солнца, которые можно съесть. Антония, уже собиравшая корзину с фруктами, на мгновение замерла, услышав голос сестры. Она перевела взгляд на них, и её глаза стали мягче. Она подошла ближе и положила руку на плечо Инес. — Наш отец любил говорить, что сладость — это не просто вкус, — сказала она, и в её голосе слышалась та особенная теплота, которую она позволяла себе только в такие моменты. — Что сладость — это память. Когда мы едим что-то сладкое, мы вспоминаем о том, что было хорошего. La dolçor es la memòria («Сладость — это память»). Валентин смотрел на них, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся спокойно. Он смотрел на сёстёр Рокэ, на их жесты, на их улыбки, на то, как они общались друг с другом, и чувствовал, что это место может стать домом. Они заплатили за фрукты, и торговка завернула нектарины в бумагу, словно они были драгоценностью. Она улыбнулась Валентину и сказала, переходя на кэнэллийский, но с такой теплотой, что он понял её без перевода: — Tornatz, pichon. Sempre i aurià de fruchs per tu («Возвращайся, малыш. Всегда будут фрукты для тебя»). Антония перевела, и Валентин почувствовал, как его щёки заливаются теплом. — Я вернусь, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я обязательно вернусь. Они пошли дальше, и он нёс в руках свёрток с нектаринами, чувствуя, как их сладкий запах просачивается сквозь бумагу. Он слышал, как сёстры говорят о чём-то на кэнэллийском, и хотя он не понимал слов, он чувствовал их тепло. Они вернулись в замок, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая море в золотистые и розовые тона. Валентин нёс корзину с фруктами, Антония — свёртки с тканями, а Инес — бережно завернутые нектарины. Тяжёлый, сладкий аромат цитрусовых и медовых фруктов смешивался с солёным дыханием моря, и Валентин вдыхал его, чувствуя, как он наполняет лёгкие, как становится частью этого дня. В холле их встретила тишина. Слуги уже зажгли свечи, и их свет мягко отражался от белых стен, танцуя на каменных плитах пола. Где-то в глубине дома слышался голос Рокэ — он отдавал распоряжения управляющему, и его голос был ровным, деловым, но Валентин уже научился различать в нём ту особую нотку, которая появлялась у него, когда он был занят, но думал о чём-то другом. — Рокэ ещё не вернулся, — сказала Антония, оглядывая холл. — Значит, у нас есть время. Она посмотрела на Валентина, и в её глазах мелькнул хитрый огонёк. — Идём. Я покажу тебе кое-что. Она повела его в свою комнату, где у стены стоял старый сундук из тёмного дерева. Антония открыла его и достала одежду — тунику из тонкого белого льна, свободную, с широкими рукавами и вышивкой по вороту и по подолу. Вышивка была нежной, почти прозрачной — виноградные лозы и маленькие цветы, которые вились по ткани, как живые. Рядом лежали лёгкие штаны из того же льна, чуть сужающиеся к щиколоткам, и длинная накидка из мягкой, струящейся ткани цвета утреннего неба — бледно-голубой с серебристым отливом. — Это мы купили ещё до твоего приезда, — сказала Антония, и в её голосе слышалась теплота. — Когда Рокэ написал нам, что женился, я поехала на рынок и выбрала это. Я не знала, какой ты, но я хотела, чтобы у тебя было что-то своё, кэнэллийское. Сразу. Чтобы ты чувствовал себя здесь как дома с первого дня. Она протянула ему одежду, и Валентин взял её, чувствуя, как мягкая ткань касается его пальцев. Его взгляд задержался на тонкой вышивке на вороте, и он провёл по ней пальцами, ощущая подушечками каждый стежок, каждую нить. — Это такая тонкая работа, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я никогда не видел ничего подобного. Кто это делал? — Местные мастерицы, — ответила Антония, и в её голосе слышалась гордость. — Они живут в деревне у подножия холмов. Их семьи занимаются этим уже несколько поколений. Каждый узор, каждый стежок — это часть их историй, их жизни. Когда ты носишь такую одежду, ты носишь часть их памяти. Инес подошла ближе и тихо добавила: — Я знаю одну из них. Она старше нашей матери, но её руки всё ещё помнят каждое движение. Она говорит, что вышивая, она разговаривает с теми, кого уже нет. Что это — способ быть с ними. Валентин смотрел на тунику, чувствуя, как её история проникает в него, как он становится частью чего-то большего. — Это похоже на магию, — сказал он, и его голос дрогнул. — Как будто я ношу не просто одежду, а чьи-то воспоминания. Антония улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы. — Именно это мы и чувствуем, когда носим такие вещи. Это — наша связь с прошлым. И теперь она стала твоей. Она помогла ему переодеться, и когда он вышел из-за ширмы, Валентин почувствовал, как ткань мягко ложится на его плечи. Туника была свободной и лёгкой, и он чувствовал, как она струится при каждом движении. Антония отошла на шаг, оглядывая его, и её глаза засияли. — O! — выдохнула она, и её голос был полон восторга. — Es perfièch! («Это идеально!») Я знала, что угадала. Ты выглядишь так, будто всегда носил это. Будто ты всегда был здесь. Валентин посмотрел на своё отражение в старом зеркале, висевшем на стене. Он смотрел на себя и не узнавал себя — белая льняная туника, лёгкая накидка, которая переливалась на свету. В этом не было ничего от Придды. В этом был только он. И Кэнэллоа. Он поднял руки, поворачиваясь, и ткань скользнула по его коже, оставляя ощущение прохлады и свободы. — Ты прав, — сказал он, и его голос дрогнул. — Это действительно похоже на магию. Я чувствую себя… другим. Но при этом собой. Инес подошла ближе, и её пальцы коснулись края накидки на его плече. Она поправила складку, и в этом жесте было столько заботы, что у Валентина перехватило дыхание. — Ara semblas un dels nostres («Теперь ты похож на нас»), — сказала она, и в её голосе слышалась та особенная теплота, которую она позволяла себе только в такие моменты. — Но при этом ты остаёшься собой. Это и есть самое важное. Мы не хотим, чтобы ты переставал быть тем, кто ты есть. Мы хотим, чтобы ты знал, что ты можешь быть собой рядом с нами. — Идём, — сказала Антония, и её голос звенел от предвкушения. — Рокэ должен тебя увидеть. Я хочу видеть его лицо. Они спустились вниз все вместе — Антония и Инес по бокам, Валентин между ними. В холле горели свечи, и закатный свет просачивался сквозь высокие окна, заливая пол золотистыми полосами. В этот момент входная дверь открылась, и в холл шагнул Рокэ. Он был всё в том же дорожном плаще, и его волосы были слегка растрёпаны ветром. Он снимал плащ, и его силуэт чётко выделялся на фоне закатного неба за окном. Когда он поднял голову и увидел их, он замер. Валентин стоял на лестнице, и закатный свет падал на его лицо, делая его почти прозрачным. Белая льняная туника струилась вокруг его фигуры, бледно-голубая накидка переливалась на солнце, и светлые волосы, свободно падающие на плечи, мягко блестели, отливая золотом. Антония и Инес стояли по бокам, и все трое смотрели на него — как семья, которая вышла встречать своего главу. Рокэ не двигался. Он стоял неподвижно, и его глаза скользили по Валентину — от лица к плечам, от плеч к тунике, от туники к накидке, которая струилась при каждом движении. Он не говорил ничего, но Валентин видел, как его дыхание изменилось, как его пальцы, сжимающие край плаща, чуть заметно дрогнули. В его глазах было столько нежности, что у Валентина перехватило дыхание. Он знал этот взгляд — он видел его, когда Рокэ смотрел на море или на закат, когда он думал, что никто не видит. Но сейчас он смотрел на него. — Mercé de Dieu («Благодарю Бога»), — выдохнул он, и его голос был тихим, почти хриплым. — Ты выглядишь так, будто всегда был здесь. Будто этот дом ждал тебя всё это время. Он подошёл ближе, и его рука коснулась края накидки Валентина — осторожно, почти невесомо, словно он боялся, что это видение исчезнет, если он коснётся слишком сильно. Его пальцы скользнули по ткани, касаясь её с той же нежностью, с которой он касался кожи Валентина по утрам. — Это наша одежда, — сказал он, и его голос дрогнул. — Ты в ней… ты выглядишь так, будто всегда принадлежал этому месту. Будто ты вырос здесь. Будто море знает тебя. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. Он не знал, что сказать. Слова были не нужны. Он просто стоял, глядя на него, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёплое и светлое. Антония и Инес переглянулись, и Антония мягко коснулась руки Рокэ. — Мы оставим вас, — сказала она, и в её голосе слышалась улыбка. — Ужин подождёт. Вам нужно побыть вдвоём. Она потянула Инес за собой, и они бесшумно скрылись в глубине холла, оставляя их вдвоём в золотистом свете заката. Рокэ взял Валентина за руку, и его пальцы сжались вокруг его ладони — крепко, но не больно. Он смотрел на него так, будто хотел запомнить каждую черту его лица, каждый отблеск света в его глазах. — Я каждый раз, когда захожу в этот дом, боюсь, что ты исчезнешь, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Что всё это было сном. А ты стоишь здесь, в одежде моего народа, и я не знаю, как я это заслужил. Валентин не ответил. Вместо этого он шагнул вперёд и поцеловал его — медленно, нежно, чувствуя, как его губы касаются губ Рокэ, как его дыхание становится ровнее. Рокэ ответил на поцелуй, и его руки скользнули по спине Валентина, притягивая его ближе. Они целовались в золотистом свете заката, чувствуя, как море шумит за окном, как ветер играет с занавесками, и знали, что они дома. Когда они отстранились, Рокэ не отпустил его. Его пальцы скользнули по плечу Валентина, касаясь ткани туники, и он смотрел на него с той особенной нежностью, которую он позволял себе только когда они оставались вдвоём. — Я хочу показать тебе всё, — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Виноградники, море, закаты, рассветы. Я хочу, чтобы ты узнал это место так же хорошо, как я. Чтобы оно стало твоим домом. Чтобы ты никогда не хотел уезжать. — Я и не хочу, — ответил Валентин, и его голос дрогнул. — Я не хочу уезжать. Я хочу быть здесь. С тобой. Рокэ смотрел на него, и в его глазах была такая смесь нежности и боли, что у Валентина перехватило дыхание. — Тогда оставайся, — сказал он, и в его голосе слышалась такая искренность, что у Валентина перехватило дыхание. — Оставайся навсегда. Он взял Валентина за руку и повёл его в глубину дома — туда, где горели свечи и где их ждал ужин, но они не спешили. Они шли медленно, и Валентин чувствовал, как его пальцы переплетаются с пальцами Рокэ, как его сердце бьётся в такт с сердцем мужа. Рокэ привёл его в небольшую комнату, которую Валентин ещё не видел. Здесь было тихо и темно — только закатный свет просачивался сквозь высокое окно, заливая пол золотистыми полосами. Под окном был широкий подоконник, застеленный мягкими подушками, и оттуда открывался вид на море, которое уже начинало темнеть, окрашиваясь в глубокие синие и лиловые тона. Рокэ отпустил его руку и сел на подоконник, затем посмотрел на Валентина и протянул ему руку. — Иди сюда. Валентин шагнул вперёд и взял его руку. Рокэ потянул его к себе, усаживая к себе на колени, и Валентин оказался сидящим у него на бёдрах, чувствуя, как его руки обвиваются вокруг его талии, притягивая ближе. Накидка мягко струилась вокруг них, касаясь рук Рокэ, и Валентин чувствовал, как его дыхание становится ровнее. Рокэ не говорил ничего. Он просто смотрел на Валентина, и в его глазах была такая нежность, которую он позволял себе только когда они оставались вдвоём. Его пальцы коснулись щеки Валентина, скользнули по скуле, по губам, касаясь кожи с такой осторожностью, будто он изучал что-то бесконечно ценное. — Я хочу запомнить тебя таким, — сказал он тихо. — В этом свете и в этой одежде. Чтобы, когда я буду далеко, я мог закрыть глаза и увидеть тебя. — Ты не будешь далеко, — сказал Валентин, и его голос дрогнул. Он накрыл ладонью свою грудь, там, где билось сердце. — Ты здесь. Ты всегда здесь. — Я хочу верить в это, — сказал он, и его голос стал тише, почти шёпотом. Его рука накрыла ладонь Валентина, сжимая. — Я хочу верить, что это не сон и что ты действительно здесь. Валентин не ответил словами. Вместо этого он подался вперёд и поцеловал Рокэ — медленно, нежно, чувствуя, как его губы касаются его губ, как его дыхание становится ровнее. Рокэ ответил на поцелуй, и его руки скользнули по спине Валентина, притягивая его ближе. Поцелуй становился глубже, настойчивее, и Валентин чувствовал, как его пальцы сжимают плечи Рокэ, как он прижимается к нему, чувствуя его тепло, его дыхание, его сердце, которое бьётся так же быстро, как и его собственное. Когда они отстранились, Рокэ не отпустил его. Его пальцы скользнули по шее Валентина, по ключицам, касаясь вышивки на вороте туники, и он смотрел на него с такой нежностью, что у Валентина перехватило дыхание. — Я хочу показать тебе всё, — сказал Рокэ, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Виноградники, море, закаты, рассветы. Я хочу, чтобы ты узнал это место так же хорошо, как я. Чтобы оно стало твоим домом, и ты никогда не хотел уезжать. — Я и не хочу, — ответил Валентин, и его голос дрогнул. — Я не хочу уезжать. Я хочу быть здесь, с тобой. Они сидели на подоконнике, обнимая друг друга, и целовались как подростки, которые только что открыли для себя любовь. Их поцелуи были неуклюжими и нежными, страстными и осторожными, и в каждом из них чувствовалась эта любовь — взрослая, глубокая, выстраданная. Они целовались долго, пока солнце окончательно не село за горизонт, пока комната не погрузилась в полумрак, освещаемый только свечами и мягким светом уходящего дня. Ветер играл с занавесками, принося запах соли и свободы. Когда они наконец отстранились, Валентин прижался к груди Рокэ, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается. Рокэ гладил его по спине, перебирал светлые пряди, касался ткани туники, и его пальцы были такими тёплыми, что Валентин чувствовал, как его тело расслабляется, как его глаза начинают закрываться. — Ты устал, — сказал Рокэ, и в его голосе слышалась улыбка. — Я чувствую, как ты тяжелеешь на моих руках. — Немного, — признался Валентин, и его голос был сонным, почти невесомым. Рокэ усмехнулся, и его руки скользнули под ноги Валентина, приподнимая его. Валентин почувствовал, как его ноги отрываются от подоконника, как Рокэ поднимает him на руки, прижимая к груди. — Что ты делаешь? — спросил Валентин, и его голос дрогнул от удивления. — Несу тебя в постель, — ответил Рокэ, и в его голосе слышалась та особенная, лёгкая усмешка, которую Валентин знал так хорошо. — Ты заслужил отдых. Сегодня был долгий день. Валентин хотел возразить, но слова застревали в горле. Он чувствовал, как руки Рокэ держат его крепко и надёжно, как его тепло разливается по его телу, и ему не хотелось, чтобы этот момент заканчивался. Рокэ нёс его через коридор, и свечи горели вдоль стен, отбрасывая мягкие тени. Он открыл дверь их спальни, и Валентин увидел знакомую комнату, знакомое окно, знакомое море за ним. Рокэ опустил его на кровать, и Валентин почувствовал, как мягкая ткань касается его спины, как подушка уютно ложится под голову. Рокэ сел на край кровати и смотрел на него, и в его глазах была такая нежность, что у Валентина перехватило дыхание. Он провёл пальцами по щеке Валентина, касаясь кожи с такой осторожностью, будто он был хрустальным. — Спи, — сказал он тихо. — Я буду рядом. Валентин чувствовал, как его глаза закрываются, как его дыхание становится ровным и спокойным. Он слышал, как Рокэ сидит рядом, как его пальцы гладят его руку, и внутри него разливалось тепло. Он заснул с улыбкой на губах, чувствуя, что он дома. Что он в безопасности. Что он любим. Рокэ вышел из спальни, бесшумно закрыв за собой дверь. Он стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене, и чувствовал, как его дыхание постепенно выравнивается. Внутри него было странное, почти незнакомое чувство — смесь усталости и тихой, спокойной радости, которая не требовала слов. Он слышал, как за дверью дышит Валентин, как его дыхание становится ровным и глубоким, и это было лучше любых слов. Он слышал шаги за спиной и повернулся. Антония стояла в конце коридора, опершись на перила, и смотрела на него с той особенной, тёплой улыбкой, которую он знал с детства. Свечи горели вдоль стен, и их свет падал на её лицо, делая его мягче, почти нежным. — Он заснул? — спросила она, и в её голосе слышалась мягкая теплота. — Заснул, — ответил Рокэ, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Он устал. Сегодня был долгий день. Рынок, новые лица, новый язык... Я даже не представляю, как это для него — оказаться здесь, среди всего этого, без возможности понять, что говорят вокруг. Антония подошла ближе и остановилась напротив брата, опираясь плечом о стену. Она смотрела на него с тем особенным, изучающим взглядом, который она приберегала для самых важных разговоров. — Он справляется, — сказала она, и в её голосе слышалась уверенность. — Я видела, как он смотрел на рынке. Как он впитывал всё — запахи, звуки, лица. Он не закрывается, Рокэ. Он открывается этому миру. Это дорогого стоит. Рокэ кивнул, и на его губах появилась лёгкая, почти неуловимая улыбка. — Он всегда таким был, — сказал он, и в его голосе слышалась странная смесь гордости и нежности. — Даже когда я впервые встретил его. Он сбежал из Лаик за день до присяги, нарушив прямой запрет отца. Понимая, что его могут поймать и наказать. Что отец, узнав о побеге, сделает всё, чтобы вернуть him. Он не знал, приму ли я его. Не знал, что я скажу. Но он всё равно пришёл. Потому что знал — если он останется, его жизнь будет кончена. И он рискнул. Сделал шаг в неизвестность. И теперь он здесь. Антония молчала, давая ему пространство для слов. Она знала, что Рокэ редко говорит о себе. И если он начал — значит, это важно. — Я помню, как ты писал нам о нём, — сказала она, и в её голосе слышалась та особенная нежность, которую она позволяла себе только с ним. — Ты не говорил много. Но я чувствовала, что он для тебя особенный. Я не знала, что он будет таким… светлым. Таким открытым. Я боялась, что ты привезёшь мне очередного сломленного человека, который будет бояться собственной тени. А он… он просто смотрит на мир и улыбается. Даже когда не понимает, что говорят вокруг. Рокэ помолчал, глядя куда-то в сторону, где за окном уже начинала сгущаться ночь. Его пальцы, лежащие на перилах, слегка дрогнули. — Я и сам не знал, что это возможно, — сказал он, и его голос стал тише. — Я думал, что это чувство — лёгкость, покой — не для меня. Что я слишком сломлен. Что я не заслуживаю. Я привык нести тяжесть. Привык, что моя жизнь — это долг, война, обязанности. Я даже не помню, когда в последний раз чувствовал себя... просто человеком. Антония смотрела на него, и её глаза были полны той особенной теплоты, которую она позволяла себе только с ним. Она не говорила ничего, но её молчание было красноречивее любых слов. — А потом он пришёл, — продолжил Рокэ, и его голос дрогнул. — И я понял, что я ошибался. Что я могу, что я готов попытаться снова. Не потому, что кто-то меня просил, в потому, что он смотрел на меня так, будто я не был сломлен. Будто я был тем, кого стоит любить, и я поверил. Антония шагнула ещё ближе, и её рука легла на его плечо, сжимая его с той особенной теплотой, которую она позволяла себе только с ним. — Ты помнишь, как после смерти Джастина ты пришёл ко мне в комнату? — спросила она, и её голос стал тише, мягче. — Ты стоял в дверях и смотрел на меня так, будто мир рухнул. И ты сказал, что никогда больше не позволишь себе любить. Что это слишком больно. Слишком страшно. Что ты не выдержишь ещё одну потерю. Рокэ кивнул, и его челюсти сжались. Он смотрел куда-то в сторону, не встречаясь с ней взглядом. — Помню. Я тогда думал, что это правда. Что я действительно не выдержу, и что если я снова откроюсь кому-то, и этот кто-то уйдёт — я просто сломаюсь окончательно. И я решил, что безопаснее быть одному. Что холодная пустота лучше, чем риск снова испытать эту боль. — Я помню, как ты сказал это, — ответила Антония, и в её голосе слышалась та особенная нежность, которую она позволяла себе только с ним. — И я помню, что я ничего не ответила. Потому что я знала — тебя нельзя было переубедить. Ты должен был прийти к этому сам. И ты пришёл. Рокэ наконец повернулся к ней, и в его глазах была такая смесь благодарности и боли, которую он так долго прятал. — Знаешь, я думал, что если я снова полюблю, я просто... — Рокэ притих, поджав губы. — Я думал, что страх будет слишком сильным. Что он съест меня изнутри. А потом он пришёл, и я понял, что страх — это цена. Не наказание и не проклятие, а цена за то, чтобы быть с ним. И я понял, что готов её платить. Каждый день, каждый час, лишь бы он был рядом, мог видеть его улыбку, мог прикасаться к нему и знать, что он настоящий. Антония смотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы. Она молчала несколько мгновений, давая его словам осесть в тишине коридора. — Ты всегда был таким упрямым, — сказала она наконец, и в её голосе слышалась улыбка, которая дрожала от слёз. — Ты никогда не слушал меня. Никогда не принимал мои советы. Всегда делал по-своему. Но сейчас... сейчас я рада, что ты не послушал меня. Что ты не закрылся окончательно. Что ты дал себе шанс. Потому что если бы ты этого не сделал, ты бы никогда не узнал, каково это — быть счастливым. По-настоящему. Рокэ улыбнулся в ответ, и в его улыбке было столько тепла, что Антония почувствовала, как её сердце сжимается. — Спасибо, — сказал он тихо, и его голос был почти неслышным. — За то, что приняли его. За то, что сделали всё, чтобы он чувствовал себя здесь как дома. За то, что ты была рядом, когда я не мог быть. За то, что ты сделала его частью нашей семьи. — Он уже был частью нашей семьи, — ответила Антония, и в её голосе слышалась уверенность. — С того момента, как ты написал нам о нём. Мы просто ждали, когда ты привезёшь его к нам. Чтобы мы могли увидеть его своими глазами. Чтобы мы могли сказать ему, как мы рады, что он есть. И теперь он здесь. И он действительно тот, кого мы ждали. Она обняла его, прижимаясь к нему с той особенной теплотой, которую она позволяла себе только в самые важные моменты. Рокэ обнял её в ответ, и они стояли так несколько мгновений, чувствуя, как тишина коридора становится мягче и теплее. — Es pas de bon Dieu que siá aicí? («Это не благодаря Создателю, что он здесь?») — спросила она тихо, и в её голосе слышалась улыбка. — Или это просто удача? — Es pas de bon Dieu, — ответил Рокэ, и его голос был мягче, чем она когда-либо слышала. — Es pas de bon Dieu. Es pas la sort. Es a causa de la vida. («Это не благодаря Создателю. Это не удача. Это благодаря жизни»). Он — моя жизнь. Es ma vida. Антония отстранилась первой, и в её глазах всё ещё блестели слёзы, но она улыбалась. — Иди к нему, — сказала она, и в её голосе слышалась улыбка. — Он ждёт тебя. Даже во сне. Ты нужен ему там, рядом. Не здесь. Рокэ улыбнулся в ответ и кивнул. — Bona nuèch, Antonieta («Спокойной ночи, Антония»). — Bona nuèch, fraire («Спокойной ночи, брат»), — ответила она, и в её голосе слышалась та особенная нежность, которую она позволяла себе только с ним. — Gardas lo. E garda-te. («Береги его. И себя»). Она развернулась и пошла по коридору, и Рокэ смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри него разливается тепло. Затем он открыл дверь спальни и вошёл. Валентин спал, и его дыхание было ровным и спокойным. Закатный свет уже почти погас, и комната погружалась в мягкий полумрак. Рокэ подошёл к кровати и сел на край, глядя на спящего Валентина. Его пальцы коснулись его руки, сжались вокруг неё с той же нежностью, с которой он сжимал её у подоконника. — T'aimi, — сказал он тихо, и его голос был почти неслышным. — T'aimi, Valentin. E jamais te daissarai anar. («Я люблю тебя, Валентин. И я никогда не позволю тебе уйти»).