Помни его, любя меня

Зной — это когда воздух становится плотным и тяжёлым, когда кожа горит от прикосновений, а дыхание сбивается быстрее, чем ты успеваешь его поймать. Зной не просит разрешения — он окутывает, проникает внутрь, остаётся под кожей. Зной благоволит тем, кто не боится гореть. Они выехали на виноградники ранним утром, когда солнце только начинало подниматься над морем, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые тона. Воздух был прохладным и свежим, и в нём уже чувствовался тот особенный, сладковатый запах, который появлялся только в сезон сбора урожая. Рокэ ехал чуть впереди, его спина расслабленная, почти ленивая. Он не говорил ничего — просто вёл Валентина через ряды, которые тянулись до самого горизонта. Валентин чувствовал, как внутри разливается странное, почти невесомое спокойствие. Орион шёл ровно, уверенно, и его уши были насторожены, но он не нервничал — он привык к этому месту, к этому ритму. Когда они подъехали к тому месту, где работали люди, Валентин увидел их: смуглые, с чёрными волосами, в лёгкой одежде, они двигались между рядами с привычной, отточенной грацией. Их руки были быстрыми и уверенными, и они переговаривались на певучем кэнэллийском, смеялись, перебрасывались шутками, которые Валентин не понимал, но чувствовал их тепло. Рокэ остановился, спрыгнул с Моро и жестом пригласил Валентина сделать то же самое. Орион фыркнул, но покорно замер, когда Валентин спешился и привязал поводья к столбу у края поля. — Сегодня начинают сбор, — сказал Рокэ, и в его голосе слышалась лёгкая усмешка. — Хочешь попробовать? Валентин посмотрел на работающих людей, затем на Рокэ. В его глазах мелькнул вызов. — Я никогда этого не делал, — сказал он. — Я знаю, — ответил Рокэ, и в его голосе слышалась улыбка. — Поэтому я здесь, чтобы показать тебе. Он подошёл к ближайшей лозе и жестом подозвал Валентина к себе. Его рука легла на плечо Валентина, и он чувствовал, как тепло его пальцев проникает сквозь ткань туники. — Смотри, — сказал он, указывая на гроздь винограда. — Она должна быть тёмной, почти чёрной, и покрытой лёгким белым налётом. Это значит, что она созрела. Если она зелёная или жёлтая — оставь, ей нужно ещё время. Он протянул Валентину небольшой острый нож, который он всегда носил с собой. — Срезай гроздь у основания, но не повреждай ветку. Ветка — это как сосуд, она питает плоды, и если ты её поранишь, она может заболеть. Валентин взял нож, чувствуя, как холодная рукоятка ложится в ладонь. Он подошёл к лозе и осторожно срезал гроздь, стараясь не повредить ветку. Это было легко — гораздо легче, чем он думал, и он почувствовал, как внутри разливается странное, почти детское удовольствие. — Правильно? — спросил он, поворачиваясь к Рокэ. Рокэ смотрел на него, и от этого взгляда у Валентина перехватило дыхание. — Идеально, — сказал он. Валентин улыбнулся и подошёл к следующей лозе, срезая ещё одну гроздь. Его движения становились увереннее, и он чувствовал, как солнечный свет касается его лица, как ветер играет с его волосами. Один из рабочих — пожилой мужчина с морщинистым лицом и седой прядью в чёрных волосах — подошёл ближе, хитро прищурился и что-то сказал на кэнэллийском, улыбаясь. Рокэ усмехнулся и повернулся к Валентину, его рука легко коснулась его затылка, пальцы скользнули по волосам, коротко и тепло сжали. — Он говорит, что мы — как две лозы, растущие рядом, — перевёл Рокэ, и в его голосе слышалась та особенная теплота, которую он позволял себе только с Валентином. — И что у тебя лёгкая рука. Ты не поранишь побеги. Валентин почувствовал, как его щёки заливаются краской. Он не знал, что сказать, поэтому просто кивнул в ответ и улыбнулся. Пожилой мужчина хлопнул его по плечу и вернулся к работе. Валентин работал вместе с остальными — он чувствовал себя почти частью этого места, этого утра, этого ритма. Он срезал гроздь за гроздью, и его руки, привыкшие к оружию и поводьям, учились чему-то новому. Рокэ стоял чуть поодаль и смотрел на него. Он не работал — он просто стоял, прислонившись плечом к столбу, и наблюдал за Валентином с той особенной, тёплой улыбкой, которую он приберегал только для таких моментов. Солнечный свет падал на его лицо, и он казался почти счастливым — беззаботным, расслабленным, не обременённым войной, долгом и обязанностями. Валентин подошёл к следующей лозе, но в этот раз он слишком сильно потянул за гроздь, и она лопнула в его руке, брызгая тёмно-красным соком. Он рассмеялся — коротко, удивлённо, чувствуя, как липкая жидкость стекает по его пальцам, заливая ладонь. Рокэ подошёл к ним, и его рука коснулась запястья Валентина, задерживая его движение. Он поднёс пальцы Валентина к своим губам и медленно, не торопясь, лизнул сок, стекающий по его коже. Его язык был тёплым и влажным, и он прошёлся по каждому пальцу, собирая сладкий сок, не сводя глаз с Валентина. Валентин замер. Он чувствовал, как язык Рокэ скользит по его пальцам, как его дыхание касается кожи, и от этого прикосновения у него перехватило дыхание. Он стоял неподвижно, глядя, как Рокэ облизывает его пальцы, как его губы смыкаются вокруг них, и внутри разливалось что-то тёплое и тягучее. — Сладкий, — сказал Рокэ, и его голос был низким, почти шёпотом. — Ты стал слаще, чем виноград. Он поцеловал кончики пальцев Валентина и отпустил его руку. — Идём, — сказал он, и в его голосе слышалась улыбка. — Ты уже достаточно поработал для первого раза. Покажу тебе что-то ещё. Валентин почувствовал, как его щёки заливаются краской, но он улыбнулся в ответ, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и светлое. Он был счастлив. Он чувствовал себя частью этого мира, частью этого дня, частью его жизни. Они пошли дальше, оставляя рабочих позади, и Валентин чувствовал, как ветер касается его лица, принося запах соли и винограда. Рокэ шёл рядом, и его рука касалась руки Валентина, переплетая пальцы. Они шли молча, но в этом молчании было больше, чем в любых словах. Ночь опустилась на Алвасете тихая и тёплая. За окном шумело море, и луна, почти полная, разбрасывала по воде серебряную дорожку, которая тянулась до самого горизонта. Свечи в спальне догорали, отбрасывая на стены мягкие, тёплые тени. Валентин лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как его тело постепенно расслабляется после долгого дня. Рядом, на том же изголовье, лежал Рокэ, и его пальцы медленно перебирали пряди волос Валентина — рассеянно, словно он сам не замечал этого движения. В комнате было тихо, только их дыхание и далёкий шум прибоя. Валентин долго молчал. Он смотрел на узоры на потолке, которые рисовал лунный свет, и внутри него зрело что-то, что он не мог больше держать в себе. Он чувствовал, как пальцы Рокэ скользят по его волосам, касаются затылка, спускаются по шее, и это прикосновение было таким тёплым, таким привычным, что он почти не решался нарушить эту тишину. — Рокэ, — сказал он наконец, и его голос дрогнул. Пальцы Рокэ замерли на мгновение, а затем продолжили своё движение. Он не ответил, но Валентин чувствовал, что он слушает. — Я хочу спросить тебя кое о чём, — продолжил Валентин, и его голос стал тише. Он повернул голову, встречаясь взглядом с Рокэ. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но в них было то особенное тепло, которое Валентин научился узнавать. — О чём? — спросил Рокэ, и его голос был ровным, почти сонным. Валентин помолчал. Он не знал, как начать этот разговор, но знал, что должен его начать. Он чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, и его пальцы сжались на простыне. — Ты когда-нибудь думал о детях? — спросил он, и его голос был тихим, почти невесомым. — О том, чтобы у нас были дети? Рокэ замер. Его пальцы перестали перебирать волосы Валентина, и на мгновение в комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как дышит море за окном. Валентин чувствовал, как напряжение разливается по телу Рокэ, как его дыхание становится глубже. — Я думал, — сказал он наконец, и его голос был ровным, почти будничным, но Валентин слышал в нём ту особенную нотку, которая появлялась у Рокэ, когда он говорил о чём-то болезненном. — Но я никогда не хотел этого. Валентин почувствовал, как его сердце пропускает удар. Он не ожидал такого ответа — или ожидал, но не хотел в это верить. — Почему? — спросил он, и его голос дрогнул. Он сел в постели, опираясь на локти, и посмотрел на Рокэ сверху вниз. Лунный свет падал на его лицо, делая его бледным и почти прозрачным. Рокэ не ответил сразу. Он лежал на спине, глядя в потолок, и его лицо было спокойным, почти бесстрастным. Но Валентин видел, как его пальцы сжались на простыне, как его челюсть напряглась. — Мы с тобой обсуждали это. Для всех род Алва - проклятый, — сказал он, и в его голосе слышалась странная, горькая усмешка. — Ты знаешь, что после свержения Роканов люди Чести нас возненавидели? Рамиро Алва предал Роканов и перешёл на сторону Олларов. Его назвали предателем, и с тех пор имя Алва — это проклятие для половины Талига. Мы всегда были чужими за пределами Кэнэллоа. Всегда ненавистными. Всегда одни. Он замолчал на мгновение, и его пальцы сжались на простыне. Валентин видел, как его дыхание стало глубже, как он пытается удержать под контролем то, что чувствует. — Мой отец похоронил троих сыновей, — продолжил Рокэ, и его голос стал тише, почти неслышным. — Мои братья умерли один за другим, и я остался единственным наследником. Долг, война, обязанности — это всё, что я знал. Я думал, что лучше, если род Алва закончится на мне. Чтобы не передавать это проклятие дальше. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится ровнее. Он не знал, что сказать, но знал, что должен что-то сказать. Он протянул руку и коснулся плеча Рокэ, чувствуя, как его мышцы напряжены под пальцами. — А теперь? — спросил он, и его голос дрогнул. — Ты всё ещё так думаешь? — Теперь я думаю иначе, — сказал он, и его голос был мягким. Он рассеяно водил пальцами по шее Валентина, иногда заходя на лицо и касаясь губ. — Теперь, когда ты рядом, я хочу, чтобы у нас были дети. Я хочу видеть, как ты держишь на руках нашего ребёнка. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Но я боюсь, что не успею, — сказал он, и в его голосе появилась горечь и неизвестная Валентину до этого тоска. — Моя служба всё ещё продолжается. Война не заканчивается. И я не знаю, сколько у меня времени. Я хочу дать тебе всё, что ты заслуживаешь, но я боюсь, что просто не успею. Что я состарюсь слишком быстро, что я буду слишком занят, что я пропущу самые важные моменты. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его сердце сжимается. Он протянул руку и коснулся щеки Рокэ, проводя пальцами по его скуле, по краю его губ, чувствуя, как его дыхание касается его пальцев. — Ты не пропустишь их, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Мы будем вместе. И я буду рядом, чтобы напоминать тебе о том, что важно. Ты не один, Рокэ. Рокэ смотрел на него, и в его глазах была такая смесь боли и надежды, которую Валентин видел только в самые редкие моменты. Его рука скользнула по затылку Валентина, притягивая его ближе, и он поцеловал его в лоб — медленно, почти невесомо. — Тогда мы сделаем это вместе, — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив. Чтобы мы были счастливы. Он замолчал, и его пальцы сжали руку Валентина. Его глаза встретились с глазами Валентина, и в них была та особенная, тёплая серьёзность, которая появлялась у него, когда он принимал решение. — И наш первый сын станет наследником Придды, — сказал он, и в его голосе слышалась такая уверенность, что у Валентина перехватило дыхание. — Он станет Повелителем Волн, чтобы твой род не угас. Чтобы память о Джастине и о тебе жила. Валентин смотрел на него, чувствуя, как слёзы подступают к его глазам. Он хотел сказать что-то, но слова застревали в горле. Он понимал, что Рокэ делает это не ради себя — ради него, ради его семьи, ради памяти о брате. — Но почему именно первый? — спросил он наконец, и его голос дрогнул. — Почему не второй? Почему не тот, кто родится позже? Я не понимаю, Рокэ. Я уже не Придд. Я Алва. Я выбрал тебя. Я выбрал этот дом. Я не хочу, чтобы наш сын нёс это бремя, если он может быть просто нашим ребёнком. Рокэ смотрел на него, и в его глазах мелькнула та особенная, тёплая улыбка, которую он приберегал только для Валентина. Его пальцы скользнули по плечу Валентина, касаясь его кожи с той же нежностью, с которой он касался лозы в виноградниках. — Ты думаешь, я не понимаю этого? — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Но ты должен понять одну вещь, Валентин. Я забрал тебя у Придды. Я забрал у них наследника, Повелителя Волн, единственного, кто мог продолжить их род. Он замолчал, и его пальцы сжали руку Валентина. Его глаза встретились с глазами Валентина, и в них была та особая искренность, которую он позволял себе только с ним. — Это не ради тебя, — сказал он, и в его голосе слышалась та особенная искренность, которую он позволял себе только с Валентином. — И не ради меня. Это ради памяти. Ради того, чтобы имя Придд не исчезло. Чтобы твой род не угас. Чтобы твоя мать, твои сёстры, все те, кто носил это имя, могли знать, что оно не стёрто с лица земли. Пусть наш первый сын носит его. Он станет Повелителем Волн. Это будет моим подарком твоей семье. И твоим подарком им. Валентин смотрел на него, чувствуя, как слёзы текут по его щекам. Он хотел возразить, но слова застревали в горле. Он понимал, что Рокэ прав. Что это не просто жест — это признание. Это способ сказать, что he уважает прошлое Валентина, что он не стирает его, а принимает целиком. Он сжал руку Рокэ и притянул её к своей груди. — Тогда мы пройдём этот путь, — сказал он, и его голос был тихим, но решительным. — И наш сын будет носить имя Придд, но он будет частью дома Алва. Рокэ смотрел на него, и в его глазах была такая нежность, что у Валентина перехватило дыхание. Он наклонился и поцеловал его — медленно, глубоко, чувствуя, как его дыхание становится ровнее. — Я люблю тебя, — прошептал Рокэ, и его голос был мягким, почти неслышным. Валентин смотрел на него, чувствуя, как слёзы продолжают течь по его щекам. — Я тоже люблю тебя, — сказал он, и его голос дрогнул. — И я хочу, чтобы у нас была семья. Хочу, чтобы ты был счастлив, чтобы всё это не было напрасно. Они лежали в тишине, слушая, как море дышит за окном, и чувствовали, как внутри разливается что-то тёплое и светлое. Валентин знал, что этот разговор изменил что-то между ними, но он также знал, что это изменение было правильным. Рокэ уехал на рассвете. Валентин стоял у ворот, кутаясь в лёгкий плащ, и смотрел, как его фигура растворяется в утреннем тумане. Воздух был влажным и прохладным, и в нём пахло морем, солью и ещё чем-то — тем особым утренним спокойствием, которое бывает только перед восходом. Где-то далеко кричали чайки, и их крики смешивались с тихим шумом волн, разбивающихся о скалы внизу. Орион, стоявший в конюшне, беспокойно перебирал копытами и тихо ржал, чувствуя, что хозяин уезжает надолго. Валентин смотрел, как Рокэ становится всё меньше, как его фигура тает в серой дымке, и чувствовал, как внутри разливается странная, пустая тишина. В груди было холодно — не от ветра, а от того, что он оставался здесь один. Он знал, что это ненадолго, знал, что Рокэ вернётся, но тело уже начинало скучать по его теплу, по его запаху, по его рукам. Он перевёл взгляд на Моро, который шёл ровно, уверенно, и чувствовал, как его сердце сжимается. Конь Рокэ тоже знал, что они уезжают надолго. Рокэ остановил Моро на мгновение и обернулся. В сером утреннем свете его лицо казалось почти прозрачным, и Валентин видел, как его губы шевелятся, произнося что-то, что ветер не донёс до его ушей. А затем он улыбнулся — той особенной, тёплой улыбкой, которую Валентин знал так хорошо, и тронул коня вперёд. — Я вернусь через две недели, — сказал он перед отъездом, прижимая его к себе так крепко, что Валентин чувствовал, как бьётся его сердце через ткань плаща. — Быстрее не получится. Оллария, бумаги, король… ты знаешь. Но я не задержусь ни на час дольше. Его руки скользнули по спине Валентина, сжимая его плечи, и он наклонился, целуя его в висок — долго, почти невесомо. Валентин чувствовал, как его дыхание касается кожи, как его пальцы сжимаются на его плечах. — Я буду ждать, — сказал Валентин, и его голос дрогнул. Рокэ посмотрел на него, и в его глазах была такая нежность, что у Валентина перехватило дыхание. Он провёл пальцами по его щеке, по губам, касаясь их с той особенной, почти благоговейной осторожностью. — Я буду думать о тебе каждую ночь, — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. Он легко вскочил в седло, и Моро, чувствуя настроение хозяина, нетерпеливо бил копытом, готовый сорваться с места. Рокэ натянул поводья, и конь рванул вперёд, унося его прочь. Валентин стоял у ворот, глядя, как его фигура становится всё меньше, пока не растворилась в утреннем тумане. Он стоял так долго, пока ветер не начал леденить его пальцы, пока его дыхание не стало ровным и спокойным. Затем он медленно развернулся и пошёл в дом, чувствуя, как пустота внутри него постепенно заполняется тишиной. Первые дни без Рокэ тянулись медленно, но не тяжело. Валентин нашёл себе занятие — он проводил много времени в библиотеке, читал книги на кэнэллийском, пытаясь разобрать слова. Его пальцы водили по строкам, запоминая буквы, и он шептал слова вслух, чувствуя, как язык начинает входить в него. Иногда он останавливался, глядя в окно, и думал о Рокэ — о том, как он сейчас там, в Олларии, среди людей, которые его ненавидят. О том, как он держится, как он не показывает слабости. И внутри разливалось странное, почти болезненное тепло. Иногда он выходил на рынок. Антония таскала его по лавкам, заставляя разговаривать с торговцами, и её голос звенел от уверенности. — Ты не выучишь язык, если будешь молчать, — говорила она. — Говори. Пусть неправильно, пусть смешно — но говори. Валентин говорил. И ошибался. И снова говорил. Люди на рынке улыбались ему, поправляли, но не смеялись — они видели, как он старается, и это вызывало у них уважение. Он чувствовал, как его слова становятся увереннее, как он начинает понимать быструю кэнэллийскую речь, которая раньше казалась ему просто шумом. Инес иногда сидела с ним в библиотеке. Она не говорила много, но когда Валентин застревал на каком-то слове, она поднимала голову и спокойно произносила правильный вариант. Он смотрел на неё, благодарно кивал и продолжал читать. Он гулял по городу, бродил по узким белым улочкам, вдыхал запах моря и цветов, которые росли в горшках у каждого окна. Он чувствовал, как Кэнэллоа становится ему все ближе, как каждый камень здесь становится родным. Но всё равно чего-то не хватало. Тело знало, чего именно. Где-то в начале второй недели он начал чувствовать, как его тело меняется. Сначала это было почти незаметно — лёгкое тепло, которое поднималось откуда-то из глубины, разливалось по телу, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в земле. Кожа стала более чувствительной — ткань туники казалась грубее, чем раньше, и он чувствовал каждое её прикосновение, каждый шов, каждую нить. Ветер на рынке касался его острее, заставляя его вздрагивать, когда он проходил мимо прилавков. Его пальцы дрожали, когда он перелистывал страницы, и дыхание сбивалось, когда он думал о Рокэ. А потом он почувствовал свой запах. Он стал ярче, терпче — морская соль, горькая полынь и теперь уже явственно дикие лесные ягоды, сладкие, манящие, которые просачивались сквозь его кожу, заполняя пространство вокруг него. Он чувствовал его сам, и он знал, что чувствуют другие. Слуги начали оборачиваться, когда он проходил мимо. Их ноздри расширялись, они вдыхали глубже, и Валентин видел, как их взгляды меняются — не осуждающие, нет, но чувствующие, знающие. Они знали, что его тело готовится. Его тело стало мягче, округлее. Тяжесть разливалась по нему — не боль, не дискомфорт, а что-то тёплое и настойчивое, что росло с каждым днём, как прилив, который нельзя остановить. Кожа была горячей, и каждый вдох отдавался где-то глубоко внутри, напоминая о том, чего его тело ждало. Оно готовилось. Оно знало, что скоро. Он стал избегать общих комнат, старался меньше выходить на кухню, где собиралось много людей. Он чувствовал, как его тело наливается теплом и ожиданием. Каждое утро он просыпался с ощущением, что его кожа горит, что внутри него что-то пульсирует, что его тело требует того, чего нет рядом. Он чувствовал, как его собственный запах заполняет комнату, как он становится гуще, терпче, и он знал, что другие чувствуют это — даже если они не говорят. По ночам он лежал в их постели, вдыхал простыни, которые пахли мужем, и чувствовал, как его пальцы сами собой начинают скользить по груди, по животу, по бёдрам. Ткань простыни была холодной, но его кожа горела, и он не мог остановиться. Он ласкал себя медленно, но с каждым прикосновением его пальцы становились всё более настойчивыми, более жадными, словно его тело требовало больше, чем он мог дать себе сам. Он представлял, что это руки Рокэ — горячие, уверенные, сжимающие его кожу, оставляющие на ней следы. Он касался собственной груди, чувствуя, как его соски твердеют под пальцами, как от этого по телу пробегает дрожь, как его дыхание становится глубже. Его рука скользила ниже, по животу, чувствуя, как кожа под пальцами становится влажной, как жар разливается по телу, как он заполняет его изнутри. Он сжимал бёдра, представляя, что это Рокэ раздвигает их, что это его пальцы касаются того места, которое уже пульсировало в ожидании. Он касался себя там — влажно, горячо, чувствуя, как его пальцы скользят, как его тело отзывается на каждое движение, как внутри поднимается волна жара, которая заставляет его дрожать. Он сжимался вокруг них, представляя, что это Рокэ внутри него, что это его член входит в него, заполняя его собой, наполняя его до краёв. Он слышал влажные звуки, которые разносились в тишине комнаты, и они становились всё громче, всё настойчивее, смешиваясь с его прерывистым дыханием. Он дышал всё чаще, чувствуя, как его бедра поднимаются навстречу его собственной руке, как его тело выгибается, как внутри поднимается волна жара, которая становится всё сильнее, всё невыносимее. Его пальцы двигались быстрее, глубже, и он слышал влажные звуки, которые разносились в тишине комнаты. Он кончал — громко, содрогаясь, чувствуя, как его тело выгибается, как влага стекает по его пальцам, по бёдрам, оставляя следы на простыне. Он лежал в темноте, тяжело дыша, и чувствовал, как его тело всё ещё пульсирует, как оно всё ещё требует. Это было не то. Не то, что нужно. Его тело требовало настоящего — горячего, живого, настоящего альфы, который войдёт в него, заполнит его, оставит в нём своё семя. Оно требовало Рокэ. Он лежал в тишине, чувствуя, как его сердце бьётся в груди, и понимал, что течка уже близко. Она накатывала на него волнами — то слабыми, почти незаметными, то сильными, от которых у него перехватывало дыхание. Его тело знало, что скоро оно получит то, чего так жаждало. И он знал, что когда это случится, он будет готов. Он вышел во внутренний сад, потому что в библиотеке стало душно. Воздух казался тяжёлым, пропитанным его собственным запахом — влажным, сладким, настойчивым, который оседал на стенах, на книгах, на тканях, заполняя всё пространство. Он чувствовал, что ещё немного — и он задохнётся в этих стенах, что его собственное тело станет ему тюрьмой. В саду было тихо. Здесь воздух был другим — свежим, наполненным ароматами цветов и нагретой солнцем земли. Розовые и белые олеандры цвели у каменной стены, и их сладкий, чуть горьковатый запах смешивался с терпким дыханием жасмина, который вился по решётке. Фруктовые деревья — апельсиновые и лимонные — роняли тени на траву, и листья их шелестели при каждом дуновении ветра, словно перешёптываясь о чём-то. Жужжали пчёлы, кружили над цветами, и где-то в глубине сада пела птица — монотонно, спокойно, как будто ничего не происходило. Сюда редко заходили. Сад был скрыт от глаз, спрятан за стенами замка, и Валентин знал, что здесь его никто не побеспокоит. Он сел на каменную скамью у небольшого фонтана, вода в котором тихо журчала, стекая по гладким камням. Он слышал только этот звук, да ветер в кронах, да собственное дыхание, которое всё ещё было слишком частым, слишком горячим. Он пытался читать, но слова не складывались в предложения. Буквы плясали перед глазами, и мысли то и дело ускользали в сторону — к Рокэ, к его рукам, к его голосу. Он закрыл книгу и положил её рядом, чувствуя, как его пальцы дрожат. Рядом с ним стояла тарелка с фруктами — спелые персики, виноград, ещё тёплые от солнца. Бутылка с «Девичьей слезой» была опущена в ведёрко со льдом, и на стекле выступили капли воды, стекающие по гладкой поверхности, оставляя мокрые дорожки. Он протянул руку и взял один персик, чувствуя, как его ворсистая кожица касается его пальцев, как она тёплая и мягкая. Он поднёс его к лицу, вдохнул запах — сладкий, медовый, немного терпкий. Но даже этот запах не мог перебить его собственного, который становился всё гуще, всё настойчивее. Он чувствовал, как его кожа горит, как каждый вдох отдаётся где-то глубоко внутри, как его тело наливается тяжестью и теплом. Он откусил кусочек персика, и сок брызнул на его язык — сладкий, нежный, с лёгкой кислинкой, которая оставалась в уголках рта. Он съел его медленно, чувствуя, как сладость разливается по телу, но она не могла утолить того жара, который рос внутри него. Он слышал, как его сердце бьётся где-то в груди, как его дыхание становится глубже. Он думал о Рокэ — о том, как он сейчас далеко, как он не знает, что его тело уже начинает требовать его. Он чувствовал, как влага собирается на его коже, как его запах становится всё насыщеннее, всё более настойчивым. Он знал, что другие чувствуют это, даже если они молчат. Он не слышал, как ворота замка открылись. Он не слышал, как Рокэ вошёл во двор, как его шаги разнеслись по холлу, как он остановился на пороге, вдыхая запах, который заполнил весь дом — сладкий, терпкий, манящий. Он сидел в саду, уставившись в книгу, и не видел, как Рокэ пошёл по его запаху, как ноги сами несли его через коридор, мимо библиотеки, мимо гостиной, к двери в сад. Он поднял голову только тогда, когда тень упала на страницы книги — и увидел Рокэ, стоящего на пороге. Рокэ стоял на пороге сада, и его дыхание было тяжёлым. Он смотрел на Валентина, и в его глазах была такая смесь желания и контроля, которую он не мог удержать. Его пальцы сжимали косяк двери, и он чувствовал, как его тело отзывается на запах, который заполнял сад. Валентин поднял голову и посмотрел на него. Его глаза были тёмными, дыхание — поверхностным, и он чувствовал, как его тело отзывается на присутствие Рокэ, как оно начинает дрожать от ожидания. Он не знал, что сказать. Он просто смотрел на него, чувствуя, как его пальцы сжимаются на краю скамьи. — Ты вернулся, — сказал он, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Я не мог оставаться там, — ответил Рокэ, и его голос был низким, почти рычащим. Он шагнул вперёд, и его пальцы коснулись щеки Валентина, проводя по его скуле. — Я чувствовал тебя за десять миль. Ты пахнешь так, что я не мог думать ни о чём другом. Я должен был быть здесь. Валентин не ответил. Он не мог говорить. Его тело требовало большего, чем слова. Он притянул Рокэ к себе, и их губы встретились — жадно, глубоко, с такой страстью, которая не требовала объяснений. Его руки скользнули по плечам Рокэ, притягивая его ближе, и он чувствовал, как его тело отзывается на каждое прикосновение. Воздух вокруг них стал плотным, тяжёлым, пропитанным их запахами — его сладким, терпким, и Рокэ — терпким, с нотами вина и металла, которые смешивались, создавая что-то новое. Рокэ отстранился на мгновение, и его пальцы скользнули по шее Валентина, касаясь пуговиц туники. Он расстёгивал их медленно, и его пальцы дрожали от нетерпения. Ткань скользнула вниз, открывая его грудь, ключицы, плечи, и воздух коснулся его разгорячённой кожи. Валентин вздрогнул, чувствуя, как прохлада сада касается его тела, и из его горла вырвался тихий, сбивчивый вздох. Рокэ наклонился и поцеловал его шею, ключицы, грудь. Его язык скользил по коже, оставляя влажные следы, и он покусывал, посасывал, оставляя алые следы, но без боли — только тепло, только жар. Валентин запрокинул голову, чувствуя, как его дыхание становится прерывистым, как его пальцы впиваются в плечи Рокэ. — Я хочу тебя, — прошептал Рокэ, и его голос был низким, почти рычащим. — Te vòli (Я хочу тебя). — Я твой, — ответил Валентин, и его голос сорвался на стон. Рокэ наклонился и поцеловал его — глубоко, влажно, и его руки скользнули по телу Валентина, касаясь каждого участка кожи. Валентин чувствовал, как его пальцы сжимаются на его бёдрах, как его губы касаются его шеи, его груди, его живота. Его язык скользил по коже, оставляя влажные следы, и он слышал, как его собственное дыхание становится прерывистым, как его тело выгибается навстречу. Рокэ опустился ниже, и его губы коснулись сосков Валентина. Он обхватил их губами, посасывал, проводил языком, и Валентин вскрикнул — громко, сбивчиво, чувствуя, как его тело выгибается навстречу. Его пальцы сжались на волосах Рокэ, притягивая его ближе, и он слышал, как его собственные стоны становятся громче, как его дыхание сбивается. — Рокэ… — простонал он, и его голос сорвался на хрип. Рокэ поднял голову, и его глаза встретились с глазами Валентина. Они были тёмными, почти чёрными, и в них была такая смесь желания и нежности, которая заставила Валентина замереть на мгновение. Рокэ опустился ещё ниже, целуя его живот, его бёдра, касаясь языком каждой линии его тела. Его пальцы скользнули по внутренней стороне бёдер Валентина, раздвигая их, и он почувствовал, как влага уже течёт по его коже, как его тело дрожит в ожидании. Рокэ наклонился, и его язык коснулся влажного, горячего входа. Валентин застонал — громко, сбивчиво, чувствуя, как его тело отзывается на это прикосновение. Он слышал влажные звуки — как язык Рокэ скользит по его коже, проникает внутрь, как его пальцы сжимаются на его бёдрах, удерживая его на месте. Валентин слышал, как его собственные стоны становятся всё громче, как его дыхание сбивается, как его пальцы впиваются в плечи Рокэ. — Пожалуйста… — выдохнул он, и его голос сорвался на стон. — Te supliqui (Я умоляю тебя). Рокэ поднял голову, и его губы были влажными, блестящими. Он не сказал ни слова — только смотрел на Валентина, и в его глазах была такая смесь желания и обожания, что у Валентина перехватило дыхание. Он наклонился и поцеловал Валентина — глубоко, влажно, позволяя ему почувствовать свой вкус. Валентин застонал, чувствуя, как его тело горит, как его руки сжимаются на плечах Рокэ. Рокэ отстранился и помог Валентину опуститься на колени на мягкий плащ, расстеленный на траве. Он мягко, но настойчиво наклонил его вперёд, пока грудь Валентина не коснулась прохладного камня скамьи. Валентин почувствовал, как трава касается его колен, как камень касается его груди, живота. Он слышал, как его собственное дыхание становится прерывистым, как его пальцы сжимаются на краю скамьи. Рокэ встал позади него, и его руки скользнули по его спине, по бёдрам. Его пальцы касались каждого участка кожи, и Валентин чувствовал, как его тело отзывается на прикосновения. Он слышал, как Рокэ дышит — тяжело, хрипло, как его пальцы сжимаются. — Te vòli (Я хочу тебя), — прошептал Рокэ, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Vòli sentir-te a l'entorn de ieu (Я хочу чувствовать тебя вокруг себя). Он медленно вошёл в него — глубоко, но осторожно, давая Валентину время привыкнуть. Валентин застонал, чувствуя, как его тело отзывается на это движение, как внутри разливается жар. Он слышал, как его собственный стон сорвался с губ — низкий, протяжный, который разнёсся в тишине сада. Рокэ начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, чувствуя, как Валентин сжимается вокруг него. Валентин слышал влажные звуки — как его тело принимает Рокэ, как смазка, смешанная с влагой, делает каждое движение скользким и мокрым. Он чувствовал, как его пальцы сжимаются на краю скамьи, как камень холодит его кожу. — Боже... — вырвалось у него, и его голос сорвался на хрип. Рокэ ускорил темп, и Валентин чувствовал, как его тело отзывается на каждое движение. Он слышал, как его собственные стоны становятся громче, как его дыхание сбивается. Он слышал, как Рокэ дышит — тяжело, хрипло, как его пальцы сжимаются на его бёдрах. Рокэ входил глубже, и Валентин чувствовал, как внутри поднимается волна жара. Он чувствовал, как его пальцы скользят по гладкому камню скамьи, как его тело содрогается от каждого толчка. Рокэ наклонился, и его губы коснулись шеи Валентина. Он целовал его, покусывал, оставляя следы, и его дыхание касалось его кожи. Валентин чувствовал, как его тело сжимается вокруг Рокэ, как внутри поднимается волна жара. — Ещё, — прошептал Валентин, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Ещё, умоляю тебя. Рокэ ускорил темп, его пальцы сжались на бёдрах Валентина, притягивая его ближе. Валентин чувствовал, как его тело сжимается вокруг Рокэ, как внутри поднимается волна жара, которая заставляет его стонать. Он слышал, как его собственные стоны становятся громче, как его дыхание сбивается. Он чувствовал, как Рокэ входит глубже, как его пальцы сжимаются на его бёдрах, как его дыхание становится прерывистым. Его собственное тело сжималось вокруг Рокэ, притягивая его глубже. Валентин кончил с криком — громко, сбивчиво, чувствуя, как его тело содрогается, как внутри разливается волна жара. Он слышал, как его собственный крик разносится в тишине сада, как его пальцы сжимаются на краю скамьи, как его тело дрожит. Рокэ вошёл глубоко, его дыхание сорвалось, и он кончил внутри него, наполняя его собой. Валентин чувствовал, как его тело наполняется теплом, как его собственное тело содрогается от этого ощущения. Они замерли у скамьи, тяжело дыша. Валентин чувствовал, как его тело дрожит, как его сердце бьётся где-то в груди. Он слышал, как Рокэ дышит — тяжело, хрипло, как его пальцы гладят его спину, успокаивая. Но это был не конец. Они не помнили, как добрались до спальни. Сад остался позади — скамья, трава, плащ на земле, забытая бутылка вина, которая так и стояла в ведёрке со льдом. Рокэ нёс Валентина на руках, и тот обвивал его шею, прижимаясь к нему, чувствуя, как его тело горит, как его дыхание касается его шеи. Он слышал, как Рокэ шепчет ему что-то на ухо — хрипло, низко, на кэнэллийском, и теперь некоторые слова он узнавал: meu (мой), tot (весь), te vòli (я хочу тебя). Они проникали в него глубже, чем прикосновения, оседая где-то внутри, пульсируя в такт с его сердцем. Они поднимались по лестнице, и в коридорах замка уже зажигали свечи. Слуги опускали глаза, когда те проходили мимо, чувствуя, что не должны смотреть. Свет свечей падал на их лица, и Валентин видел, как глаза Рокэ горят в этом полумраке, как его зрачки расширены, как его дыхание сбивается. Они ввалились в спальню, и дверь захлопнулась за ними. Закатный свет ещё просачивался сквозь щели в шторах, окрашивая комнату в тёплые, золотистые тона, которые медленно угасали, сменяясь сумерками. Рокэ опустил Валентина на постель и навис над ним, его глаза горели в полумраке. Он смотрел на него так, будто хотел запомнить каждую черту его лица, каждую линию его тела. Капли пота блестели на его висках, и его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Он провёл пальцами по щеке Валентина, по его губам, по шее, спускаясь ниже, касаясь его ключиц, его груди, его живота. Каждое прикосновение оставляло на коже огненный след, и Валентин чувствовал, как его тело выгибается навстречу, как оно просит большего. — Meu (мой), — прошептал Рокэ, и его голос был низким, почти рычащим. — Meu. Валентин смотрел на него, чувствуя, как его тело отзывается на каждое слово. Он знал это слово. Meu — мой. Он слышал его на рынке, в книгах, на губах торговцев. Но сейчас, произнесённое этим голосом, оно звучало иначе — как прикосновение, как обещание, как клятва. — Я твой, — ответил он, и его голос был хриплым, почти неслышным. Рокэ наклонился и поцеловал его — глубоко, жадно, и его руки скользнули по его телу, касаясь каждого участка кожи. Валентин чувствовал, как его пальцы сжимаются на его бёдрах, как его губы касаются его шеи, его груди, его живота. Язык его скользил по коже, оставляя влажные следы, и он слышал, как его собственное дыхание становится прерывистым, как его тело выгибается навстречу. — Te vòli (я хочу тебя), — прошептал Рокэ ему в губы. Рокэ вошёл в него медленно, глубоко, и Валентин застонал, чувствуя, как его тело отзывается на это движение. Он слышал, как его собственный стон сорвался с губ — низкий, протяжный, который разнёсся в тишине комнаты. Его пальцы впились в плечи Рокэ, оставляя следы, и он чувствовал, как его тело сжимается вокруг Рокэ, притягивая его глубже. — Рокэ… — простонал он, и его голос сорвался на хрип. — Sí, siás meu (да, ты мой), — ответил Рокэ, и его голос был низким, почти рычащим. — Siás meu, tot (ты мой весь). Он ускорил темп, и Валентин чувствовал, как его тело отзывается на каждое движение. Он слышал влажные звуки — как его тело принимает Рокэ, как влага делает каждое движение скользким и мокрым. Он чувствовал, как его смазка стекает по его бёдрам, смешиваясь с потом, оставляя влажные следы на простынях. Он слышал, как его собственные стоны становятся громче, как его дыхание сбивается. Рокэ наклонился, и его губы коснулись шеи Валентина. Он целовал его, покусывал, оставляя следы, а его дыхание касалось его кожи. Его пальцы сжимались на бёдрах Валентина, оставляя красные полумесяцы, и он входил в него всё быстрее, всё глубже. Влажные звуки разносились по комнате, смешиваясь с их стонами, с хриплым дыханием, с шумом простыней под ними. Валентин чувствовал, как его тело сжимается вокруг Рокэ, как внутри поднимается волна жара. Он слышал, как его собственные стоны становятся громче, как его дыхание сбивается. Он чувствовал, как Рокэ входит глубже, как его пальцы сжимаются на его бёдрах. Рокэ наклонился, и его губы коснулись уха Валентина. — Иди, — прошептал он, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Иди со мной. Валентин кончил с криком, чувствуя, как его тело содрогается, как внутри разливается волна жара. Рокэ вошёл глубоко, его дыхание сорвалось, и он кончил внутри него, наполняя его собой. Валентин чувствовал, как его тело наполняется теплом, как его собственное тело содрогается от этого ощущения. Но это был только первый раз. Рокэ не дал ему опомниться. Он перевернул его на спину и поднял его ноги, укладывая их себе на плечи. Валентин почувствовал, как его тело открывается для Рокэ, как его бёдра приподнимаются. Он вошёл в него снова — глубоко, резко, под новым углом, который заставил Валентина вскрикнуть, чувствуя, как его тело отзывается на это движение. В этой позе он чувствовал Рокэ иначе — глубже, острее, и каждый толчок отдавался где-то внутри, заставляя его выгибаться и стонать. — Рокэ… — простонал он, и его голос сорвался на хрип. — Рокэ… Рокэ двигался быстро, глубоко, и Валентин чувствовал, как его тело сжимается вокруг него, как внутри поднимается волна жара. Он слышал влажные звуки, чувствовал, как его смазка стекает по его бёдрам. Он слышал, как его собственные стоны становятся громче, как его дыхание сбивается. — Tot (весь), — прошептал Рокэ, и его голос был низким, почти рычащим. Валентин кончил с криком, чувствуя, как его тело содрогается. Рокэ вошёл глубоко, его дыхание сорвалось, и он кончил внутри него, наполняя его собой. Ночь была долгой. Они не считали разы, не думали о времени. Были только они — только их тела, их дыхание, их стоны. Рокэ перевернул Валентина на бок и лёг позади него, притягивая его к себе. Он приподнял его бедро одной рукой, удерживая его ногу на весу, и вошёл в него сзади. Валентин чувствовал, как его тело отзывается на это движение, как Рокэ проникает в него глубоко, под новым углом. Он слышал, как его собственные стоны становятся громче, как его дыхание сбивается. Рокэ двигался ритмично, его пальцы сжимались на бедре Валентина, придерживая его, и он целовал его плечи, его шею, оставляя следы. Рокэ кончил с рыком, входя глубоко, и Валентин почувствовал, как его тело наполняется теплом. Он содрогнулся, чувствуя, как его собственное тело отзывается на это движение, и кончил снова — с криком, чувствуя, как его тело содрогается. Омегу медленно опустили на постель, и Рокэ хотел перевернуть его снова, но Валентин покачал головой, его руки легли на плечи Рокэ, притягивая его к себе. Он медленно сел на него, обвивая ногами его бёдра, и опустился на его член. Рокэ замер на мгновение, чувствуя, как Валентин берёт инициативу в свои руки. Валентин двигался сам — медленно, глубоко, задавая ритм. Его пальцы сжимались на плечах Рокэ, и он опускался и поднимался, чувствуя, как Рокэ входит в него под новым углом, как его руки сжимаются на его бёдрах. Каждый толчок отдавался где-то глубоко внутри, и он слышал, как его собственные стоны становятся громче. Рокэ смотрел на него снизу вверх, его глаза горели в полумраке, и на его губах была та особенная, тёплая улыбка, которую он позволял себе только с Валентином. Он не говорил ничего — он просто смотрел, чувствуя, как Валентин берёт то, что ему нужно. Валентин ускорил темп, и его тело сжималось вокруг Рокэ с каждым движением. Влажные звуки разносились в тишине комнаты, смешиваясь с его стонами. Он чувствовал, как смазка стекает по его бёдрам, оставляя следы на коже Рокэ. — Te vòli (я хочу тебя), — прошептал Рокэ, и его голос был низким, почти рычащим. Валентин кончил с криком, чувствуя, как его тело вновь содрогается. Рокэ вошёл глубоко, его дыхание сорвалось. К утру третьего дня Валентин уже не мог двигаться. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и чувствовал, как его тело дрожит, как его сердце бьётся где-то в груди. Рокэ лежал рядом, и его пальцы медленно гладили его спину — от затылка до поясницы, по влажной коже, вдоль позвоночника. Движения были ленивыми, почти сонными, и Валентин чувствовал, как от них разливается тепло по всему телу. Жар внутри него постепенно утихал. Волна, которая держала его три дня, наконец отступала, оставляя после себя только пустоту и усталость. Его тело больше не горело, не требовало, не умоляло. Оно просто было — тяжёлое, опустошённое, но спокойное. Валентин повернул голову, встречаясь взглядом с Рокэ. Тот не говорил ничего — только смотрел на него. Его лицо было уставшим, под глазами залегли тени, но в его взгляде было столько тепла, что у Валентина перехватило дыхание. Рокэ протянул руку и коснулся его щеки, проводя пальцами по его скуле, по краю губ. Валентин прикрыл глаза, чувствуя это прикосновение — лёгкое, почти невесомое, но такое тёплое. Он медленно перевернулся на бок, прижимаясь спиной к груди Рокэ. Так было удобнее — чувствовать его тепло вдоль всего тела, слышать, как бьётся его сердце. Рокэ обнял его, и его рука легла на живот Валентина, пальцы медленно поглаживали его кожу — лениво, почти рассеянно, словно он сам не замечал этого движения. Они лежали в тишине. Валентин чувствовал, как дыхание Рокэ касается его шеи, как его пальцы продолжают гладить его живот. Это прикосновение было не просящим, не требующим — только тёплым, успокаивающим. Рокэ поцеловал его в плечо, затем в шею, и его голос, когда он заговорил, был хриплым и тихим, почти сонным. — Как думаешь, у нас получилось? Валентин замер на мгновение. Он понял, что Рокэ имел в виду — не эту ночь, не эти три дня, а то, что будет после. То, что могло зародиться внутри него за эти дни. Он чувствовал, как рука Рокэ всё ещё лежит на его животе, и это прикосновение теперь казалось другим — более осознанным, более тёплым. Он накрыл ладонь Рокэ своей, переплетая пальцы, и чувствовал, как его сердце бьётся ровно и спокойно. — Я надеюсь, что да, — прошептал он, и его голос дрогнул от тепла. Рокэ прижался к нему ближе, и его пальцы сжались на животе Валентина, словно он хотел почувствовать то, чего ещё не было, но что могло уже зарождаться внутри. Они лежали в тишине, глядя, как за окном садится солнце, окрашивая небо в тёплые, почти осязаемые тона. Валентин чувствовал, как его тело постепенно восстанавливается, как оно наполняется теплом и покоем. Рокэ поцеловал его в плечо, и его пальцы снова начали перебирать волосы Валентина, касаясь затылка, спускаясь по шее. Они не говорили больше ничего. Слова были не нужны. За окном шумело море. Валентин закрыл глаза, чувствуя, как его тело погружается в сон. Это был конец. И это было начало.