Помни его, любя меня

Туман — это когда мир становится зыбким и неясным, когда очертания привычных вещей расплываются, а будущее скрыто за белой пеленой. Туман не предвещает беды — он просто приходит, заставляя тебя остановиться и прислушаться к себе. Туман благоволит тем, кто готов ждать, пока он рассеется. Солнце стояло уже высоко, когда Валентин спустился в библиотеку. В замке было тихо — только где-то вдалеке перекликались слуги, да за открытыми окнами дышал прибой. Воздух был тёплым и влажным, пахло солью и розами из сада — их запах проникал в комнату вместе с ветром, который играл с занавесками, заставляя солнечные блики скользить по каменному полу, по корешкам книг, по лицу Инес. Она сидела у окна, и свет падал на неё так, что её черты казались мягче, чем обычно. Книга лежала раскрытой на её коленях, и Валентин заметил, что она касалась страниц кончиками пальцев — не перелистывая, просто водя по строкам, словно читала не глазами, а кожей. Когда он вошёл, она подняла голову и чуть приподняла бровь. — Ты сегодня поздно, — сказала она без осуждения. — Я зачитался, — ответил он, садясь напротив и кладя на стол свиток, который держал в руках. — Рокэ оставил мне хронику Кэнэллоа. Я пытался разобрать её до конца. Инес усмехнулась и закрыла книгу, но её пальцы задержались на обложке на мгновение дольше, чем требовалось, словно она прощалась с текстом. Она повернулась к нему всем корпусом, и в её взгляде мелькнуло любопытство. — И как, разобрал? — Частично, — признался Валентин, разворачивая свиток и показывая ей поля, исписанные его мелким, старательным почерком. — Но там столько слов, которых я не знаю. Я пытался угадывать по контексту, но это как читать на чужом языке, который ты только начал учить. Я понял, что это про основание Алвасете, но почти все детали ускользают. Он провёл пальцем по одной из строк, хмурясь. Белая кожа его пальцев скользнула по пергаменту, и на мгновение он замер — слова на бумаге казались ему камнями, которые нужно перевернуть, чтобы найти под ними смысл. — Вот здесь, например. Я понял, что речь про замок, но какое-то слово мне незнакомо, и оно меняет всё. Инес наклонилась, вглядываясь в строку, и уголки её губ чуть дрогнули. — Torre del vent (Башня ветра). Старое название западной башни. Сейчас её никто так не называет, но в хрониках она упоминается. — Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. — Ну что, теперь смысл прояснился? Валентин перечитал строку, и его лицо осветилось пониманием. — Да. Там говорится, что Башня ветра была построена первой. — Вот видишь, — сказала Инес. — Иногда достаточно одного слова. Но сегодня мы займёмся другим. Она снова взяла книгу, раскрыла её на заложенной странице и, найдя нужное место, чуть развернула её к Валентину. — Ты знаешь, что здесь дети учатся языку не по учебникам? — спросила она. — Они слушают песни, стихи, считалки. Это остаётся в памяти лучше, чем правила. А то, что ты читаешь — хронику про Башню ветра — оставь на вечер. В ней слишком много сложных слов, от них голова пухнет. Валентин посмотрел на неё с любопытством. Он уже знал этот её тон — когда она собиралась научить его чему-то важному, но подавала это как игру. — Ты хочешь научить меня песенке? — спросил он, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Хочу, — ответила она, и в её глазах мелькнула та особенная искра, которую он уже научился узнавать. — Про зверей, которые танцуют вокруг дерева. Волк, лис и заяц. Там много повторений — запомнишь легко. И она научит тебя важным вещам. — Каким? — спросил он, чуть подаваясь вперёд. Край стола коснулся его груди, и он почувствовал, как дерево — прохладное, гладкое — давит на рёбра. — Называть зверей, — ответила Инес, и в её голосе послышалась та особая, чуть насмешливая нотка, которую он уже знал, — и понимать, что мир не всегда серьёзный. Иногда волк и заяц танцуют вместе. Она откашлялась, выпрямилась и начала говорить медленно, ритмично, почти напевно, чуть покачивая головой в такт: — Ai vist lo lop, lo rainard, la lèbre (Я видел волка, лиса и зайца). Валентин повторил, чувствуя, как язык заплетается на незнакомых звуках. Они были твёрже, чем талигойские, — не текли, а падали, как камешки в воду. Он чувствовал, как вибрирует гортань, как воздух проходит через сжатые зубы, рождая звуки, которые ещё вчера были ему чужды. — Ai vist lo lop, lo rainard, la lèbre (Я видел волка, лиса и зайца). — Медленнее, — сказала Инес, чуть прищурившись. — Rainard — не «рэйнэрд», а «райнар». Ударение на второй слог. Попробуй ещё раз. Валентин попробовал. Лучше. Он чувствовал, как язык начинает привыкать к этим звукам, как они перестают быть чужими. — Lop (волк), rainard (лис), lèbre (заяц), — объяснила она. — Запомнил? Он кивнул, повторяя про себя — lop, rainard, lèbre. Инес продолжила: — Ai vist lo lop, lo rainard, la lèbre dançar (Я видел волка, лиса и зайца, танцующих). Валентин повторил. Сначала медленно, неуверенно, потом быстрее. Он слышал, как слова начинают ложиться в ритм — почти танец, как будто они сами просились на язык. — Хорошо, — сказала Инес, и в её голосе мелькнуло одобрение. — Теперь припев: Totei tres fasián lo torn de l'aubre (Все трое обходили вокруг дерева). — Что значит? — спросил Валентин. — «Все трое обходили вокруг дерева». Totei tres — все трое. Lo torn — круг. L'aubre — дерево. Валентин повторил. Слова ложились на язык с неожиданной лёгкостью — он чувствовал их тяжесть и воздушность одновременно, как будто они уже были ему знакомы, хотя он слышал их впервые. Инес заставила его повторить всю песню несколько раз — сначала по строкам, потом целиком, потом снова. Она следила за произношением, за ударениями, иногда останавливала и заставляла повторять снова. Валентин не сдавался — он чувствовал, как язык начинает подчиняться ему, как слова перестают быть чужими, становятся его. В какой-то момент, когда он уже почти не сбивался и слова лились сами собой, дверь библиотеки приоткрылась. Рокэ стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. В его руках был бокал с водой — он только что поднялся из кабинета, и солнечный свет падал на его лицо, делая его почти прозрачным. Он не говорил ничего, просто стоял и смотрел на них — на Инес, которая дирижировала ритмом, чуть покачивая головой, и на Валентина, который повторял за ней, хмурясь и улыбаясь одновременно. Но Валентин чувствовал его взгляд. Он чувствовал, как он скользит по его шее, по тому месту, где бьётся жилка под кожей, по его губам, которые всё ещё шевелились, повторяя незнакомые слова. Этот взгляд был тяжёлым, горячим — он касался кожи, как пальцы, и Валентину вдруг стало трудно дышать. Инес, не оборачиваясь, сказала: — Pòs pas intrar? (Не можешь войти?) — Vòli pas vos destorbar. Èri tant concentrats (Я не хочу вам мешать. Вы так сосредоточены), — ответил Рокэ, и его голос был мягким, почти ленивым. Он шагнул в комнату, и солнечный свет скользнул по его плечу, высвечивая золотые искры в его волосах. Он не сразу приблизился к столу. Сначала он остановился у книжного шкафа, провёл пальцем по корешку, словно проверяя, на месте ли он. Но Валентин видел: он не смотрит на книги. Он смотрит на него. В тени, под ресницами, его глаза блестели — тёмные, внимательные, голодные. И только потом Рокэ подошёл к ним, встал за спиной у Валентина и положил руку на его плечо. Жест был простым, почти привычным — но пальцы легли не так, как обычно. Они легли плотно, уверенно, сжимая плечо так, что Валентин почувствовал каждый палец отдельно, их тепло, их тяжесть. Большой палец скользнул по ключице, чуть задержался на выступающей косточке — и этот жест был слишком интимным для библиотеки, слишком откровенным для того, чтобы его могла не заметить Инес. Валентин замер. Воздух в груди стал гуще. Он чувствовал, как его дыхание сбивается, как его сердце начинает биться чаще — и это не от страха, нет. Это от ожидания, от того, что этот пальце жег его через ткань, оставляя след, который будет гореть ещё долго после того, как рука уйдёт. — Ты поёшь, — сказал Рокэ, и в его голосе слышалась та особенная, тёплая нотка, которая появлялась у него, когда он был по-настоящему удивлён. Но под ней была и другая — низкая, хрипловатая, та, которую Валентин слышал только ночью, когда они оставались одни. — Инес сказала, что это самый быстрый способ, — ответил Валентин, и его голос вышел чуть хриплее, чем он хотел. Он чувствовал, как его щёки заливаются краской — от солнца, от слов, от руки, которая всё ещё лежала на его плече. Рокэ усмехнулся и сжал его плечо — чуть крепче, чем требовалось. Его пальцы впились в ткань рубашки, и Валентин почувствовал, как они чуть сместились, коснувшись кожи на шее. Там, где пульс бился сильнее всего. Рокэ на мгновение задержался — и это мгновение было намеренным. Он посмотрел на Инес, и в его взгляде мелькнуло что-то новое — что-то, чего Валентин не мог прочитать. — Я не знал, что ты помнишь эту песню, — сказал он, и в его голосе послышалось удивление. Инес чуть приподняла бровь, её лицо оставалось спокойным, но в уголках губ затаилась улыбка. — Я помню всё, — ответила она. — Просто не всегда хочу показывать. Рокэ смотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то далёкое. На мгновение его рука замерла на плече Валентина, и он ушёл в себя — туда, где, наверное, жила эта песня. — Мне её пела нянька, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я тогда был совсем маленьким. Не помню ни её лица, ни голоса, но почему-то помню, как она пела это под утро, когда я не мог уснуть. Волк, лис и заяц. Все трое обходили вокруг дерева. Инес не отвела взгляда. Она смотрела на брата, и её лицо стало мягче — той редкой, почти неуловимой мягкостью, которую Валентин видел у неё только когда она думала, что никто не смотрит. — У нас была одна нянька, — сказала она. — Старая, с седыми волосами, всегда пахла мятой. Она умерла, когда мне было десять. Я и не знала, что ты её помнишь. — Я не помню её, — ответил Рокэ, и его голос был ровным, но Валентин чувствовал, как его пальцы чуть дрогнули на его плече. — Я помню только песню. Они замолчали на мгновение. Тишина в библиотеке была тёплой, она не давила — просто лежала между ними, как одеяло, под которым можно было спрятаться от всего остального мира. Но Валентин чувствовал, как его тело всё ещё помнит прикосновение Рокэ — там, на плече, на шее. Как его кожа горит под тканью рубашки. Наконец Рокэ усмехнулся и посмотрел на Валентина. В его глазах уже не было той далёкой задумчивости — он снова был здесь, с ними. И его взгляд стал острее, тяжелее, он скользнул по губам Валентина и задержался там на мгновение. — Ну давай, — сказал он, и его голос был чуть ниже, чем раньше. — Покажи, чему научился. Валентин глубоко вздохнул. Он чувствовал, как ладонь Рокэ всё ещё лежит на его плече, и теперь каждый палец казался отдельным источником тепла. Он закрыл глаза на мгновение, собираясь, и затем заговорил — медленно, но уже увереннее, чем в первый раз: — Ai vist lo lop, lo rainard, la lèbre... Ai vist lo lop, lo rainard, la lèbre dançar... Totei tres fasián lo torn de l'aubre... Он запнулся на мгновение, чувствуя, как его голос чуть дрогнул на слове tres, но затем продолжил, чувствуя, как Рокэ дышит ему в затылок — горячо, ровно, почти в такт его словам: — ...Totei tres fasián lo torn de l'aubre... Ai vist lo lop, lo rainard, la lèbre dançar... (Я видел волка, лиса и зайца... Я видел волка, лиса и зайца, танцующих... Все трое обходили вокруг дерева...) Инес слушала не перебивая. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула тёплая искра. Когда он закончил, она выдержала паузу, словно давая времени осесть, а затем кивнула. — У тебя хорошее произношение, — сказала она. — Если продолжать в том же духе, через месяц ты сможешь петь её на рынке, и никто не догадается, что ты не кэнэллиец. — Я даже могу попросить тебя спеть её на празднике, — добавил Рокэ, и в его голосе слышалась лёгкая усмешка. — Это будет развлечение для всей Алвасете. Валентин усмехнулся, чувствуя, как его щёки снова заливаются краской. Он повернул голову, чтобы посмотреть на Рокэ, и их взгляды встретились — близко, слишком близко. — Ты просто хочешь посмеяться надо мной, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. Рокэ наклонился чуть ближе, и теперь его губы были в нескольких дюймах от его уха. — Никогда, — ответил он, и его голос был низким, хрипловатым — тем самым, от которого у Валентина подгибались колени. — Я хочу гордиться тобой. И у меня это неплохо получается. Он наклонился, и его губы коснулись мочки уха Валентина — не просто так, а с нажимом, с обещанием. Это длилось всего мгновение, но Валентин почувствовал, как жар разливается по его шее, по груди, опускается куда-то в живот. Он сжал пальцы в кулак под столом, чтобы не выдать, как его тело отозвалось на этот жест. Инес поднялась из-за стола, закрывая книгу. Она не смотрела на них, но Валентин был уверен — она всё видела. И улыбалась в уголок губ. — На сегодня хватит, — сказала она. — Завтра продолжим. А ты, — она посмотрела на Рокэ с той особенной, чуть насмешливой искрой, — не мешай ему учиться. Он должен запомнить песню до завтра. Рокэ усмехнулся и поднял руки в примирительном жесте. Его рука соскользнула с плеча Валентина, и он почувствовал, как холодный воздух коснулся кожи, которая горела от его прикосновения. — Обещаю. Инес вышла из библиотеки, и её шаги затихли в коридоре. Они остались вдвоём. Рокэ не сел на её место — он обошёл стол и остановился перед Валентином, загораживая ему солнце. Он взял его руку в свою — переплёл пальцы, сжал, отпустил, снова сжал, словно проверяя, что он настоящий. — Ты сегодня хорошо поработал, — сказал он, и голос его был тише, чем обычно. — Я видел, как ты стараешься. — Его большой палец провёл по запястью Валентина, касаясь пульса. — И я слышал, как ты произносишь слова. Твои губы двигались, когда ты пел. Я не мог оторвать взгляд. Валентин смотрел на их переплетённые пальцы, и внутри него росло что-то жаркое — не слова, не мысли, а просто ощущение, что он здесь, что его видят, что его хотят. — Я хочу говорить на твоём языке, — ответил он, и его голос дрогнул. — Я хочу понимать всё, что ты говоришь. Даже когда вы с Инес перебрасываетесь фразами за обедом, я чувствую, что упускаю что-то важное. Не потому, что вы скрываете, а потому что я не слышу. Рокэ сжал его руку, и его пальцы были тёплыми, сухими, надёжными. — Ты уже понимаешь, — сказал он. — Больше, чем думаешь. Ты слушаешь не ушами — ты слушаешь здесь. — он коснулся свободной рукой груди Валентина, туда, где билось сердце, и его пальцы задержались на ткани рубашки, чувствуя, как оно бьётся под его ладонью. — И это важнее, чем все слова, которые я знаю. Они стояли так, и ветер с моря играл с занавесками, принося запах соли и свободы. А в комнате было жарко — жарко от солнца, от взглядов, от прикосновений, которые ещё не стали чем-то большим, но уже обещали. Кабинет Рокэ был залит послеполуденным солнцем. Высокие окна выходили на море, и свет, отражаясь от воды, плясал на стенах и потолке, делая комнату почти нереальной — как будто они сидели внутри аквариума, где воздух был прозрачным и тёплым, а тишину нарушал только далёкий шум прибоя. Валентин сидел за большим дубовым столом, разложив перед собой бумаги. Счета из Придды, письма от управляющих, прошения от вассалов — всё это лежало стопками, ожидая его внимания. Рядом с ним стояла тарелка с фруктами — спелые персики, виноград, несколько ломтиков дыни, которые слуга принесла с кухни. Он то и дело отрывал кусочек, не глядя, жуя на ходу, пока читал. Рокэ сидел напротив, разбирая свои бумаги, но время от времени поднимал голову, чтобы взглянуть на него. В такие моменты его взгляд задерживался на Валентине чуть дольше, чем требовалось — на том, как он сосредоточенно хмурит брови, читая отчёт, как он откусывает виноградину, не отрываясь от текста, как его пальцы легко касаются пера. Солнечный свет падал на его лицо, и Рокэ видел, как его ресницы отбрасывают тени на скулы, как он покусывает губу, когда что-то в бумагах вызывает его сомнение. Но сегодня он заметил кое-что ещё. Тарелка с фруктами, которую слуга принесла час назад, была почти пуста. Валентин не брал еду с аппетитом — он брал её словно во сне, пока его глаза читали отчёт. Виноградина за виноградиной, кусок дыни, ещё один персик. Он не смотрел на еду, не наслаждался ею — он просто поглощал её, как делают люди, когда их тело требует чего-то, чего не просит разум. Рокэ замер. Его пальцы остановились на пергаменте, и он перестал читать — теперь он наблюдал. Он видел это раньше. Видел, как руки тянутся к еде без приказа разума, как тело начинает требовать того, о чём ещё не знает голова. Это было знакомо — слишком знакомо, чтобы ошибиться. Но он не позволял себе верить. Не позволял себе называть это вслух, даже в мыслях. Сердце ударило быстрее — не от страха, нет. От тихого, почти запретного знания, которое он прятал за ровным дыханием и спокойным взглядом. Он ничего не сказал. Он не позволил себе даже улыбнуться. Он просто смотрел, запоминая каждое движение, каждое мгновение, когда Валентин брал еду. — Это письмо от управляющего из восточной части Придды, — сказал Валентин, поднимая один из листов. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась лёгкая усталость — они сидели уже почти два часа. — Он пишет, что урожай в этом году хороший, но налоги собрать не удалось — крестьяне жалуются на засуху. Рокэ отложил свои бумаги и, чуть подавшись вперёд, сложил руки на столе. Он смотрел на Валентина с тем особым, внимательным выражением, которое появлялось у него, когда он хотел, чтобы его муж учился. Но под ним было что-то ещё — тихое, почти незаметное волнение, которое он прятал за привычной маской. — И что ты думаешь? — спросил он, и в его голосе не было проверки — только искренний интерес. Валентин помолчал, перечитывая письмо. Рокэ видел, как его губы беззвучно шевелятся, как он перебирает слова, пытаясь уловить смысл между строк. Он откусил кусочек персика, задумчиво жуя, и снова посмотрел в письмо. Сок персика блеснул на его нижней губе, и Рокэ заметил, как Валентин провёл по ней языком, не отрываясь от текста — рассеянно, словно пробуя вкус слов наряду со вкусом фрукта. Рокэ почувствовал, как его пальцы сжались на столе, но не от желания — от того, что каждая мелочь теперь имела значение. — Я думаю, он не говорит всей правды, — сказал Валентин, и его голос был задумчивым. Он положил лист на стол и провёл пальцем по строке, где говорилось о крестьянских жалобах. — В прошлом году урожай был хуже, но налоги собрали. А тут он пишет, что засуха и крестьяне отказываются платить. Но если засуха, почему урожай хороший? Рокэ чуть приподнял бровь, и на его губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. — Ты заметил противоречие. — Да, — ответил Валентин, откусывая ещё один кусочек персика. Он жевал медленно, глядя в окно, словно собирался с мыслями. — И ещё кое-что. Он пишет, что крестьяне недовольны, но не говорит, чем именно. Если бы они просто не могли платить, он бы это сказал. А он говорит про недовольство. Это значит, что есть какая-то другая причина. Он повернулся к Рокэ, и его глаза блеснули в солнечном свете. В них не было неуверенности — только любопытство и желание понять. — Я хочу знать, что ты думаешь, — сказал он, и его голос стал тише. — Ты видишь эти вещи лучше меня. Что бы ты сделал на моём месте? Рокэ откинулся на спинку стула, и его лицо осветилось той особенной, тёплой гордостью, которую он не всегда мог скрыть. Он смотрел на Валентина, и в его глазах мелькнуло что-то — не просто одобрение, а что-то более глубокое. Уважение. — Ты прав, — сказал он. — Управляющий действительно скрывает кое-что — я уже получил письмо из тех земель. Там были беспорядки, и он не справился. Крестьяне взбунтовались из-за нового налога, который он ввёл без моего ведома. Он пытался скрыть это, но я уже отправил туда доверенного человека, чтобы разобраться. Он наклонился вперёд, и его пальцы легли на стол, почти касаясь руки Валентина. Он говорил о делах, но половина его внимания была сосредоточена на том, как Валентин сидит, как его дыхание становится чуть глубже, когда он слушает, как его рука тянется к тарелке снова. — На твоём месте я бы потребовал от него отчёта по каждому налогу за последние три года. И я бы сделал это письменно — чтобы он знал, что ты контролируешь каждую монету, которая проходит через его руки. Если он не предоставит отчёт в течение месяца — ты заменишь его. Не угрожай ему прямо, но дай понять, что у тебя есть рычаги. Вассалы должны знать, что герцог Придды не просто сидит в замке — он видит всё. Валентин слушал, не перебивая. Его глаза следили за пальцами Рокэ, за тем, как они лежат на столе — так близко к его собственной руке. Он чувствовал, как солнечный свет греет его плечи, как запах Рокэ — вино, горячий металл, что-то тёплое и острое — смешивается с запахом пергамента и фруктов. — А если он предоставит отчёт, и там всё будет в порядке? — спросил он, и в его голосе послышалось сомнение. — Что мне тогда делать? Рокэ усмехнулся, и его пальцы на мгновение коснулись руки Валентина — кончиками, едва заметно. Но Валентин почувствовал это прикосновение, как искру. — Тогда ты похвалишь его, — сказал Рокэ, и его голос был мягким. — Но ты оставишь за собой право проверять его снова в любое время. Это не недоверие — это ответственность. Ты должен дать вассалам понять, что Придда не просто герцогство — это твоя земля, твои люди, и ты будешь заботиться о них. Но ты не позволишь никому их грабить. Валентин медленно кивнул. Он взял перо и сделал пометку на полях письма — мелким, аккуратным почерком. Рокэ смотрел, как движется его рука, как пальцы сжимают перо, как он чуть наклоняет голову, чтобы лучше видеть текст. Солнечный свет скользил по его шее, и Рокэ заметил, как бьётся жилка под кожей — ровно, спокойно, но он знал, что его сердце бьётся быстрее. — Я хочу научиться понимать эти вещи, — сказал Валентин, не поднимая головы. — Чтобы ты не делал всё сам. Чтобы я мог быть тебе опорой, а не просто тем, кого нужно защищать. Рокэ протянул руку и коснулся пальцев Валентина через стол. Движение было медленным, почти случайным — но его пальцы легли поверх руки Валентина, и он почувствовал, как тепло разливается по его коже. — Ты уже учишься, — сказал он. — И я вижу это. Каждый день ты становишься сильнее. Ты замечаешь то, чего другие не видят. Ты читаешь между строк. Это дар, Валентин. Не каждый герцог умеет это делать. Валентин поднял голову, и их взгляды встретились. Солнечный свет падал на его лицо, делая его почти прозрачным, и Рокэ видел, как его глаза блестят. — Я хочу быть тем, кем ты сможешь гордиться, — сказал Валентин, и его голос дрогнул. — Ты уже, — ответил Рокэ, и его пальцы сжали руку Валентина. — Поверь мне, ты уже. Они разбирали бумаги ещё около часа. Рокэ показывал ему, как ведутся счета, как распределяются налоги, как решаются споры между вассалами. Валентин слушал внимательно, иногда задавая вопросы. Его голос был ровным, но Рокэ замечал, как его движения становятся чуть медленнее — он начал чаще тянуться к тарелке, брал виноградину за виноградиной, откусывал кусок дыни, не отрываясь от текста. Рокэ смотрел на него, и теперь его взгляд был иным. Он больше не просто любовался — он всматривался. Каждый раз, когда Валентин брал еду, Рокэ замечал это. Каждый кусок, каждая виноградина, каждый глоток воды — всё это складывалось в картину, которую он не решался назвать вслух. Он видел, как Валентин берёт виноградину, как его пальцы сжимают её, как он кладёт её в рот — и делает это снова, и снова, не замечая, что тарелка почти пуста. В этом жесте было что-то новое — что-то, что Рокэ узнавал с каждой секундой. И когда Валентин потянулся за последним куском дыни, Рокэ понял. Он не был уверен. Не мог быть уверен. Но что-то внутри него — старый, глубокий инстинкт — зашевелилось и замерло в ожидании. — Посмотри вот это, — сказал он, и его голос был ровным. — Счёт из южной части. Там должны быть расходы на содержание крепости. Валентин взял лист, но перед тем как начать читать, снова потянулся к тарелке. Рокэ заметил, как его рука замерла на мгновение, когда он понял, что тарелка пуста. Он убрал руку, чуть смутившись, и уставился в отчёт. Рокэ ничего не сказал. Но его взгляд задержался на пустой тарелке дольше, чем требовалось. — Ты сегодня особенно голоден, — заметил он, и его голос был спокойным, без осуждения. Он смотрел на Валентина, и в его взгляде была та особенная, тёплая искра, которая появлялась у него, когда он замечал что-то новое в своём муже — но теперь под этой искрой было что-то ещё. Внимание. Ожидание. Валентин поднял голову, и в его глазах мелькнуло лёгкое замешательство, словно он сам не заметил, что ест уже не первый раз. — Правда? — он посмотрел на тарелку, которая уже была почти пуста. — Наверное, просто устал. Рокэ ничего не сказал. Он смотрел на Валентина, на то, как он сидит напротив, как солнечный свет падает на его лицо, как его пальцы чуть дрожат, когда он держит перо. Он чувствовал его запах — море, полынь, что-то тёплое и сладковатое, что всегда было частью Валентина. Но сегодня в этом запахе было что-то новое — что-то, что Рокэ не мог определить точно, но что заставило его внутренне насторожиться. Запах стал теплее, гуще, почти молочным — тонкое изменение, которое могли заметить только те, кто знал Валентина так, как знал Рокэ. Он не стал ничего говорить. Он просто убрал свои бумаги в сторону и пододвинул тарелку, которую только что опустошил Валентин, поближе к себе, словно собираясь положить туда свои документы — но это был жест, которым он давал понять: я всё вижу. Я всё замечаю. И я готов ждать, пока ты скажешь мне сам. — Прочитай это, — сказал он, протягивая Валентину отчёт о состоянии стен в восточной части. — Я думаю, нам стоит отремонтировать их до зимы. Валентин взял документ, и их пальцы встретились на мгновение. Рокэ не убрал руку сразу — он задержался, давая Валентину почувствовать его тепло, его присутствие. Они работали в тишине, и солнечный свет медленно уходил из комнаты, уступая место вечерней прохладе. Море за окном темнело, и только ветер всё так же играл с занавесками, принося запах соли и свободы. Рокэ сидел напротив, и его мысли вернулись к пустой тарелке, к тому, как жадно Валентин ел, сам этого не замечая. Он не знал наверняка. Но он начал догадываться. Прошло почти две недели с того дня в кабинете. Жизнь в Алвасете текла размеренно, спокойно — Валентин привыкал к этому ритму: утренние уроки с Инес, вечера в кабинете с Рокэ, прогулки по городу, где он уже начинал понимать быструю кэнэллийскую речь. Его тело восстанавливалось после долгой дороги, после страха, после той лихорадочной недели в Олларии, когда он почти не спал и почти не ел. Теперь он ел — и это казалось ему правильным, естественным. Он просто навёрстывал упущенное. Но однажды утром всё изменилось. Валентин проснулся от того, что его желудок резко сжался. Он не понял, что происходит, — просто в груди стало тесно, а во рту появился привкус, которого он не узнавал. Он сел на кровати, чувствуя, как комната плывёт перед глазами. И через мгновение его тело согнулось само собой, выталкивая наружу то, чего там не должно было быть. Он едва успел дотянуться до ночного горшка в углу. Рокэ проснулся от его движений. Он не говорил ничего — просто сел на постели, наблюдая, как Валентин тянется за горшком, как его плечи напрягаются, как он замирает, пережидая спазм. Когда тот закончил и отставил горшок в сторону, Рокэ подошёл к нему, опускаясь на колени рядом. Его рука легла на спину Валентина — широкой ладонью, прижимаясь к хребту, чувствуя, как дрожит его тело. — Тише, — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Тише. Он подал ему стакан с водой — прохладной, с лёгким привкусом мяты, которую заваривали на кухне. Помог вытереть лицо влажной тканью. Валентин сидел неподвижно, давая телу прийти в себя, и Рокэ молчал рядом, не торопя его. — Наверное, что-то съел, — сказал Валентин, когда смог говорить. Его голос был хриплым, чуть дрожащим. — Или устал. Мы засиживаемся допоздна за бумагами. Рокэ ничего не ответил. Он просто положил руку на его затылок, поглаживая большим пальцем у основания черепа — туда, где мышцы были напряжены больше всего. Его лицо оставалось спокойным, но глаза были внимательными. Слишком внимательными. Он не придал этому значения. Наверное, что-то съел. Или устал. В конце концов, они с Рокэ действительно засиживались допоздна — до полуночи, до тех пор, пока свечи не догорали до самого основания. Но на следующее утро повторилось. Рокэ проснулся от того же звука — торопливых шагов босых ног по каменному полу, сбивчивого дыхания. Он снова молчал, наблюдая, как Валентин тянется за горшком, как его тело сотрясают спазмы, как он замирает с закрытыми глазами, пережидая очередную волну тошноты. Когда тот закончил, Рокэ снова подошёл к нему, опускаясь на корточки рядом. Его рука легла на спину Валентина, и он чувствовал, как его тело ещё дрожит, как плечи напряжены, как он сжимает край горшка, словно тот мог удержать его на месте. — Это уже не первый раз, — сказал он, и в его голосе не было вопроса — только констатация факта. — Ты что-то чувствуешь? Головокружение? Боль? Валентин покачал головой. Его дыхание было поверхностным. — Не знаю, — сказал он. — Я просто чувствую себя странно. Рокэ протянул руку и поправил прядь волос, прилипшую к его влажному лбу. Затем взял ткань, намочил её и провёл по его лицу, стирая испарину. Он не говорил ничего, но его глаза были внимательными. Он смотрел не на лицо Валентина — он смотрел на его тело. На то, как оно сжимается, как оно защищается, как оно меняется. Через несколько дней за ужином Валентин почувствовал, что не может находиться в столовой. Стол был накрыт, как всегда: суп с зеленью, мясо в медовом соусе, свежий хлеб, вино. Обычно он ел с аппетитом, но сегодня запахи смешались в его носу в один тяжёлый, густой ком, который поднимался к горлу и мешал дышать. Особенно вино — даже лёгкое, фруктовое «Девичья слеза», которую он так любил, ударила в нос терпкой сладостью, и его желудок сжался. Он поставил бокал на стол. Медленно, стараясь не привлекать внимания. Но Рокэ заметил. Он всегда замечал. — Ты не пьёшь? — спросил он, и его голос был ровным, но в нём слышалось тихое внимание. — Не хочется сегодня, — ответил Валентин, чувствуя, как его горло сжимается. — Наверное, просто устал. Он сидел за столом, но чувствовал, как его тело напрягается, как воздух в комнате становится слишком плотным. Смех Антонии, голос Инес, звон посуды — всё это било по нервам, и он не понимал почему. Вчера он был спокоен. Сегодня — нет. Сегодня он хотел только одного: уйти в тишину, в их с Рокэ спальню, где никто не смотрит, где можно спрятаться в тени занавесей и слушать только море. — Я, пожалуй, пойду, — сказал он, поднимаясь. — Голова болит. Он чувствовал, что это звучит неловко, что все смотрят на него — Антония, Инес, Рокэ. Но он не мог оставаться здесь ни мгновения дольше. Он взял со стола тонкую книжечку в кожаном переплёте — сборник кэнэллийских песен, который Инес дала ему вчера со словами: «Полистай перед сном, это легко, там слова уже знакомые». — и вышел из столовой, чувствуя, как его шаги эхом отдаются в коридоре. Он не видел, как Рокэ сделал движение, чтобы встать, но Антония остановила его. — Оставь его, — сказала она, и её голос был тихим, но твёрдым. — Я позабочусь о нём. Рокэ замер на мгновение, глядя на дверь, за которой скрылся Валентин. Его пальцы сжались на ножке бокала, и он с трудом заставил себя расслабиться. — Я не хочу оставлять его одного, — сказал он, и в его голосе слышалось беспокойство, которое он редко позволял себе показывать. — Ты не оставляешь его одного, — ответила Антония, и её голос стал мягче. — Я пойду. Со мной тоже такое бывало. Дай мне минуту. Она поднялась, и её платье тихо шелестело, пока она выходила из столовой. Рокэ остался сидеть, глядя в свою тарелку. Инес молчала, но её глаза следили за братом, и в них было понимание. Антония нашла Валентина в спальне. Он сидел на кровати, держа книгу в руках, но не читал — просто смотрел в одну точку, на стену, где играли тени от свечей. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, и он выглядел таким молодым, таким уставшим, что у Антонии сжалось сердце. Она не стала ничего говорить — просто поставила на столик рядом с ним поднос. Там был чай — травяной, с мятой и лимоном, который она попросила заварить на кухне. И тарелка с печеньем — не сладким, а простым, слоёным, с солью и зеленью. Она знала, что на ранних сроках омег тянет на солёное. Она сама через это проходила. — Я принесла тебе чай, — сказала она, садясь на край кровати. Её голос был мягким, почти материнским. — Выпей. Это успокоит живот. Валентин поднял на неё глаза. В них была растерянность и благодарность. — Спасибо, — сказал он тихо, беря чашку в руки. Тёплый пар поднимался к его лицу, пахло мятой и лимоном, и этот запах был чистым, ясным — он не давил, не вызывал тошноты. Он просто был. Валентин сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается по его телу. — Я не знаю, что со мной, — сказал он, и его голос дрогнул. — Вчера я всё ел, всё пил. А сегодня… — Сегодня твоё тело говорит тебе что-то, — перебила Антония, и её голос был спокойным, ровным. — Ты должен его слушать. Со мной тоже такое бывало. Иногда тело знает то, чего голова ещё не поняла. Валентин удивлённо поднял на неё глаза. Она улыбнулась — мягко, с той особенной теплотой, которая появлялась у неё, когда она была по-настоящему счастлива. — Если тебе не хочется есть — не ешь. Если хочется пить чай — пей. Если хочется плакать — плачь. Я, когда ждала Аду-Марину, могла разрыдаться от того, что подол платья испачкался. Мой муж тогда не знал, куда бежать. Валентин смотрел на неё, и его глаза становились влажными. Он не знал, почему она говорит это именно сейчас, почему её слова находят в нём тот отклик, который он не мог объяснить. Но внутри него что-то дрогнуло — и слёзы потекли по его щекам, тихо, без всхлипов, просто вода, которая выходила из него вместе с напряжением. Антония ничего не говорила. Она просто села рядом и положила руку на его плечо — не сжимая, а просто держа, давая знать, что она здесь. — Ты должна быть сильным, — сказала она, и её голос был тихим. — Но иногда быть сильным — значит позволить себе быть слабым. Хотя бы на мгновение. Валентин кивнул, не вытирая слёз. Он просто сидел, чувствуя, как её рука согревает его плечо, как тёплый чай разливается внутри него, как его тело начинает успокаиваться. — Я не знаю, что со мной, — повторил он, и его голос был почти неслышным. — Но я чувствую себя странно. Я плачу от того, что не могу объяснить. Я смотрю на море, и мне хочется плакать. Я слышу, как Инес поёт, и мне хочется плакать. Это… это не я. Я не такой. Антония молчала, и её рука продолжала лежать на его плече. — Ты просто становишься собой, — сказала она наконец. — Тем, кем ты должен быть. Просто подожди. Всё придёт. Они сидели в тишине, и Валентин чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как слёзы высыхают на его щеках. Он взял печенье с тарелки — простое, солёное, хрустящее — и надкусил. Вкус был чистым, ясным, и он не вызывал тошноты. Это было хорошо. Антония не стала ничего говорить. Она просто сидела рядом, пока он пил чай, пока его лицо не перестало быть бледным. Когда Валентин наконец поднял на неё глаза, в них была благодарность, которую он не мог выразить словами. — Спасибо, — сказал он тихо. — Ты моя семья, — ответила Антония, и её голос был простым, как будто она говорила о погоде. — Я всегда буду рядом. Валентин проснулся рано, когда утренний туман ещё висел над морем, и солнце только начинало просыпаться за горизонтом. Он чувствовал себя лучше — тело было тихим, не требовало еды, не бунтовало против запахов. Он хотел пойти в конюшню. В конюшне пахло сеном, лошадьми и кожей. Этот запах был чистым и настоящим, он не давил на его чувства — он успокаивал. Коршун стоял в своей стойле, тихо постукивая копытом о каменный пол, и его тёмные глаза следили за каждым движением Валентина. Старый конь, который прошёл с ним войну, который был под ним, когда он бежал из Олларии, когда он прятался от врагов, когда он впервые увидел море, которое привело его к Рокэ. Валентин подошёл к нему, положил руку на тёплую морду, и Коршун вздохнул — протяжно, как будто выдыхал всё напряжение, которое носил в себе. Он прижался головой к его груди, и Валентин почувствовал, как его тёплое дыхание касается его кожи. Конь был тихим, спокойным. Он всегда был спокоен с Валентином. Но сегодня он не просто дышал — он прислушивался. Его уши двигались, ловя что-то, чего Валентин не мог слышать. Он поднял голову, и его нос коснулся живота Валентина — там, где мягкая ткань рубашки прилегала к телу. Коршун замер на мгновение, втягивая воздух, и Валентин почувствовал, как его сердце забилось быстрее. — Что ты делаешь? — спросил он тихо, поглаживая коня по чёлке. — Что ты чувствуешь? Коршун не ответил. Он просто стоял, прижавшись носом к его животу, и его глаза были закрыты. Валентин нахмурился. Это было странно. Коршун никогда так не делал. Он был старым воином, он знал, что такое верность, но он никогда не показывал её так по-собачьи. Он не ластился. Он просто был рядом. А теперь он стоял, прижавшись к его животу, и Валентин чувствовал, как его тёплое дыхание касается его тела. Орион — молодой конь, подаренный Рокэ, — ждал его в соседней стойле. Он был красив: тёмная шерсть, чёрные глаза, тонкие ноги. Бешеный, дерзкий, как его хозяин. Валентин подошёл к нему с опаской — Орион не всегда был доброжелателен. Он мог укусить, если ему что-то не нравилось. Но сегодня он был тихим. Он тоже прижался носом к животу Валентина — и замер. Валентин стоял неподвижно, чувствуя, как два тёплых дыхания касаются его тела. Коршун и Орион — две разные жизни, два разных мира, которые встретились в нём. Один — старый воин, верный и спокойный. Другой — подарок Рокэ, знак того, что он принадлежит этому месту, этой новой жизни. Они стояли так, и Валентин чувствовал, как его глаза снова становятся влажными. Он попытался сесть в седло — просто чтобы проверить, как чувствует себя Орион, как он слушается. Но конь не дал ему этого сделать. Орион шагнул в сторону, уводя бок от его ноги, и его уши прижались к голове. Валентин попробовал снова — и снова конь ушёл. Он не был агрессивным — он просто не позволял. — Что ты делаешь? — спросил Валентин, и в его голосе была растерянность. — Я хочу просто проверить, как ты… Но Орион стоял неподвижно, и его глаза смотрели на Валентина с той тихой, спокойной мудростью, которую Валентин не мог объяснить. Он не хотел, чтобы Валентин сидел на нём. Он хотел, чтобы он стоял рядом. Он хотел, чтобы он был на земле. Валентин опустил руки и вздохнул. Он не мог заставить коня сделать то, чего он не хотел. Это было бесполезно. Он просто стоял между ними, чувствуя, как их дыхание касается его тела, и думал о том, что он не понимает, что происходит. Когда он вернулся в замок, он не рассказал никому о том, что случилось в конюшне. Он просто пошёл в спальню, сел на кровать и взял в руки книгу — но не читал. Он думал о том, как Коршун и Орион прижимались к его животу, как они слушали что-то, чего он не мог услышать. Он не знал, что это значит. Но что-то внутри него — то самое, что менялось каждый день — говорило ему, что это важно. Той же ночью Валентин проснулся от того, что его грудь саднила. Сначала он не понял, что это — просто тупая, тянущая боль, которая шла от сосков и разливалась по всей груди. Он пошевелился, и ткань ночной рубашки скользнула по коже — и он зашипел сквозь зубы. Было больно. Не остро, а тупо, как будто кто-то приложил к груди горячий камень и оставил его там. Он приподнялся на локтях, чувствуя, как его тело напрягается. Спать было невозможно — каждое движение отдавалось болью. Он провёл пальцами по груди, и даже это лёгкое прикосновение заставило его поморщиться. Соски были твёрдыми, набухшими, и ткань рубашки терла их, как наждак. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Его дыхание было поверхностным, и он смотрел в темноту, чувствуя, как его тело горит. Рокэ не спал. Он лежал рядом, и его глаза были открыты, хотя Валентин не видел этого в темноте. Он слышал, как изменилось дыхание Валентина, как он замер, как его тело напряглось. И он чувствовал его запах. Запах Валентина изменился. Он стал теплее, гуще, почти молочным. Это было тонкое изменение, почти незаметное — но Рокэ чувствовал его. Он не мог объяснить, что это, но внутри него поднималось странное, почти тревожное чувство. Знакомое. Древнее. То, что он не решался назвать вслух, даже в мыслях. Он не стал ничего говорить. Он просто придвинулся ближе, и его рука легла на грудь Валентина — осторожно, через ткань рубашки. Он почувствовал, как та напряглась под его ладонью, как Валентин замер. — Что случилось? — спросил он шёпотом. Валентин молчал. Его дыхание было прерывистым. — Болит, — сказал он наконец, и его голос был почти неслышным. — Грудь болит. Я не знаю, почему. Рокэ не убрал руку. Он чувствовал, как его ладонь лежит на груди Валентина, как его тело дрожит под его пальцами. Он знал, что это значит. Он видел это раньше, но он не говорил. — Тише, — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Я здесь. Валентин лежал неподвижно, чувствуя, как его тело постепенно успокаивается под рукой Рокэ. Боль не уходила, но становилась терпимее, потому что он знал, что он рядом. Они лежали в тишине, и Рокэ чувствовал, как его пальцы осторожно гладят грудь Валентина — не надавливая, а просто касаясь, согревая, успокаивая. Валентин выдохнул — медленно, дрожаще, и его тело начало расслабляться. — Это проходит, — сказал Рокэ, и его голос был уверенным. — Это просто тело привыкает. — Откуда ты знаешь? — спросил Валентин, и его голос был хриплым. Рокэ не ответил. Он просто обнял его крепче, прижимая к себе, и Валентин чувствовал его тепло, его дыхание, его уверенность. — Я просто знаю, — сказал он наконец, и его голос был тихим. — Я знаю больше, чем говорю. На следующее утро Валентин снова проснулся от тошноты. Он сидел у горшка, чувствуя, как его тело сотрясает, и слышал, как за спиной раздаются шаги. Рокэ подошёл и опустился на колени рядом, его рука легла на спину Валентина. — Тише, — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Я здесь. Он держал его волосы, когда того тошнило, — отводил их с лица, убирал со лба, чтобы они не мешали. Валентин слышал, как его голос успокаивает его, как он говорит что-то тихое, ровное, почти бессмысленное — просто чтобы он знал, что он рядом. Когда всё закончилось, Рокэ взял ткань, намочил её и провёл по его лицу, стирая испарину. Он убрал волосы с его плеч и притянул его к себе, обнимая — крепко, надёжно, так, чтобы Валентин чувствовал его сердце через ткань рубашки. Они сидели в тишине, и Валентин чувствовал, как его тело постепенно успокаивается. Рокэ молчал, но его рука лежала на спине Валентина, и он чувствовал, как она согревает его. — Ты знаешь, что это может быть, — сказал Рокэ, и его голос был тихим, почти неслышным. — Ты уже думала об этом. Валентин замер. Он знал. Он знал с самого первого утра, когда его тело начало меняться, когда еда, которую он любил, стала чужой, когда запахи, которые он раньше не замечал, начали бить в нос. Но он боялся произнести это вслух. Боялся, что если скажет, то это окажется правдой. Или — ещё страшнее — что это окажется неправдой. — Я не знаю, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я не могу знать наверняка. — Можешь, — сказал Рокэ, и его голос стал твёрже. — Ты чувствуешь это, так же как и я. Сегодня в конюшне… — он замолчал, подбирая слова. — Орион не дал тебе сесть в седло. Коршун прижался к твоему животу. Они чувствуют то, что ты ещё не осознала. Валентин поднял голову, и его глаза встретились с глазами Рокэ. В них не было сомнения — только тихая, тёплая уверенность. — Ты видел? — спросил он, и его голос был почти неслышным. — Я всегда смотрю на тебя, — ответил Рокэ, и его голос был мягким, как шёпот. — Я вижу всё. Каждое движение, каждый взгляд. Я не говорю этого, но я вижу. Валентин сжал его руку, и его пальцы дрожали. — Я боюсь, — сказал он наконец, и его голос был почти неслышным. — Я боюсь, что если я поверю в это, а это окажется неправдой… — Тогда мы просто узнаем, что это было что-то другое, — сказал Рокэ, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Но если это правда… я хочу знать это. Я хочу быть рядом. Валентин прижался к нему, чувствуя, как его сердце бьётся где-то в груди. Запах Рокэ — вино, горячий металл, гранат — окутывал его, успокаивал, давал силы. Он чувствовал, как его тело постепенно перестаёт дрожать. — Тогда завтра, — сказал он тихо. — Завтра я позову лекаря. Рокэ не ответил. Он просто прижал его крепче, и Валентин почувствовал, как его пальцы сжались на его плече — не больно, а твёрдо, обещая, что он будет рядом. Лекарь пришёл на следующее утро. Валентин сидел на краю кровати, чувствуя, как его руки дрожат, и смотрел в окно. Море за ним было спокойным — почти зеркальным, и солнечный свет играл на его поверхности, делая его золотистым и невесомым. Рядом стоял Рокэ, и его рука лежала на плече Валентина, сжимая его с той особенной, тёплой уверенностью. Валентин чувствовал, как его пальцы слегка сжимаются и разжимаются на ткани его рубашки — нервный жест, который Рокэ позволял себе только когда волновался. Лекарь был старым, очень старым — седые волосы падали на плечи, лицо было изрезано морщинами, но глаза смотрели ясно и тепло. Он говорил с густым кэнэллийским акцентом, протягивая гласные и смягчая согласные. — Ну-ну, чего дрожишь? — сказал он, ставя на столик свой потёртый саквояж. — Я не кусаюсь. Меня в Кэнэллоа все знают, я уж полсотни лет людей на свет появляться помогаю. Лягте на спину, мой хороший. Я посмотрю. Валентин лёг, чувствуя, как его руки сжимают край простыни. Лекарь начал осмотр — осторожно, но уверенно, его пальцы ощупывали живот через ткань рубашки, чуть приподнимали её, слушали, смотрели. — Дышите глубоко, — сказал он. — Вот так. Хорошо. Когда началось? — Две недели назад, — сказал Валентин. — Тошнота по утрам. Потом я перестал хотеть вина. И запахи — рыба, мясо — всё стало тяжелым. Лекарь понимающе кивнул. — А когда была последняя течка, герцог? — спросил он, и его голос стал чуть тише. Валентин замер. Его лицо вспыхнуло. — Два месяца назад, — сказал он тихо. — Или чуть больше. Я не считал точно. Рокэ чуть сжал его плечо. Лекарь кивнул, и в его глазах мелькнула тёплая искра. — Два месяца, — повторил он. — Ну-ну. Первый месяц ничего не чувствуешь, а на второй — раз! — и пошло. Так у всех бывает. Вкус во рту есть? Кисловатый? Валентин удивлённо посмотрел на него. — Да. Откуда вы знаете? — Всё я знаю, — усмехнулся лекарь. — Ну-ка, дайте руку. Он взял запястье Валентина в свои старые пальцы, закрыл глаза, слушая пульс, и чуть покачивал головой. — Пульс ровный, полный, — сказал он, открывая глаза. — Такой бывает у тех, кто носит. — Он отпустил руку и хлопнул Валентина по колену — легко, по-отечески. — Вставайте, герцог. Всё хорошо. Ребёнок здоров. К осени ждите. Валентин замер. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и светлые одновременно. Он чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле, как его руки начинают дрожать. Он не мог говорить. Не мог дышать. Он просто смотрел в потолок, чувствуя, как его глаза наполняются слезами. Рокэ не сказал ни слова. Он опустился на колени рядом с кроватью и взял руку Валентина в свои — переплёл пальцы, сжал, прижал к своим губам. Его глаза были влажными. — Ты слышал? — сказал Рокэ, и его голос был хриплым. — Ты слышал? Валентин кивнул, чувствуя, как слёзы текут по его щекам. — У нас будет ребёнок, — сказал он, и его голос был тихим, почти удивлённым. — Да, — ответил Рокэ, и его голос дрогнул. — У нас будет ребёнок. Лекарь стоял в стороне, улыбаясь в усы. Он убрал инструменты в саквояж и направился к двери, но на пороге обернулся. — Герцог, — сказал он, обращаясь к Рокэ, — берегите его. Он сейчас как стеклянный. Всё чувствует в сто раз сильнее. Это не навсегда — это тело готовится. Он кивнул и вышел, тихо прикрыв дверь. Они остались вдвоём. Солнечный свет медленно поднимался выше, заливая комнату золотом. Море за окном дышало спокойно, и ветер приносил запах соли и свободы. А Валентин смотрел на Рокэ и чувствовал, как его сердце наполняется чем-то новым — чем-то, что он не мог назвать, но что знало его тело.