Помни его, любя меня

Зыбь — это когда море ещё спит, но уже начинает дышать. Лёгкая, едва заметная рябь бежит по поверхности, поднимаясь из глубины, где вода теплее, чем наверху. Зыбь не предвещает шторма — она предвещает утро, предвещает жизнь, предвещает то, что даже самое спокойное море хранит в себе движение. Они начали ещё затемно, но Валентин уже не помнил, когда именно — время потерялось где-то между первым прикосновением Рокэ и тем моментом, когда он снова оказался на коленях, прижавшись грудью к резной спинке кровати, с выгнутой спиной и пальцами, судорожно вцепившимися в дерево, которое уже начало нагреваться от его ладоней. За окнами светало. Солнце пробивалось сквозь витражные двери, разбрасывая по влажной коже Валентина цветные блики — синие, золотые, алые. Они скользили по его спине, по бёдрам, по ягодицам, по пальцам, сжимавшим деревянную резьбу, и он чувствовал, как они горят на его коже — холодные и тёплые одновременно, как отпечатки чужого дыхания. Где-то внизу шумело море, за окном кричали чайки, но Валентин слышал только их — своё дыхание, хриплое и рваное, и голос Рокэ, который шептал что-то на кэнэллийском ему в самое ухо. Он не понимал слов, но слышал интонацию — низкую, хриплую, властную, и от этого звука у него по позвоночнику пробегали мурашки, а внутри всё сжималось в предвкушении. Смазки было так много, что она текла постоянно — влажная, тёплая, облегчающая каждое движение. Валентин чувствовал её на коже, на бёдрах, на простыне под собой, на пальцах Рокэ, которые скользили по его телу, оставляя мокрые следы. Она оставляла влажные разводы, когда Рокэ двигался, и становилась липкой от их общего жара, от пота, который стекал по спине Валентина и смешивался с ней, создавая что-то густое, тёплое, почти живое. Но в какие-то моменты — когда Рокэ входил особенно глубоко, когда его пальцы сжимались на бёдрах особенно сильно, — её становилось резко больше. Она стекала по внутренней стороне бедра, и он чувствовал, как её запах становится ярче, терпче, наполняя воздух вокруг них чем-то тёплым и тягучим — запахом омеги, который он сам не мог объяснить, но который Рокэ вдыхал с такой жадностью, будто это был воздух. Рокэ входил глубоко, мерно, почти безжалостно. Его пальцы сжимали бёдра Валентина, впивались в кожу, оставляя на теле красные полумесяцы, которые будут ныть ещё несколько дней. Валентин чувствовал, как внутри всё горит, как уже от долгого и многократного раза ноет и тянет, но он не хотел останавливаться — он сам подавался назад, навстречу, прижимаясь ближе, чувствуя, как Рокэ касается его глубже, ещё глубже, до предела, за который невозможно зайти, но Рокэ заходил. И это было больно. И это было сладко. И он хотел этого. Снова. И снова. И снова. А потом он почувствовал, как рука Рокэ скользнула вперёд, обхватывая его член, и от этого прикосновения у Валентина перехватило дыхание. Пальцы альфы — горячие, влажные от пота — сжались вокруг него, двигаясь в такт с толчками, и Валентин почувствовал, как внутри всё сжимается, как дыхание сбивается окончательно. Он слышал, как Рокэ шепчет ему в шею что-то низкое, хриплое — слова, которые он не понимал, но от которых его тело дрожало, а внутри всё сжималось в ожидании. Движения Рокэ становились всё более резкими, глубокими, и его пальцы сжимались на члене Валентина, скользили по влажной коже, и он чувствовал, как его собственное тело начинает подводить к краю. Как внутри всё сжимается, как ноги трясутся, как пальцы, сжимающие спинку кровати, немеют. Он почти падал вниз, но Рокэ держал его за бёдра, притягивая обратно, и шептал хрипло, прямо в ухо: — Veni... veni amb ieu… Иди... иди со мной... И Валентин кончил — громко, сильно, чувствуя, как тело содрогается, как он изливается в ладонь Рокэ, как пальцы альфы сжимаются вокруг него, выжимая до последнего, и он почти теряет сознание от того, как ярко это ощущается. Слышит свой собственный крик — или стон, он не знает, — и чувствует, как тело дрожит, как бёдра покрываются влагой, как смазка, смешанная с его собственным возбуждением, стекает по ногам, по внутренней стороне бедра, оставляя липкие тёплые дорожки, которые медленно застывают на коже. Рокэ вошёл глубоко, последний раз, и Валентин почувствовал, как тот кончает внутри него — горячо, сильно, наполняя его до краёв, так что он чувствует каждую пульсацию, каждое движение внутри себя. От этого его собственное тело содрогнулось ещё раз, ещё сильнее, и он почти потерял сознание на мгновение, чувствуя, как его тело принимает это, как оно открывается, как оно принадлежит ему полностью. Когда он пришёл в себя, он почувствовал, как по внутренней стороне бедра стекает что-то тёплое и густое — смазка, смешанная с семенем, переполняющая его. Она вытекала медленно, оставляя влажный след на коже, капала на простыню, оставляя тёмные пятна. Он был так полон, что это почти причиняло боль — ноющая, сладкая боль, которая отдавалась глубоко внутри, напоминая о том, как сильно Рокэ хотел его. Рокэ, всё ещё тяжело дыша, провёл пальцами по его бедру, касаясь влажного следа, и Валентин почувствовал, как он поднёс пальцы к губам — словно пробуя их на вкус. Его дыхание сбилось, и он снова поцеловал Валентина в шею — легко, почти невесомо, оставляя на коже влажный след. — Tas una olor tan doça… — прошептал Рокэ, и его голос был мягким, почти neжным. — У тебя такой сладкий запах... Они лежали в тишине, тяжело дыша. Валентин чувствовал, как тело дрожит, как по бёдрам всё ещё стекает смесь смазки и семени. Он знал, что они оба мокрые, горячие, липкие, и что ему хочется просто лежать и не двигаться, потому что ноги совсем не держат. Рокэ уложил его на подушки, и его руки гладили его спину, перебирали волосы, касались кожи с такой нежностью, которая контрастировала с тем, что было только что. Валентин чувствовал, как его дыхание постепенно выравнивается, как тело успокаивается, как внутри разливается то самое, почти болезненное спокойствие. Он лежал на груди Рокэ, положив голову ему на плечо, и чувствовал, как его пальцы медленно гладят его спину, успокаивая, возвращая из того туманного, жаркого состояния. Он чувствовал, как его мышцы всё ещё подрагивают, как по ногам пробегает лёгкая дрожь, и он не мог её остановить. Он был весь мокрый — пот, смазка, семя, — и всё это смешивалось на его коже, создавая ощущение, что он только что вышел из моря. Он уткнулся носом в шею Рокэ, вдыхая его запах — вино, металл и терпкий гранат, — и чувствовал, как дыхание становится ровным, как тело расслабляется. Внутри него всё ещё пульсировало ощущение присутствия Рокэ — тёплое, живое, заполняющее его до краёв. — Знаешь, — сказал Валентин, и его голос был хриплым, почти невесомым. Он говорил медленно, чувствуя, как слова даются с трудом, как язык не слушается. — Я ведь думал, что после войны я больше никогда не захочу чувствовать ничего такого. Что я просто... выключусь. А теперь я лежу здесь, весь мокрый и дрожащий, и мне кажется, что я сейчас выпью море, если ты попросишь. Рокэ усмехнулся, и его пальцы скользнули по затылку Валентина, касаясь его кожи с той особенной, почти благоговейной нежностью. — Я бы попросил, — сказал он, и в его голосе слышалась улыбка. — Но тогда я не смогу целовать тебя, пока ты будешь пить. Придётся выбирать. Валентин почувствовал, как уголки его губ дрогнули. Он поднял голову, посмотрел на Рокэ и улыбнулся — той усталой, размягчённой улыбкой, которая появлялась у него только после таких ночей. — Тогда я выбираю тебя, — сказал он, и его голос дрогнул. — Всегда. Рокэ смотрел на него, и в его глазах была такая нежность, что у Валентина перехватило дыхание. Он наклонился и поцеловал его в лоб — мягко, почти невесомо. — Сегодня мы поедем смотреть виноградники, — сказал он тихо. Валентин снова уткнулся носом в его шею, чувствуя, как его дыхание становится ровнее. — Мы опоздаем к завтраку, — прошептал он, и его голос был сонным, почти невесомым. — Мы всегда опаздываем к завтраку, — ответил Рокэ, и его рука скользнула по талии Валентина, притягивая его ближе. — Антония привыкла. Они лежали в тишине, чувствуя, как солнечный свет касается их кожи, как ветер играет с занавесками, принося запах моря и свободы. Валентин знал, что это только начало. И он знал, что готов остаться здесь. Навсегда. Рокэ ушёл первым — поцеловал его в плечо, шепнул что-то на кэнэллийском, от чего у Валентина по спине пробежали мурашки, и бесшумно вышел из спальни. Где-то в коридоре послышались его шаги, смех Антонии, и дверь внизу хлопнула. Валентин остался один. Солнце уже поднялось выше, и витражи отбрасывали на стены и пол цветные узоры. Они медленно двигались, переливаясь, и в этом движении было что-то успокаивающее, как дыхание самого дома. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как тело всё ещё дрожит. Ноги не слушались, бёдра ныли, и когда он осторожно перевернулся на спину, он почувствовал, как влага стекает по бедру. Он замер на мгновение, чувствуя, как это напоминает ему о том, что только что было. Тёплое, липкое, чужое и своё одновременно — оно стекало по коже, оставляя влажный след на простыне, и он знал, что это останется с ним ещё на несколько часов, напоминая о каждом движении, каждом толчке, каждом прикосновении. Медленно провёл ладонями по своей груди — там, где Рокэ целовал его, где его губы оставляли влажные следы. Кожа ещё помнила тепло его дыхания, и когда он касался её, ему казалось, что он слышит его голос — низкий, хриплый, шепчущий что-то на кэнэллийском прямо в ухо. Он провёл пальцами по плечам, по ключицам, по животу — там, где Рокэ сжимал его, притягивая к себе. Под пальцами кожа ещё хранила следы его рук, и от этого по телу пробегала дрожь — слабая, почти болезненная, похожая на остаточный оргазм, который пульсировал где-то глубоко внутри, не желая утихать. Он улыбнулся в подушку — устало, но довольно. Знал, что должен встать. Что их ждёт день. Но тело не слушалось, и он позволил себе ещё несколько минут просто лежать, чувствуя, как солнечный свет касается его кожи, как ветер играет с занавесками, принося запах соли и свободы. Он знал, что эти минуты — его, только его, и он мог позволить себе просто быть, не думая о том, что будет дальше. Наконец он заставил себя подняться. Колени дрожали, когда он встал с кровати, и он ухватился за спинку, чтобы не упасть. На простыне осталось влажное пятно, и он смотрел на него несколько мгновений, чувствуя, как щёки заливаются краской, но внутри разливается странное, тёплое чувство — это был след их близости, их желания, их принадлежности друг другу. Он направился в умывальную комнату, придерживаясь за стены. Каждый шаг отдавался ноющей болью в бёдрах, но это была приятная боль — та, которая напоминала о том, что он любим, что он желанен, что он принадлежит этому человеку. Там было прохладно. Он налил в таз воды и ополоснул лицо, чувствуя, как вода стекает по шее, по груди, оставляя на коже холодные дорожки. Затем взял мягкую ткань и провёл ею по бёдрам, стирая влажные следы. Ткань сразу стала мокрой, и он опустил её в воду, прополоскал, выжал. Он делал это медленно, чувствуя, как вода смывает с него всё лишнее, оставляя только его самого. Провёл влажной тканью по животу, по груди, по шее — там, где Рокэ оставлял следы от губ, от пальцев, от зубов. На коже остались розовые следы, и он коснулся их пальцами, чувствуя, как они слегка саднят. Знал, что они исчезнут через несколько дней, но пока они будут напоминать ему о том, чей он. Чей он теперь. Чей он всегда. Он улыбнулся своему отражению в зеркале — бледному, но счастливому, с красными следами на шее и плечах, с припухшими губами и влажными глазами. Он выглядел так, будто его только что любили. И это было правдой. Затем он нашёл на столике шкатулку. Она стояла там, где он не видел её раньше — деревянная, тёмная, с инкрустацией перламутром, которая переливалась в солнечном свете, как морская раковина. Рядом лежала записка, и он узнал почерк Антонии — круглый, чуть небрежный, с кэнэллийскими завитушками. «Для нашего брата. Чтобы ты чувствовал себя здесь как дома. Мы ждали тебя.» Валентин открыл крышку. Внутри, на тёмном бархате, лежали украшения — не броские, не тяжёлые, а тонкие, изящные. Серебряные кольца с сапфирами, браслеты с тонкой вязью и высокая серебряная шпилька, украшенная россыпью мелких сапфиров. Она была длинной и изящной, с резным навершием в виде виноградной лозы, и он сразу понял — её будут вплетать в волосы, закалывая высоко, так, чтобы камни поблёскивали на солнце. Он взял одно из колец и надел его на палец. Оно село идеально — прохладный металл коснулся его кожи, и он почувствовал, как оно становится частью его. Взял другое, надел на соседний палец. Браслет мягко обхватил запястье, и он чувствовал, как прохладный металл касается его кожи, как он лежит на ней, как будто всегда там был. Поднёс руку к свету, разглядывая его рядом с брачным браслетом, который носил с той самой ночи в Олларии. Тяжёлое серебро с тёмными камнями — и новая, тонкая вязь с сапфирами. Они смотрелись вместе так, будто всегда были частью одного целого. Один — его принадлежность Рокэ, другой — его место в этой семье. Шпилька лежала на бархате, переливаясь в солнечном свете, и он знал, что скоро Инес снова заплетёт ему волосы и вплетёт в них это украшение. Он провёл пальцами по её поверхности, чувствуя, как металл холодит его кожу, как сапфиры поблёскивают, отражая свет. Он смотрел на украшения, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. Эти вещи были куплены до того, как он переступил порог этого дома. Они ждали его. Он не знал, что сказать, но знал, что эти вещи говорят за него. Он надел их все — кольца, браслет, и когда поднёс руку к свету, они засияли в солнечных лучах, как напоминание о том, что он теперь часть этого дома. Он не спешил. Он стоял у окна, глядя на море, и чувствовал, как его дыхание становится ровнее. Ветер касался его лица, и он слышал, как внизу шумит город, как смеются дети, как где-то играет музыка. Он чувствовал себя частью этого мира. Валентин спустился во двор, когда солнце уже поднялось выше, и утренняя прохлада начала уступать место теплу. Воздух пах морем, нагретой землёй и лошадьми, и где-то за стенами слышался приглушённый шум города — голоса торговцев, звон подков по камням, далёкий смех детей. Во дворе было тихо — конюх возился у дальнего стойла, что-то напевая себе под нос на быстром, певучем языке. Увидев Соберано и его супруга, он почтительно склонил голову, но не стал подходить — знал, когда не стоит мешать. Рокэ стоял у конюшни, прислонившись плечом к столбу, и смотрел на Валентина с той особенной, ленивой улыбкой. Свет падал на его лицо, делая его тёплым, почти домашним, и ветер играл с прядями его чёрных волос. Рядом с ним переминался с ноги на ногу молодой вороной жеребец. Он был чёрный, как Моро, и такой же статью, но моложе, резвее. Грива струилась по шее, копыта нетерпеливо били по земле, и в его глазах горел дикий огонь — тот самый, что Валентин видел у коня Рокэ. Мышцы перекатывались под лоснящейся шкурой, ноздри раздувались, втягивая воздух, и он казался воплощением ветра и свободы, которые царили в этом краю. Валентин остановился в нескольких шагах, чувствуя, как дыхание перехватывает. Он перевёл взгляд с жеребца на Рокэ, и на его губах появилась лёгкая, почти вызывающая улыбка. — Я выкупил его у одного торговца из Мармора. Мориск, чистокровный. Его хотели отправить на бойню — сочли слишком диким, говорили, что он убил конюха. Я посмотрел на него и понял, что он просто испуган. Он усмехнулся, глядя на жеребца, и в его глазах мелькнула та особенная теплота, которую Валентин видел только когда Рокэ говорил о лошадях. — Я взял его на пробу, оставил здесь на несколько месяцев. Конюхи боялись к нему подходить, но я знал, что он просто ждёт того, кто не будет его бояться. И он перестал кусаться. Перестал бить копытом. Он просто ждал хозяина. Валентин смотрел на жеребца, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. Он знал эту породу — морисков выращивали в Кэнэллоа веками, они были выносливыми, быстрыми и верными, если находили своего человека. Коршун был частью его прошлого, его связи с братом. А этот конь… этот конь мог стать частью его будущего. — Ты подарил мне жизнь, — сказал он, и его голос дрогнул. — И теперь ты даришь мне свободу. Я не знаю, как я отплачу тебе за это. Рокэ усмехнулся, и в его глазах мелькнула та особенная искра, которая появлялась у него, когда он был по-настоящему счастлив. — Ты отплатишь мне тем, что будешь счастлив, — сказал он. — Это всё, что мне нужно. Валентин сделал шаг вперёд. Конь фыркнул, отступил на шаг, но не испуганно, а скорее любопытно. Он повёл ушами, глядя на Валентина, и в его глазах вспыхнул тот же огонь, что у Моро — умный, настороженный, готовый к игре. Валентин медленно протянул руку. Он не делал резких движений, не пытался схватить — просто протянул ладонь, давая коню возможность выбрать. Жеребец замер, втянул воздух, его ноздри раздулись, и он сделал шаг вперёд, касаясь носом раскрытой ладони. Его дыхание было тёплым и влажным, и Валентин чувствовал, как оно касается его кожи. — Он принимает тебя, — сказал Рокэ, и в его голосе слышалась улыбка. Валентин стоял неподвижно, чувствуя, как тёплое дыхание коня касается его кожи. Медленно провёл рукой по его морде, чувствуя под пальцами шёлковую шерсть, и конь прикрыл глаза, словно наслаждаясь прикосновением. Его уши расслабились, и он ткнулся носом в плечо Валентина, словно говоря: «Я тебя выбрал». Рокэ смотрел на них с тёплой, довольной улыбкой. — Он твой, — сказал он, и в его голосе слышалась гордость. — Придумай ему имя. Валентин задумался. Смотрел на коня — на его вороную шерсть, отливающую синевой на солнце, на умные, настороженные глаза, в которых отражалось небо, на его стать, обещающую скорость и силу. Думал о звёздах, которые видел здесь, над морем. О созвездии, которое ему показывал Рокэ в их первую ночь в Кэнэллоа. О свободе, которую он чувствовал, глядя на это небо. — Орион, — сказал он, и голос его дрогнул. — Его зовут Орион. Конь поднял голову, словно услышал своё имя, и фыркнул, тряхнув гривой. Валентин улыбнулся и погладил его по шее, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. — Тебе нравится? — спросил он тихо, и конь ткнулся носом в его плечо. Рокэ смотрел на него, и в его глазах была такая нeжность, что у Валентина перехватило дыхание. — Хорошее имя, — сказал он тихо. — Оно подходит ему. И оно подходит тебе. Валентин усмехнулся — той самой усмешкой, которую он перенял у Рокэ. — Я знаю. Я не мог выбрать плохое для такого коня. Рокэ приподнял бровь, и в его взгляде мелькнуло одобрение. — Ты становишься наглым, — заметил он, но в его голосе не было недовольства. — Ты сам меня такому научил, — ответил Валентин, и в его глазах мелькнула дерзкая искра. — А кроме того, я просто хочу быть достойным такого подарка. Рокэ покачал головой, но его глаза смеялись. Затем он взял Ориона под уздцы, подвёл его ближе к Валентину и протянул ему поводья. — Тогда идём, — сказал он, и в его голосе слышалась усмешка. — Покажи, чему ты научился. И если твой Орион не отстанет от Моро хотя бы на половину пути, я признаю, что у тебя хороший вкус. — А если отстанет? — спросил Валентин, принимая поводья и чувствуя, как кожа ремней ложится в ладонь. — Тогда я скажу, что конюх ошибся, и это не вороной, а осёл, — ответил Рокэ, легко вскакивая в седло Моро. Валентин усмехнулся. Он подошёл к Ориону, положил ладонь на его тёплую шею, чувствуя под пальцами перекатывающиеся мышцы и биение крови. Конь фыркнул, но не отступил. Он ждал. Валентин взялся за луку седла, поставил ногу в стремя и, собравшись, легко вскочил в седло. И замер. Внутри всё пронзило острой, знакомой болью. Мышцы, которые ещё не отошли от долгой ночи, протестующе дёрнулись, и он почувствовал, как влага, оставшаяся внутри, снова напомнила о себе. Он стиснул зубы, заставляя себя не выдать ни звука — но к его облегчению, он предусмотрительно надел для поездки более плотные штаны из тёмной ткани. Даже если что-то пойдёт не так, на них не останется следа. Он чувствовал, как влага скользит по внутренней стороне бедра, и пытался сжать мышцы, удерживая её внутри, но тело не слушалось — оно всё ещё пульсировало в ритме, который задал Рокэ несколько часов назад. Каждое движение отдавалось ноющей, сладкой болью, которая разливалась глубоко внутри. Рокэ, уже сидящий на Моро, посмотрел на него с прищуром. Его взгляд скользнул по тому, как Валентин замер в седле, как его пальцы на мгновение сжались на поводьях сильнее, чем требовалось, как его спина напряглась, прежде чем он заставил себя выпрямиться. Он видел, как на мгновение дрогнули его губы, как он чуть заметно сглотнул, проглатывая боль. Он ничего не сказал. Просто подъехал ближе, так, что его колено коснулось бедра Валентина, и наклонился в седле, протягивая руку. Его ладонь легла на поясницу Валентина — поверх ткани туники, но так тепло, так уверенно, что Валентин почувствовал, как его дыхание выравнивается. Пальцы Рокэ чуть надавили, поглаживая, словно массируя ноющую спину, и это прикосновение было таким знакомым, таким домашним, что Валентин закрыл глаза на мгновение, позволяя себе просто почувствовать его. — Ты уверен, что справишься? — спросил Рокэ тихо, так, чтобы никто, кроме них, не слышал. В его голосе не было насмешки — только забота, смешанная с улыбкой, которую он приберегал только для Валентина. — А ты сомневаешься? — ответил Валентин, открывая глаза и глядя на него с вызовом. Рокэ усмехнулся, и его рука скользнула с поясницы на плечо Валентина, сжала его на мгновение, а затем он наклонился ещё ближе и поцеловал его — легко, почти невесомо, в уголок губ. — Никогда, — сказал он, и в его голосе слышалась та особенная, тёплая усмешка, которую Валентин знал так хорошо. — Просто хотел убедиться. Он поднял руку и коснулся пальцами щеки Валентина, провёл по скуле, по губам — коротко, почти невесомо, и улыбнулся. — Тогда показывай дорогу, — сказал Валентин, подбирая поводья. — А то я устану ждать, пока ты будешь хвастаться своим конём. Рокэ рассмеялся — коротко, тепло, — и тронул Моро с места. Орион, словно чувствуя вызов, фыркнул и шагнул следом, и его шаги были лёгкими и уверенными, как у коня, который знал, что он — подарок. Они выехали со двора, оставляя замок позади, направляясь к виноградникам, которые тянулись до самого горизонта. Валентин посмотрел на Рокэ, который ехал чуть впереди, и улыбнулся. Ветер трепал его волосы, и он чувствовал, как его лёгкие наполняются воздухом, пахнущим морем, солью и виноградом. — Эй, — окликнул он Рокэ, и тот обернулся. — Что? — Спасибо, — сказал Валентин, и в его голосе слышалась та особенная искренность, которую он позволял себе только в такие моменты. — За всё. За коня. За этот день. За то, что ты есть. — Не за что. Ты заслуживаешь всего, Валентин. И я дам тебе всё. Он отвернулся и тронул Моро вперёд, направляясь к виноградникам, которые тянулись до самого горизонта. Валентин смотрел ему вслед, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и спокойно, и знал, что это только начало. Они ехали молча, но это молчание не было тяжёлым — оно было тёплым, наполненным ветром, солнцем и шумом моря, которое оставалось где-то справа, за холмами. Дорога вилась между виноградниками, и лозы, ещё молодые, но уже крепкие, тянулись к солнцу, цепляясь за шпалеры. Их листья шелестели на ветру, и в этом звуке было что-то успокаивающее, почти гипнотическое — шёпот, который, казалось, не прекращался ни на мгновение. Орион шёл ровно, уверенно, уже привыкнув к хозяину и его руке, и Валентин чувствовал, как под ним перекатываются сильные мышцы, как конь дышит в такт его собственному дыханию. Он погладил Ориона по шее, чувствуя, как его шерсть блестит на солнце, и внутри разлилось странное, тёплое чувство — этот конь был его, и он был частью этого мира, этого утра, этого дня. Рокэ ехал чуть впереди, на Моро, и его спина была прямой, но расслабленной. Он смотрел по сторонам с той особенной, спокойной внимательностью, которую Валентин научился узнавать — он был дома. И он показывал свой дом Валентину. Иногда он оборачивался, проверяя, на месте ли его муж, и Валентин видел, как его лицо смягчается, когда он убеждается, что тот рядом. — Ты знаешь, — сказал Рокэ, не оборачиваясь, но Валентин слышал, как его голос стал мягче, почти мечтательным, — я ведь скучал по этому. По запаху земли, по тому, как виноград нагревается на солнце, по этому ветру. В Олларии всё другое — воздух там сухой, колючий, даже когда тепло. А здесь… здесь он тёплый, влажный, он проникает в лёгкие и остаётся там. Я возвращался с войны и чувствовал, что могу дышать. Они проехали через первую террасу, и Рокэ остановился, давая Валентину возможность осмотреться. Перед ними открывалась долина, уходящая к морю — бесконечные ряды лоз, которые спускались к воде, и вдалеке, на горизонте, море сливалось с небом. Солнце стояло высоко, и свет, пробиваясь сквозь лёгкую утреннюю дымку, делал всё вокруг почти нереальным — как будто они ехали не по земле, а по картине, написанной кем-то, кто знал, как выглядит рай. — Это Гостильская долина, — сказал Рокэ, и его голос был мягче, чем обычно. — Каждая лоза здесь старше меня. Он спрыгнул с Моро, привязал его к столбу у края террасы и жестом пригласил Валентина сделать то же самое. Орион фыркнул, но покорно остановился, когда Валентин спешился и привязал поводья. Он чувствовал, как земля под ногами была сухой и тёплой, как мягкая, мелкая пыль оседает на его сапоги. Рокэ подошёл к одной из лоз, провёл пальцами по её стволу — бережно, почти нежно, словно касался не растения, а старого друга. Его пальцы задержались на коре, исследуя её, и он улыбнулся той особенной, тихой улыбкой, которую Валентин видел только когда Рокэ был по-настоящему спокоен. — Эта лоза была посажена, когда мой отец был ещё жив, — сказал он, и в его голосе слышалась странная смесь ностальгии и тепла. — Ей почти пятьдесят лет. Она старше меня. Она видела больше, чем я. Она помнит, как я был мальчишкой, как я прятался среди этих рядов от отца, когда он пытался заставить меня учить скучные бумаги. Он усмехнулся, и его пальцы скользнули по коре, касаясь её с той же нежностью, с которой он касался Валентина. — Я помню, как я впервые попробовал виноград с этой лозы. Я был совсем маленьким, может быть, лет семь. Я сорвал гроздь, спрятался между рядами, чтобы никто не видел, и съел её всю. А потом я долго мучился и животом, потому что я не знал, что зелёный виноград нельзя есть в таком количестве. Отец нашёл меня и рассмеялся. Впервые за долгое время. Он сказал: «Так ты узнаёшь этот край, сын. Через вкус. Через боль. Через память». Рокэ замолчал на мгновение, и его пальцы замерли на коре. Валентин подошёл ближе, останавливаясь рядом с ним. Он протянул руку и коснулся лозы, чувствуя под пальцами тёплую, шершавую кору. Она была старой, морщинистой, но живой — и это прикосновение было почти магическим, как будто он касался прошлого, которое становилось его настоящим. — Я никогда не думал, что можно так любить место, — сказал Валентин, и его голос дрогнул. Рокэ повернулся к нему, и в его глазах мелькнула та особенная искра. — Это не место, — сказал он, и его голос стал мягче, почти шёпотом. — Это дом. И теперь он твой. Он указал в сторону, где виднелись более старые лозы. Их стволы были толще, искривлённее, словно они несли в себе память о многих десятилетиях — о дождях и засухах, о жарких летах и холодных зимах. Они выглядели почти древними, как старики, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-то новому. — Они там, — сказал он. — Те, что посадил ещё мой дед. Им больше семидесяти лет. Он не дождался первого урожая — говорят, он выбрал это место потому, что здесь земля помнит море. Они капризные, дают мало вина, но то, что дают, стоит того, чтобы ждать. Как и всё в этой жизни. — А та, у которой мы стоим, моложе, — заметил Валентин. — Да, — сказал Рокэ, и его голос стал мягче. — Эту посадил мой отец, когда я родился. Он говорил, что она будет расти вместе со мной. И она росла. Она видела, как я стал тем, кто я есть. Она видела, как я уезжал и как я возвращался. Она всегда здесь. Он повернулся к Валентину, и в его глазах была та особенная нежность, которую он позволял себе только с ним. — Хочешь попробовать? — Что? — Виноград, — ответил Рокэ, и в его голосе слышалась усмешка. — Сейчас самый сезон. Ты не пробовал виноград с лозы, пока он не стал вином. Это совсем другое. Он подошёл к лозе отца, выбрал одну гроздь — тёмно-синюю, почти чёрную, покрытую лёгким белым налётом, — и осторожно сорвал её. Затем протянул её Валентину с той особенной, почти церемонной нежностью, которую он приберегал только для таких моментов. — Попробуй. Только не жди, что будет сладко, как в Талиге. Здесь виноград живёт под солнцем, и он честнее. Валентин взял гроздь, чувствуя, как она тяжелеет в его ладони. Ягоды были плотными, упругими, тёплыми от солнца, и он поднёс их к лицу, вдохнул запах — терпкий, сладкий, с лёгкой горчинкой. Он оторвал одну ягоду и положил её в рот. Сначала он почувствовал сладость — мягкую, нежную, которая таяла на языке. А затем — терпкость, лёгкую кислинку, которая оставалась где-то в уголках рта, напоминая о том, что этот виноград не был выращен в теплице, чтобы быть просто сладким. Он был настоящим. Живым. И в нём чувствовалось что-то от этой земли, от этого ветра, от этого солнца. — Это… — начал он, и слова застряли в горле. — Это вкус Кэнэллоа, — сказал Рокэ, и в его голосе слышалась улыбка. — Это то, по чему я скучал в Олларии. Не по власти, не по титулам. По этому вкусу. По запаху земли после дождя. По тому, как солнце касается лица. По тому, как я могу стоять здесь и знать, что это моё. Что это наше. Он сделал паузу, и его рука коснулась плеча Валентина, сжимая его с той особенной, тёплой уверенностью, которая появлялась у него только когда они оставались вдвоём. — В Олларии я был чужим. Я был нужен, но я не был своим. Даже когда я побеждал, я чувствовал, что я не дома. А здесь… здесь я могу дышать. И теперь я хочу, чтобы ты тоже мог дышать. Чтобы ты знал этот вкус, этот воздух, эту землю. Чтобы ты чувствовал, что ты дома. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с сердцем Рокэ. Он оторвал ещё одну ягоду, потом ещё. Сок брызнул на его пальцы, оставляя липкие тёмные следы, и он рассмеялся — коротко, удивлённо, чувствуя, как он счастлив. Рокэ смотрел на него, и в его глазах была такая нежность, что у Валентина перехватило дыхание. — Ты выглядишь так, будто здесь всегда был, — сказал он тихо. Валентин посмотрел на него, чувствуя, как его щёки заливаются краской. — Я чувствую себя так, — ответил он, и его голос дрогнул. — Как будто я всегда был здесь. Рокэ шагнул ближе, и его рука коснулась руки Валентина, сжимая её. Его пальцы, тёплые и уверенные, переплелись с пальцами Валентина, и он потянул его за собой, ведя между рядами лоз. — Тогда пойдём, — сказал он, и в его голосе слышалась улыбка. — Я покажу тебе всё. Ты должен знать каждый уголок этого места. Каждую лозу. Каждый камень. Потому что теперь это и твой дом тоже. Они шли медленно, и Рокэ показывал ему виноградники — рассказывал, как растёт лоза, как меняется вкус вина от земли, от солнца, от дождя. Он говорил о «Девичьей слезе» — чистом, хрустящем вине, которое Валентин уже полюбил. О «Чёрной крови» — жёстком, терпком, его любимом. О «Тёмной крови» — выдержанной, с нотами сливы и ванили. О «Проклятой крови» — редкой, с лоз, которым больше семидесяти лет. Он говорил о том, как его отец учил его разбираться в винограде, как он учил его чувствовать землю, как он учил его быть частью этого места. И Валентин слушал его, чувствуя, как каждое слово прорастает в нём, как оно становится частью его. Они шли дальше, и где-то впереди, за лозами, показались люди. Они работали на виноградниках — смуглые, с чёрными волосами, в лёгкой одежде, и их руки были быстрыми и привычными. Увидев Соберано, они поднимали головы, улыбались, и Валентин чувствовал в их взглядах не любопытство, а тепло — доброе, открытое, без тени осуждения. Они кивали ему, и он кивал в ответ, чувствуя себя частью этого мира. Один из рабочих — пожилой мужчина с сединой в чёрных волосах и морщинистым лицом, которое хранило следы многих лет под солнцем, — подошёл ближе и что-то сказал на кэнэллийском, обращаясь к Рокэ. Его голос был низким и спокойным, как шум моря. Рокэ ответил ему на том же языке, и Валентин не понял слов, но услышал, как его голос звучал мягче, чем обычно. Он чувствовал, что это был разговор, который длился уже много лет, и что он стал свидетелем чего-то старого и настоящего. Пожилой мужчина перевёл взгляд на Валентина, и в его глазах мелькнула та особенная искра, которая появлялась у людей, когда они видели что-то хорошее. Он сказал что-то ещё, и Рокэ усмехнулся, затем повернулся к Валентину и сжал его руку. — Он говорит, что ты хорошо сидишь в седле, — перевёл Рокэ, и в его голосе слышалась улыбка. — И что ты подходишь этому краю. Валентин почувствовал, как его щёки заливаются краской, но он улыбнулся в ответ. — Скажи ему спасибо, — сказал он, и его голос дрогнул от тепла. Рокэ что-то ответил мужчине, и тот кивнул, улыбнулся, и вернулся к работе. Они пошли дальше, и Рокэ снова начал рассказывать о виноградниках — о том, как собирают урожай, как давят виноград, как вино стареет в подвалах. Валентин слушал его, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как он впитывает каждое слово. Они остановились у края террасы, откуда открывался вид на всё поместье. Ветер стал сильнее, и он играл с волосами Валентина, принося запах соли и винограда. Валентин стоял рядом с Рокэ, и его рука всё ещё была в его руке, и он чувствовал, как его сердце бьётся спокойно и ровно. Они спустились в подвал по старым каменным ступеням, и воздух стал прохладнее, влажнее, наполненный запахом старого дерева, плесени и вина. Валентин почувствовал, как его лёгкие наполняются этим терпким ароматом, и он на мгновение задержался, привыкая к полумраку. Где-то в глубине слышалось мерное капание воды, и этот звук, смешанный с тишиной, создавал ощущение, будто они спустились в самое сердце земли. Подвал был огромным — ряды бочек тянулись вдаль, теряясь в темноте, и в этом пространстве было что-то древнее, почти сакральное. Свет факелов дрожал на стенах, отбрасывая танцующие тени, и в этом свете бочки казались живыми, дышащими существами, хранящими в себе годы, десятилетия, века. Рокэ провёл его между рядами, и его шаги были уверенными, привычными — он знал этот подвал так же хорошо, как знал собственный дом. Его пальцы касались бочек, когда он проходил мимо, словно здороваясь со старыми друзьями. — Здесь хранится «Девичья слеза», — сказал он, указывая на ряд бочек поменьше, с более светлым деревом. — Та, что мы пили в Олларии. Только здесь она настоящая. Та, что мы пили там, была лишь тенью. Валентин провёл пальцами по поверхности одной из бочек, чувствуя под пальцами гладкое, прохладное дерево. Оно было тёплым на ощупь, и он чувствовал, как под его пальцами пульсирует жизнь — вино, которое дышало, старело, ждало своего часа. — Она пахнет по-другому, — сказал он, и его голос дрогнул от удивления. — Там, в Олларии, она пахла сухой травой и пылью. А здесь… здесь она пахнет морем. И деревом. Рокэ усмехнулся, и в его глазах мелькнула та особенная искра, которая появлялась у него, когда он был по-настоящему счастлив. — Потому что здесь она дома, — сказал он. — А там она была гостьей. Как я. Как ты. Как все мы, кто живёт не на своей земле. Он повёл его дальше, к самому дальнему углу, где в тени стояла небольшая бочка. Она была старой, потемневшей от времени, и на её боку виднелась надпись, выжженная на дереве — «77 лет». Рядом с ней стояла другая, чуть поменьше, с датой «57 лет», и Валентин заметил, как Рокэ на мгновение задержал на ней взгляд, прежде чем повернуться к нему. — Это «Проклятая кровь», — сказал Рокэ, и в его голосе слышалась странная смесь уважения и усмешки. — Савьер расин с семидесятисемилетней лозы. Её делают раз в десять лет, и она не прощает ошибок. Её заложил ещё мой дед, когда ему было двадцать семь. Он хотел, чтобы она созрела к его пятидесятилетию. Но он не дожил — ушёл в тридцать восемь, когда мой отец был ещё мальчишкой. Так что эту бочку открывали только раз, на совершеннолетие моего отца. И с тех пор она ждёт. Валентин подошёл ближе, рассматривая надпись на бочке. Буквы были старыми, выжженными глубоко, и в их изгибах чувствовалась рука человека, который знал, что делает что-то важное. — А та, что рядом? — спросил он, указывая на бочку с датой «57 лет». Рокэ перевёл взгляд на неё, и его лицо стало мягче. — Эту заложил мой отец, — сказал он, и его голос стал тише, почти задумчивым. — Когда мне исполнилось двадцать. Он сказал: «Aqueste vin serà per tu, filh. Per lo jorn que trobaràs algú que valga la pena d'esperar.» — Это вино будет для тебя, сын. Для того дня, когда ты найдёшь того, кто стоит того, чтобы ждать. Он не дожил до этого дня. Но вино дождалось. И теперь я хочу, чтобы ты попробовал его. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание перехватывает. Он не знал, что сказать. Слова застревали в горле, и он просто стоял, глядя на Рокэ, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и светлое. Рокэ взял ковш, висевший рядом, и открыл кран на бочке отца. Жидкость, которая потекла в ковш, была тёмно-рубиновой, почти чёрной — густой, плотной, она переливалась в свете факелов багровыми отблесками, как старая, застывшая кровь. Она пахла вишней, дубом и чем-то ещё — тёмным, землистым, что напоминало о корнях, уходящих глубоко в землю. — Когда я был мальчишкой, — сказал Рокэ, и в его голосе слышалась усмешка, — я тайком от отца пробрался сюда и попробовал «Проклятую кровь». Я едва не задохнулся. Она обожгла мне горло так, что я не мог говорить три дня. Отец нашёл меня, когда я уже лежал на полу, и сказал: «Ara sabes lo que es la vida, filh. Es pas doça, es pas amara. Es la doçor que ven aprèp la cremor.» — Теперь ты знаешь, что такое жизнь, сын. Она не сладкая, не горькая. Это сладость, которая приходит после жжения. Он протянул ковш Валентину. — Хочешь? Валентин посмотрел на тёмную жидкость, затем на Рокэ. В его глазах мелькнул вызов. — Я попробую. Он взял ковш, чувствуя, как прохладное дерево касается его ладони. Он поднёс его к лицу, вдохнул запах — тёмный, густой, с нотами вишни, дуба и земли, — и сделал глоток. Вино было крепче всего, что он пробовал. Оно обожгло горло, ударило в голову, заставило его глаза защипать, и он почувствовал, как по телу разливается волна жара. На вкус оно было терпким, почти горьким, с оттенками сливы, ванили и ещё чего-то тёмного, что он не мог определить. Но после того, как жар утих, он почувствовал что-то другое — глубину, которая раскрывалась медленно, слой за слоем, оставляя после себя долгое, тёплое послевкусие. Он закашлялся, чувствуя, как его щёки заливаются краской, и его глаза защипало. Рокэ засмеялся — тихо, с теплотой, и его голос эхом разнёсся по подвалу. — Я же говорил, — сказал он, и в его голосе слышалась улыбка. — Она не прощает слабости. Валентин перевёл дыхание, чувствуя, как вино горит у него в груди. Он посмотрел на ковш, затем на Рокэ, и в его глазах мелькнул вызов. — Она жестокая, — сказал он, и его голос был чуть хриплым. — Но я попробую ещё. Так я пойму, что это такое — быть проклятым. Он поднёс ковш к губам и сделал ещё один глоток, поменьше. На этот раз он был готов — он знал, что его обожжёт, и он чувствовал, как оно раскрывается медленнее, как появляются новые ноты — сначала вишня, затем лёгкая горчинка дуба, затем что-то тёмное, почти землистое. Он почувствовал, как тепло разливается по телу, как оно проникает в каждую клетку, как оно становится частью его. — Теперь ты знаешь, — сказал Рокэ, и в его голосе слышалась странная смесь гордости и нежности. — «Проклятая кровь» не для всех. Но для тех, кто готов её принять, она становится частью их. Он взял ковш из рук Валентина и отпил сам — медленно, смакуя, закрыв глаза на мгновение. Когда он открыл их, в них была та особенная теплота, которую Валентин видел только когда Рокэ был по-настоящему дома. — Мой отец сказал бы: «Ara siás un dels nostres, filh», — сказал он, и его голос стал мягче, почти невесомым. — Теперь ты один из нас. Валентин смотрел на него, чувствуя, как вино разливается по телу тёплой волной. Он улыбнулся — немного хмельно, немного дерзко, и его глаза блеснули в свете факелов. — Значит, теперь я проклят, — сказал он, и в его голосе слышалась лёгкая усмешка. — Как и ты. Рокэ замер на мгновение, и в его глазах мелькнула такая нежность, что у Валентина перехватило дыхание. Он шагнул ближе и коснулся его щеки, проводя пальцами по скуле. — Тогда мы квиты, — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. Они стояли в полумраке подвала, глядя друг на друга, и Валентин чувствовал, как его дыхание становится ровнее. Он чувствовал, как вино продолжает греть его изнутри, и как тепло рук Рокэ касается его кожи. — Это был хороший день, — сказал Валентин тихо, и его голос дрогнул. — Это был первый из многих, — ответил Рокэ. Они вышли из подвала, впуская солнечный свет, и Валентин зажмурился на мгновение, привыкая к нему. Рокэ стоял рядом, и его рука всё ещё сжимала руку Валентина. Орион ждал их у входа, нетерпеливо перебирая копытами, и Валентин улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и светлое. Они тронулись в обратный путь, оставляя виноградники позади, и Валентин чувствовал, как ветер касается его лица, принося запах моря. Он смотрел на Рокэ, который ехал чуть впереди, и думал о том, как много изменилось за этот день. Как много изменилось за этот год. Как много изменилось за всю его жизнь. Они вернулись в замок, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая море в золотистые и розовые тона. День был долгим, тёплым, наполненным новыми впечатлениями, и Валентин чувствовал, как его тело приятно тяжелеет от усталости — и от того вина, что всё ещё согревало его изнутри. Рокэ ушёл к себе — сказал, что нужно разобрать бумаги, которые ждали его весь день, но поцеловал Валентина в висок так нежно, что тот почувствовал, как его сердце пропускает удар. Он обещал, что они увидятся за ужином, и исчез в глубине коридора, оставляя Валентина одного в полумраке закатного холла. Валентин стоял у окна, глядя на море, которое уже начинало темнеть, и чувствовал, как его дыхание становится ровнее. Он не знал, куда ему пойти — тело требовало покоя, но мысли всё ещё кружились вокруг того, что он увидел и узнал сегодня. — Ты не спишь? Голос раздался за спиной, и Валентин обернулся. Инес стояла в дверях, опершись плечом о косяк, и смотрела на него с той особенной, внимательной улыбкой, которая появлялась у неё, когда она хотела сказать что-то важное. — Ещё нет, — ответил Валентин. — Хорошо, — сказала она. — Пойдём, хочу кое-что тебе рассказать. Она повела его на террасу, выходившую на море. Там было тихо — только ветер, доносивший запах соли и влажной ночной земли, и далёкий шум волн, разбивающихся о скалы. Инес села на каменную скамью у перил, жестом приглашая Валентина присоединиться к ней. Они сидели молча, глядя, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в тёплые, почти осязаемые тона. Валентин чувствовал, как ветер касается его лица, и внутри разливалось странное, спокойное чувство. Он не знал, что скажет Инес, но он чувствовал, что это будет важно. Инес молчала долго. Она смотрела на море, и её лицо в свете заката казалось мягче, чем обычно, почти уязвимым. Когда она заговорила, её голос был тихим, почти невесомым. — Я вышла замуж по любви, — сказала она, и в её голосе слышалась странная смесь тепла и горечи. — Я была молодой, глупой, и думала, что любовь может всё. А потом он умер. Младшему, Инзарриху, было едва полгода. Старшему, Тергэллаху — всего восемь. Я осталась одна с четырьмя сыновьями и с домом, который должна была управлять сама. Я думала, что не справлюсь. Но я справилась. Потому что у меня не было выбора. Она повернулась к Валентину, и в её глазах была такая смесь боли и тепла, которую он редко видел в ней. — Когда ты приехал, я боялась, — сказала она, и её голос дрогнул. — Рокэ был поздним ребёнком. Наш папа Дольфо умер, когда ему не было и года. Он никогда его не знал. Отец остался с тремя сыновьями и двумя дочерьми, без мужа. Мы с Антонией вышли замуж рано, у нас началась своя жизнь. А братья... Она замолчала, и её рука потянулась к краю скамьи, коснулась тёплого камня. Ветер играл с её волосами, и она отвела прядь от лица. — Рамон умер ещё ребёнком. Рокэ его не застал. Рубен ушёл, когда Рокэ было всего семь. Он помнил его смутно — старшего брата, который возился с ним в саду, катал на плечах. А потом его не стало. Карлос, которого Рокэ помнил лучше всех, умер, когда Рокэ было четырнадцать. Она перевела дыхание, и Валентин слышал, как её голос стал тише, почти невесомым. Её пальцы сжались на камне, и она снова посмотрела на море. — Так получилось, что Рокэ рос без папы-омеги и без братьев. Отец похоронил троих сыновей, и Рокэ остался единственным наследником. Всё его внимание — вся строгость, все требования — обрушились на него одного. Мальчишке было тяжело, но он никогда не жаловался. А когда отец ушёл, Рокэ было двадцать три. Мы с Антонией уже давно жили своей жизнью. А он остался один. Она замолчала, и Валентин видел, как её глаза потемнели от воспоминаний. Она провела ладонью по колену, словно стряхивая невидимую пыль. — Он не знал, что такое любовь, пока не встретил Джастина, но потерял и его. Она посмотрела на Валентина, и в её взгляде была такая смесь боли и надежды, которую он редко видел в ней. Она протянула руку и коснулась его запястья — невесомо, почти неслышно. — А потом появился ты. Юный, светлый, нежный. И не просто кто-то. Брат Джастина. Я испугалась, что ты — его тень. Что ты займёшь место брата в его сердце, но не сможешь стать тем, кто ему нужен. Что ты уйдёшь, как ушёл Джастин. Или что ты останешься, но будешь не тем, кого он ждал. Она помолчала, и её пальцы чуть сильнее сжали его запястье. — Но потом я увидела, как он смотрит на тебя. Не как на замену, а как на того, кто вернул ему жизнь. И я перестала бояться. Она отпустила его руку и откинулась на спинку скамьи, глядя на море. Ветер стих, и в наступившей тишине стало слышно, как внизу, у подножия террасы, плещутся волны. — А теперь я хочу спросить тебя кое о чём, — сказала она, и её голос стал ровнее, спокойнее. — Ты ведь не просто так оказался здесь, Валентин. Ты сбежал из Лаик, от отца, от всего, что тебя ждало. Ты пришёл к Рокэ, когда у тебя не было ничего, кроме надежды. Почему ты решился на это? Валентин почувствовал, как его дыхание перехватило. Он помолчал, глядя на море, которое уже начинало темнеть. Ветер снова поднялся, касаясь его лица, и он чувствовал, как его пальцы сжимаются на коленях. — Я знал, что если останусь, отец сделает меня тем, кем я не хочу быть, — сказал он, и его голос дрогнул. — Он уже решил мою судьбу — женить на ком-то, кто возьмёт мою фамилию, запереть в Придде, сделать из меня марионетку, а я хотел жить по-настоящему. И я вспомнил о Рокэ, о том, что он обещал Джастину. Рокэ был последней надеждой. Я не знал, примет ли он меня, но я знал, что если не попробую, то никогда не узнаю, каково это — быть свободным. Инес слушала его молча, не перебивая. — А потом я остался, — сказал Валентин, и его голос стал тише. — Потому что он дал мне то, чего у меня никогда не было. Право быть собой. Он научил меня, что я могу выбирать. И я не хочу уходить. Инес смотрела на него долгую минуту, и в её глазах мелькнула тёплая искра. — А как ты чувствуешь себя здесь? — спросила она мягко. — В Кэнэллоа, в этом доме, рядом с ним. Валентин снова посмотрел на море, и на его губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. — Как будто я всегда здесь был, — сказал он, и его голос дрогнул. — Как будто я всю жизнь ждал, чтобы оказаться здесь. Инес улыбнулась — той редкой, тёплой улыбкой, которую он видел у неё всего несколько раз. — Тогда ты на своём месте, — сказала она. — И я очень этому рада. Она снова коснулась его руки, но теперь её прикосновение было увереннее, теплее. — Я знаю, что тебе страшно, — сказала она, и её голос стал тише. — Страшно, что ты не справишься. Но ты уже справляешься. Ты уже делаешь him счастливым. И это всё, что имеет значение. Валентин смотрел на неё, чувствуя, как его дыхание становится ровнее. Он ne знал, что сказать, но знал, что должен что-то сказать. — Спасибо, — сказал он, и его голос дрогнул. Инес кивнула, и её рука сжала его пальцы на мгновение. — Идём, — сказала она, поднимаясь. — Ужин ждёт, и Рокэ будет скучать без тебя. Они пошли в дом, и Валентин чувствовал, как внутри разливается странное, почти невесомое чувство. Он был принят, он был дома. И юноша знал, что сделает всё, чтобы сберечь его.