Помни его, любя меня

Хлад — это когда воздух становится плотным и тяжёлым, а дыхание превращается в пар. Хлад приходит не с ветром и не с морозом — он приходит изнутри, из тех мест, где живёт память. Хлад не спрашивает разрешения — он окутывает, проникает под кожу, останавливает кровь в жилах. Хлад благоволит тем, кто помнит, но готов отпустить. Первые два месяца после того, как лекарь подтвердил беременность, стали для Валентина временем привыкания. Его тело менялось медленно, но неумолимо: живот округлялся, кожа становилась чувствительнее, движения — осторожнее. Он ощущал, как внутри него растёт новая жизнь, и это было странное, почти нереальное чувство — будто он носил под сердцем нечто, что меняло всё вокруг. Привыкать приходилось не только к телу. Запахи, которые раньше он почти не замечал, теперь били в ноздри с такой силой, что кружилась голова. Аромат цветов в саду, который он всегда любил, стал слишком сладким, почти приторным; запах моря, который он так полюбил в Кэнэллоа, теперь казался резким, солёным, почти невыносимым. Желудок сжимался от запаха жареного мяса, доносившегося с кухни, и ему приходилось выходить из комнаты, чтобы не задохнуться. Даже запах Рокэ — его любимый, тёплый, с нотками вина, металла и граната, — стал вдруг слишком сильным, слишком навязчивым. Валентин ловил себя на том, что отворачивается, когда Рокэ подходит слишком близко, а потом чувствует себя виноватым и смотрит на него с такой мольбой, что Рокэ только качает головой и мягко улыбается. — Ты сейчас как дикая кошка, — говорил он, и в его голосе слышалась та особенная, тёплая усмешка, которую Валентин знал так хорошо. — То бежишь от меня, то снова ищешь. — Я не хочу, чтобы ты обижался, — отвечал Валентин, и его голос дрожал. — Я просто... я не могу. — Я и не обижаюсь, — говорил Рокэ. — Я просто жду, пока ты снова захочешь, чтобы я был рядом. Рокэ заметил все эти изменения быстро. Он убрал из спальни все цветы, велел слугам не готовить мясо, пока Валентин не привыкнет к новым запахам. Он приносил ему воду, когда тот просыпался от тошноты, и сидел рядом, пока дыхание не выравнивалось. Иногда он просто садился на пол у кровати и клал голову на край, глядя на Валентина снизу вверх, и в его глазах была такая нежность, что Валентин чувствовал, как его сердце наполняется теплом. Вкусовые предпочтения тоже изменились. Валентин, который раньше любил солёное и острое, теперь хотел только сладкого. Он просыпался ночью с желанием съесть винограда или кусок дыни, и Рокэ, который, казалось, не спал вовсе, вставал и приносил ему то, что он хотел. Иногда он сидел рядом и смотрел, как Валентин ест, и в его глазах была такая нежность, что Валентин чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. — Ты смешной, — говорил Рокэ, когда Валентин, не дождавшись, пока слуги принесут фрукты, пытался сам встать с кровати. — Сиди. Я принесу. — Я не хочу, чтобы ты всё время приносил мне еду, — отвечал Валентин, и его голос был капризным, почти детским. — Я не ребёнок. — Я знаю, — говорил Рокэ, и в его голосе слышалась та особая, тёплая усмешка. — Но ты носишь под сердцем моего ребёнка. И если я могу облегчить твою жизнь, я сделаю это. Валентин чувствовал, как его тело становится более эмоциональным. Он плакал от счастья, когда Рокэ приносил ему виноград. Он плакал от страха, когда думал о том, что малыш может родиться раньше срока. Он плакал от усталости, когда его тело отказывалось слушаться. И Рокэ был рядом всегда — он утешал его, гладил по голове, прижимал к себе и шептал слова, которые успокаивали его. Однажды вечером, когда Валентин плакал от того, что не мог найти удобную позу для сна, Рокэ сел рядом с ним на кровати и взял его за руку. Его пальцы были тёплыми и сухими, и он чувствовал, как они сжимают его руку с той особенной, успокаивающей уверенностью. — Тише, — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Всё хорошо. — Я не могу уснуть, — сказал Валентин, и его голос дрожал. — Я чувствую себя таким... таким неуклюжим. Я даже не могу лечь так, чтобы мне было удобно. Я переворачиваюсь, и мне кажется, что я раздавлю его. Я чувствую себя как кит, которого выбросило на берег. Рокэ усмехнулся, и его пальцы сжали руку Валентина. В его глазах мелькнула та особенная, тёплая искра, которая появлялась у него, когда он хотел пошутить, но не знал, как это сделать мягко. — Ты не неуклюжий, — сказал он, и в его голосе слышалась лёгкая усмешка. — Ты просто... величественный. Как корабль, который входит в порт. Или как гора, которая несёт в себе жизнь. Может быть, я должен называть тебя «моя гора»? Валентин посмотрел на него, и его глаза наполнились слезами. Он знал, что Рокэ шутит, но его тело было таким чувствительным, что он не мог сдержать обиду. — Ты смеёшься надо мной, — сказал он, и его голос дрогнул. — Ты думаешь, что я смешной. Что я неуклюжий и смешной. Рокэ замер на мгновение, и его лицо стало мягче. Он притянул Валентина к себе, обнимая его, и его рука скользнула по его спине, касаясь его с той особенной, успокаивающей нежностью. — Я не смеюсь, — сказал он, и его голос был тёплым, почти шёпотом. — Я просто хочу, чтобы ты улыбнулся. Ты слишком много плачешь в последнее время. Я знаю, что это трудно. Я знаю, что твоё тело меняется, и что ты чувствуешь себя неловко. Но я хочу, чтобы ты знал: я вижу тебя, вижу, как ты стараешься. И я горжусь тобой. Валентин хотел возразить, но слова застревали в горле. Он чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как его тело постепенно успокаивается. Он прижался к Рокэ, и тот обнял him, укрывая одеялом. — Я хочу ещё винограда, — сказал он, и его голос был тихим, почти капризным. — И сладких ушек, которые печёт Антония. Только те, которые с мёдом. Рокэ усмехнулся, и его рука скользнула по спине Валентина. — Я принесу, — сказал он. — Только пообещай, что ты не будешь плакать, пока я буду идти. А то я не вынесу, если ты заплачешь, когда я буду стоять на лестнице, и слуги подумают, что я тебя обижаю. Валентин поднял голову и посмотрел на него. В его глазах ещё блестели слёзы, но он улыбнулся. — Я постараюсь, — сказал он, и его голос был мягким, почти неслышным. — Но я не обещаю. Рокэ поцеловал его в лоб и встал, направляясь к двери. Через несколько минут он вернулся с тарелкой винограда и сладкими ушками, которые Антония пекла только для Валентина. Он поставил тарелку на столик у кровати и протянул Валентину кубок со сладким виноградным соком. Кубок был тяжёлым, серебряным, и на его поверхности выступили капли воды, стекающие по гладкому металлу. — Пей, — сказал он, и в его голосе слышалась улыбка. — Это лучше, чем вино. Валентин взял кубок и сделал глоток. Сок был сладким и тёплым, и он чувствовал, как его тело становится спокойнее. Он взял виноградину и положил её в рот, чувствуя, как сладость тает на языке. — Спасибо, — сказал он, и его голос был мягким, почти неслышным. Рокэ сел рядом и смотрел на него, как он ест. В его глазах была та особенная, тёплая нежность, которая появлялась у него только в такие моменты. Он протянул руку и коснулся его живота, чувствуя, как внутри него бьётся жизнь. — Ты счастлив? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом. Валентин посмотрел на him, чувствуя, как его сердце наполняется теплом. — Да, — сказал он, и его голос дрогнул. — Даже когда я плачу, я счастлив. Потому что ты рядом.

***

Прошло ещё время. Округлившийся живот Валентина уже нельзя было скрыть — на четвёртом-пятом месяце он казался больше, чем он ожидал. Он смотрел на своё отражение и видел, как его тело меняется быстрее и сильнее, чем он предполагал. Он был худым от природы, и даже небольшая округлость выглядела на нём заметно, но сейчас его живот казался почти как у тех, кого он видел на более поздних сроках. Он уже не мог носить брюки — пояс давил, оставляя красные следы на коже, и он перешёл на свободные платья, которые Антония перешила для него. Но даже в них он чувствовал себя неловко, чувствуя, как ткань обтягивает его изменившееся тело. Он стоял перед высоким зеркалом в их спальне, и его пальцы сжимали край платья, которое он только что снял. Он смотрел на себя — на своё отражение, которое смотрело на него из серебряной глубины. И не узнавал его. Лицо стало мягче, скулы потеряли остроту, под глазами появилась припухлость. Кожа на животе была натянутой, почти блестящей. Соски потемнели, стали более чувствительными. Он видел, как его тело меняется, как оно готовится к тому, чтобы выносить и родить. Но больше всего его пугало то, что он был слишком большим. Слишком рано. Он провёл пальцами по натянутой коже — осторожно, словно трогая что-то хрупкое. Но внутри поднимались стыд и тревога. Он помнил своё тело — стройное, гибкое, почти мальчишеское, с острыми ключицами и тонкими запястьями. Оно исчезло, и на его месте было что-то другое. Что-то мягкое, округлое, чужое. И это что-то было слишком большим. Слишком тяжёлым. Он чувствовал, как его тело становится грузным, неповоротливым, как он не может двигаться так же легко, как раньше. Ноги тяжелели к вечеру, отекали, когда он слишком долго стоял. Он постоянно ел — тело требовало, и он не мог отказать. И от этого лицо становилось круглее, бёдра шире. Ему казалось, что он теряет себя. Он отошёл от зеркала и потянулся к рубашке, но не успел её надеть. В отражении мелькнуло движение. Валентин поднял глаза и увидел Рокэ — тот стоял в дверях, прислонившись к косяку. Лунный свет падал на его лицо, и он выглядел уставшим, но его глаза были внимательными, тёплыми. Он смотрел на Валентина — обнажённого, растерянного, застывшего с рубашкой в руках. Валентин замер. Его пальцы сжали ткань, и он почувствовал, как краска заливает щёки. — Я не мог уснуть, — сказал он, и голос дрожал. Рокэ ничего не ответил. Он вошёл в комнату, и его шаги были тихими, почти неслышными. Он остановился за спиной Валентина, и их взгляды встретились в зеркале. Рокэ смотрел на его отражение — на его лицо, на округлившийся живот, на руки, которые всё ещё сжимали рубашку. Он медленно опустил ладони на плечи Валентина, и его пальцы коснулись его кожи — тёплые, уверенные. Валентин вздрогнул от этого прикосновения. — Не прячься от меня, — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. Он обнял его со спины, прижимая к себе, и его руки легли на его живот — бережно, почти невесомо, и Валентин почувствовал, как его тепло разливается по коже. Рокэ медленно провёл пальцами, касаясь её с той нежностью, которую нельзя было подделать. Он чувствовал, как пальцы альфы скользят по животу, очерчивая его форму, касаясь тонких серебристых линий — растяжек, которые разбегались по бокам. Валентин смотрел в зеркало и видел их — Рокэ стоял за ним, обнимал. Он видел, как Рокэ целует его шею, как его губы касаются его плеча, и внутри поднималась волна тепла. — Ты стал таким большим, — прошептал Рокэ, и его голос был мягким, почти воркующим. — Я чувствую, как он растёт. Валентин чувствовал, как его дыхание становится прерывистым. Он смотрел в зеркало и видел, как Рокэ смотрит на него — не на его тело, а в его глаза. — Я люблю тебя, — прошептал Рокэ, и его голос дрожал от нежности. — Каждую твою растяжку. Каждый твой шрам. Каждый дюйм твоего тела. Валентин не мог говорить. Он просто смотрел в зеркало и чувствовал, как его глаза наполняются слезами. Рокэ целовал его шею, его плечи, и его руки скользили по его телу — по животу, по груди, по бёдрам. Валентин чувствовал, как его тело отзывается на каждое прикосновение, как внутри поднимается жар. Он повернул голову, и их губы встретились. Поцелуй был медленным, глубоким — не жадным, а тёплым, обещающим. Рокэ целовал его так, будто хотел запомнить вкус его губ. Его руки сжимались на его бёдрах, притягивая его ближе, и Валентин чувствовал, как его тело горит от желания. Он хотел большего. Он хотел чувствовать его внутри себя. Рокэ отстранился первым. Это было едва заметное движение — он чуть отодвинулся, оставляя между ними прохладу. Его руки всё ещё лежали на бёдрах Валентина, но уже не сжимали, а просто держали. Валентин почувствовал это сразу — как тепло уходит, как воздух становится холоднее там, где только что были его ладони. Он открыл глаза и посмотрел на Рокэ в отражении. Тот дышал тяжело, его глаза были тёмными, почти чёрными в лунном свете. Валентин видел его желание — оно было написано на его лице, в том, как напряжены его челюсти, как сжаты губы. Он хотел его. Он тоже хотел. Но он отстранился. Валентин почувствовал, как внутри поднимается обида. Ему хотелось плакать, но он сдержался и только сжал зубы, чувствуя, как его тело дрожит от напряжения. — Завтра важный приём, — сказал Рокэ, и его голос был хриплым, чуть сдавленным. — Тебе нужно поспать. Валентин не ответил. Он смотрел на него в зеркале, и его пальцы сжимались на его руках, не давая ему отойти. — Я не хочу спать, — сказал он, и его голос дрожал, но в нём слышалась сталь. — Я хочу тебя. Он попытался повернуться к нему, прижаться ближе, но Рокэ мягко, но настойчиво удержал его на месте. Валентин почувствовал, как слёзы подступают к глазам. Он не хотел плакать, не хотел показывать, как сильно это его задевает, но его тело не слушалось. — Почему? — спросил он, и его голос дрогнул. — Ты постоянно отстраняешься от меня. Ты перестал меня хотеть? Рокэ замер на мгновение, и его руки сжались на его плечах омеги, притягивая его ближе. Он прижался к нему, и Валентин чувствовал, как его дыхание касается его шеи, горячее и прерывистое. Но альфа только поцеловал его в щеку, и его губы были тёплыми и мягкими. — Завтра важный день, — повторил он, и его голос стал мягче. — Ты должен отдохнуть. Пожалуйста, mon amor. Для меня. Валентин чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как его тело постепенно успокаивается. Он не хотел уступать, но слова Рокэ проникали сквозь его обиду, смягчая её. — Ты прав, — сказал он наконец, и его голос был сонным, почти неслышным. — Завтра важный день. Он прижался к Рокэ, чувствуя, как его руки обнимают его, как он укрывает его одеялом. Он поцеловал его в висок, и его губы были тёплыми и мягкими. — Спи, — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Я буду рядом. Валентин закрыл глаза, чувствуя, как его тело постепенно расслабляется. Он слышал, как Рокэ дышит рядом, как его сердце бьётся в груди. — Скажи мне что-нибудь, — прошептал он, и его голос был сонным, почти неслышным. — Что-нибудь, что я смогу запомнить до утра. Рокэ помолчал, и его рука легла на его плечо, согревая, успокаивая. Валентин закрыл глаза, чувствуя, как его тело становится тяжёлым, как его дыхание становится ровнее. Он слышал, как Рокэ дышит рядом, как его сердце бьётся в груди. Он чувствовал, как его рука лежит на его плече, согревая, успокаивая. Он не знал, сколько времени прошло. Он знал только, что он был в безопасности. И что он был любим. Ночь в Алвасете была тёплой и влажной, как дыхание моря, которое доносилось через открытое окно. Ветер играл с занавесками, и лунный свет просачивался сквозь них, ложась на пол серебристыми полосами, на камни, на тяжёлое дерево кровати, на лица спящих и неспящих. Валентин лежал на боку, лицом к стене, и его дыхание было ровным, но глаза были открыты. Он не спал. Он не мог уснуть — мысли кружились в его голове, липкие и колючие, как морская пена, которая оседает на коже после купания и сохнет, стягивая её. Он всё ещё чувствовал прикосновения Рокэ на своей коже — там, где его пальцы скользили по его животу, где его губы касались его шеи. Но после этого — отстранение. Холод. Слова, которые звучали как забота, но на вкус были как отказ. «Завтра важный приём». Валентин сжал ткань одеяла в кулаке, чувствуя, как его пальцы впиваются в неё. Он был благодарен Рокэ за его нежность, за его терпение, за то, как он заботился о нём. Но в глубине души он чувствовал себя отвергнутым. Как будто Рокэ больше не хотел его. Как будто его тело — это тяжёлый, неповоротливый груз, который нужно терпеть, но не любить. Он закрыл глаза, пытаясь прогнать эти мысли. Но они возвращались, снова и снова, как прилив, который не слушается ветра. Рокэ лежал рядом, и Валентин чувствовал его дыхание — ровное, спокойное. Он не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, и его мысли тоже были далеко. Он чувствовал напряжение в теле Валентина, слышал, как он дышит — слишком ровно, слишком старательно. Рокэ повернулся на бок, и его рука легла на плечо Валентина, осторожно касаясь его. — Ты не спишь, — сказал он, и это был не вопрос. Голос был мягким, почти шёпотом, и Валентин почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Нет, — ответил Валентин, и его голос был хриплым, почти неслышным. Он всё ещё лежал лицом к стене, и его пальцы сжимали ткань одеяла. — Что случилось? — спросил Рокэ, и его голос стал мягче. Валентин помолчал, собираясь с мыслями. Он чувствовал, как его дыхание становится прерывистым, как его глаза наполняются слезами. — Я чувствую себя отвергнутым, — сказал он наконец, и его голос дрожал. — Ты отстраняешься от меня. Ты прикасаешься ко мне, но ты не хочешь меня. Ты говоришь, что заботишься обо мне, но я чувствую, что я тебе больше не нужен. Что я просто ноша и я тебя тягочу. Рокэ замер на мгновение, и его рука сжалась на плече Валентина. — Валентин, — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Ты думаешь, что я не хочу тебя? Валентин промолчал. Его плечи дрожали, и он чувствовал, как его тело начинает трястись от сдерживаемых слёз. Рокэ осторожно повернул его к себе, и Валентин встретился с ним взглядом. Лунный свет падал на лицо Рокэ, делая его черты более мягкими, почти нереальными. Его глаза смотрели на Валентина с той смесью нежности и боли, которая заставляла сердце сжиматься. — Mon amor, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Ты думаешь, я не хочу тебя? Ты думаешь, я не помню, как ты пахнешь, когда я прикасаюсь к тебе? Как твоё тело выгибается под моими руками, когда я вхожу в тебя? Валентин смотрел на him, чувствуя, как его дыхание становится прерывистым. Слова Рокэ проникали в его сердце, смягчая обиду, которая разъедала его изнутри. — Я хочу тебя больше, чем когда-либо, — прошептал Рокэ, и его голос был хриплым от желания. — Но я боюсь, что мои руки будут слишком грубыми. Что я сделаю тебе больно, даже не заметив этого. Ты носишь под сердцем нашу жизнь, и я не могу рисковать. Я не могу причинить тебе боль. Валентин чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как его пальцы перестают дрожать. Он смотрел на Рокэ, и его сердце наполнялось теплом. — Ты не сделаешь мне больно, — сказал он, и его голос был твёрдым, почти требовательным. — Ты всегда был нежным со мной. Ты всегда был осторожным. Я не разобьюсь, Рокэ. Я не стеклянный. Рокэ смотрел на него долгую минуту, и в его глазах мелькнула та особенная, тёплая искра. Он не говорил ничего, но его рука скользнула по его телу, касаясь его с той особенной, почти благоговейной нежностью. — Тогда позволь мне любить тебя, — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Позволь мне показать тебе, как сильно я хочу тебя. Валентин кивнул, чувствуя, как его тело расслабляется, как его дыхание становится прерывистым. Рокэ медленно перевернул его на бок, и его рука легла на его живот, касаясь его с той особенной, почти благоговейной нежностью. — Я сделаю всё медленно, — сказал он, и его голос был мягким, почти неслышным. — Очень медленно. И если я сделаю что-то не так, ты скажешь мне. — Скажу, — ответил Валентин, и его голос дрожал от желания. Валентин лежал на боку, и Рокэ придвинулся к нему, обнимая его со спины. Его рука скользнула под его голову, поддерживая её, и он чувствовал, как его пальцы касаются его волос, перебирая их, успокаивая. Другая рука легла на его живот, и он чувствовал, как его ладонь согревает его кожу, как его пальцы касаются его живота с той особенной, почти благоговейной нежностью. — T'aimi tant, — прошептал Рокэ, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Fòrça, fòrça tant. («Я так люблю тебя. Очень, очень сильно».) Валентин чувствовал, как его тело отзывается на каждое прикосновение. Он чувствовал, как его кожа горит там, где касаются его пальцы. Он чувствовал, как его дыхание становится прерывистым, как его сердце бьётся в груди, как его тело сжимается в предвкушении. Рокэ целовал его плечи, его шею, и его губы были тёплыми и влажными. Он чувствовал, как они скользят по его коже, оставляя влажные следы, которые остывают на воздухе, заставляя его дрожать. Его пальцы скользили по его телу, касаясь его рёбер, его бёдер, его живота, и Валентин чувствовал, как внутри поднимается волна жара, которая заставляет его стонать. — Медленно, — прошептал он, и его голос дрожал от желания. — Пожалуйста, медленно... — Я буду медленно, — ответил Рокэ, и его голос был хриплым. — Я буду очень медленно. Он целовал его спину, спускаясь ниже, и его губы касались его кожи, оставляя на ней влажные дорожки. Валентин чувствовал, как его тело горит от желания, как его пальцы сжимают простыню, как он пытается сдержать стоны, которые рвутся наружу. Рокэ приподнял его ногу, и его рука скользнула между его бёдер, касаясь его с той особенной, почти благоговейной нежностью. Омега чувствовал, как его пальцы скользят внутри него, как они двигаются медленно, осторожно, касаясь тех мест, которые заставляли его стонать. Он чувствовал, как его тело сжимается вокруг них, как внутри поднимается волна жара, которая заставляет его дрожать. — Пожалуйста, — прошептал он, и его голос дрожал от желания. — Пожалуйста, Рокэ... Рокэ медленно вошёл в него, и Валентин застонал, чувствуя, как его тело отзывается на это движение. Он чувствовал, как его тело сжимается вокруг Рокэ, притягивая его глубже, и внутри поднималась волна жара, которая заставляла его дрожать. — T'aimi tant, — прошептал Рокэ, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Fòrça, fòrça tant. («Я так люблю тебя. Очень, очень сильно».) Он двигался медленно, осторожно, и его рука всё ещё лежала на его животе, касаясь его с той особенной, почти благоговейной нежностью. Валентин чувствовал, как его тело отзывается на каждое движение, как внутри поднимается волна жара, которая заставляет его стонать. Валентин чувствовал, как его тело сжимается вокруг Рокэ, как внутри поднимается волна жара, которая заставляет его дрожать. Он чувствовал, как его ладони скользят по простыни, как его дыхание становится прерывистым, как его тело становится более чувствительным, более живым. Он кончил с криком, чувствуя, как его тело содрогается, как внутри разливается волна жара, которая заставляет его дрожать. Рокэ вошёл глубоко, его дыхание сорвалось, и он кончил внутри него, наполняя его собой. Они лежали в тишине, тяжело дыша, и Валентин чувствовал, как его тело дрожит, как его сердце бьётся в груди. Рокэ обнимал его, и его пальцы гладили его живот, успокаивая, согревая. — Ты в порядке? — спросил он, и его голос был мягким, почти шёпотом. Валентин прижался к нему, чувствуя, как его тепло разливается по его телу. — Да, — сказал он, и его голос был сонным, почти неслышным. — Да... Лучше всех. Рокэ поцеловал его в висок, и его губы были тёплыми и мягкими. — Тогда спи, — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Я буду рядом. Валентин закрыл глаза, чувствуя, как его тело становится тяжёлым, как его дыхание становится ровнее. Он слышал, как Рокэ дышит рядом, и внутри разливалось тепло, которое было сильнее страха. Он не знал, сколько времени прошло. Он знал только, что он был в безопасности. И что он был любим.

***

Когда срок отсчитал шестой месяц, в гости приехала Ангелика. Приезд эреи Придд был довольно неожиданным, письмо обогнало ее всего на день. Валентин встретил её у ворот замка. Он стоял, слегка опершись на руку Рокэ, который держал его за талию с той особенной, почти привычной осторожностью. Солнечный свет падал на его лицо, и он щурился, глядя на дорогу, где показался экипаж. Ветер играл с его волосами, которые отросли почти до лопаток — мягкими волнами спадая на плечи, выгоревшие на солнце до тёплого, медово-рыжего оттенка с золотистыми прядями. На его скулах и переносице рассыпались веснушки, и они делали его лицо моложе, почти мальчишеским, несмотря на округлившиеся черты. Живот его уже нельзя было скрыть — он был большим, округлым, и даже свободное платье, которое Антония перешила для него, обтягивало его, подчёркивая новую форму его тела. Он стоял, слегка опираясь на руку Рокэ, и его движения были медленными, осторожными — он уже привык к этой тяжести, к этому новому равновесию, которое требовало от него больше внимания, чем раньше. Когда экипаж остановился, Ангелика вышла первой. Она замерла на мгновение, глядя на сына, и её лицо дрогнуло. Он изменился — не просто стал больше, не просто округлился. Он стал другим. Его взгляд стал мягче, спокойнее, и в нём появилась та особая, глубокая уверенность, которая появляется у тех, кто носит под сердцем новую жизнь. Он стоял, опираясь на Рокэ, и его рука лежала на животе — не пряча его, а поддерживая, словно он уже научился принимать это тело, которое росло и менялось вместе с ним. — Мама, — сказал Валентин, и его голос дрогнул. Она шагнула к нему и обняла его — осторожно, почти невесомо, касаясь его живота с той особенной нежностью, которая появляется у матери, когда она чувствует под руками жизнь своего внука. Она чувствовала, как под её пальцами бьётся новая жизнь, и внутри поднималось что-то тёплое, почти болезненное. Валентин прижался к ней, и его руки сжались на её плечах. Он чувствовал, как её запах — сухие травы, старое дерево, дом — окутывает его, и его глаза наполнились слезами. Он не пытался их сдерживать. Они потекли по его щекам, горячие и солёные, и он не вытирал их. — Я так скучал, — сказал он, и его голос был хриплым от слёз. — Я так рад, что ты здесь. Ангелика почувствовала, как её сердце сжалось. Она видела его слёзы, и внутри неё поднималась тревога, смешанная с нежностью. Она обняла его крепче, и её рука легла на его затылок, успокаивая. — Тише, — сказала она, и её голос был мягким, почти шёпотом. — Тише, мой хороший. Я здесь. Я никуда не уйду. Рокэ, стоявший рядом, заметил, как Валентин плачет, и его лицо на мгновение стало напряжённым. Он шагнул ближе, и его рука сжала талию Валентина чуть крепче, успокаивая. — Всё в порядке? — спросил он, и в его голосе слышалась та особая, сдержанная тревога, которая появлялась у него, когда он не знал, как помочь. Валентин поднял голову и посмотрел на него. Его глаза были влажными, но на губах появилась улыбка. Он покачал головой, чувствуя, как его дыхание становится ровнее. — Всё хорошо, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я просто рад. Я скучал по ней, Рокэ. По-настоящему скучал. Он вытер слёзы тыльной стороной ладони, и его улыбка стала шире. — Я просто рад, что она здесь, — повторил он, и его голос был мягче. Рокэ посмотрел на него, и его лицо стало мягче. Он убрал руку с его талии, но его взгляд всё ещё был тёплым. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе слышалась та особая, успокаивающая уверенность. — Тогда я оставлю вас. Он кивнул Ангелике и ушёл в замок, оставляя их вдвоём у ворот. Ангелика смотрела на Валентина, и внутри неё поднималась странная смесь горького и тёплого. Он был счастлив — она видела это по тому, как его глаза светились, по тому, как он улыбался, даже не замечая этого. Его рука всё ещё лежала на животе, и он поглаживал его, словно успокаивая того, кто рос внутри. Она видела, как он изменился — как его тело стало более мягким, более округлым, как его движения стали более осторожными. Но она также видела, как он привык к этому телу, как он принял его, как он научился любить его. — Ты стал таким большим, — сказала она, и её голос был мягким, почти нежным. — И таким счастливым. Валентин улыбнулся, чувствуя, как его сердце наполняется теплом. — Я и есть счастливый, — сказал он, и его голос был мягким, почти неслышным. — Я никогда не думал, что смогу быть таким счастливым. Ангелика смотрела на него, и внутри неё поднималась странная смесь горького и тёплого. Она видела, как он изменился — как его тело стало более мягким, более округлым, как его движения стали более осторожными. Но она также видела, как он привык к этому телу, как он принял его, как он научился любить его. Она взяла его за руку и сжала её, чувствуя, как его пальцы отвечают на её прикосновение. — Пойдём, — сказала она, и её голос был мягким, почти шёпотом. — Расскажешь мне всё. Ночь опустилась на Алвасете тихая и тёплая. Море дышало ровно, и его дыхание доносилось до террасы, где стоял Рокэ. Он опирался на каменные перила, и в его руке был бокал с вином — тёмным, густым, почти чёрным в лунном свете. Он не пил. Он просто держал его, глядя на воду, которая переливалась серебром и казалась живой, дышащей. Ветер был тёплым и влажным, он касался его лица, играл с его волосами, и Рокэ чувствовал, как этот ветер приносит с собой запах соли и свободы — тот самый, который он так любил в Кэнэллоа, тот, который стал для него символом дома. За его спиной раздались шаги — лёгкие, почти неслышные, но он узнал их сразу. Он не обернулся. Он знал, кто это, и позволил ей подойти к нему, встать рядом, глядя на море так же, как и он. В её руке тоже был бокал, но она держала его в ладонях, согревая его своим теплом, словно хотела почувствовать его через стекло. — Вы не спите, — сказала Ангелика, и её голос был мягким, почти шёпотом. — Я думала, что в такой час Вы уже отдыхаете. Но, вижу, море не отпускает Вас так же, как и меня. Рокэ чуть повернул голову, не отрывая взгляда от горизонта. — Я редко сплю, Эрея, — ответил он, и его голос был ровным, но в нём слышалась тягучая усталость. — А сегодня особенно. Море слишком спокойное. Оно словно затаилось перед чем-то. Ангелика повернулась к нему, и в свете луны её лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза были внимательными. Она смотрела на него долгую минуту, словно изучая, а затем перевела взгляд на море. Её пальцы чуть сжались на ножке бокала, и она сделала небольшой глоток, прежде чем заговорить снова. — Я хочу поблагодарить Вас, герцог, — сказала она, и её голос дрогнул. Она говорила медленно, с той особенной, старомодной плавностью, которая выдавала в ней женщину, привыкшую к долгим разговорам за ужином. Она помолчала, собираясь с мыслями, и её пальцы снова сжали бокал. — Я знаю, что мой сын не всегда был счастлив. Жизнь не баловала его — сначала смерть брата, затем его отец, мой муж, и всё то, что он сделал. Валентин долгие годы жил в тени страха. Он не знал, что такое быть свободным. Она перевела дыхание, и её голос стал тише, почти неслышным. — Я, как мать, могла лишь любить его и молиться, чтобы однажды он нашёл своё счастье. И вот теперь, когда я вижу его рядом с Вами, когда я вижу, как он смотрит на Вас, как он улыбается, как его руки лежат на животе, и как он носит под сердцем Вашего ребёнка… Я хочу сказать Вам спасибо. За то, что Вы дали ему всё, чего я не могла ему дать. За то, что Вы помогали его землям, пока он был здесь. За то, что Вы сделали его счастливым. Она замолчала, и её глаза наполнились слезами. Она сделала ещё один глоток вина, пытаясь успокоиться, но её голос всё равно дрожал, когда она заговорила снова. Она поставила бокал на перила, чтобы руки не мешали ей, и повернулась к Рокэ, глядя ему прямо в глаза. — Я знаю, что в Талиге неспокойно. Я слышу разговоры слуг, я вижу, как приходят письма, и как Ваше лицо темнеет, когда Вы их читаете. Я знаю, что скоро может начаться новая война, и я боюсь, что к Вам могут прийти дурные вести. Я боюсь, что однажды Вы встанете на рассвете и уйдёте, оставив его одного с ребёнком в животе. И я не знаю, вернётесь ли Вы. Она снова замолчала, и её рука дрогнула, когда она коснулась перил, словно ища опору. Её голос, когда она заговорила снова, был тихим, почти шёпотом, но в нём слышалась та особенная, материнская твёрдость, которая не позволяла ей отступить. — Пожалуйста, герцог, будьте осторожны. Ради него. Ради Вашего малыша. Ради той жизни, которую Вы строите здесь, в Кэнэллоа. Не позволяйте гордости и долгу увести Вас туда, откуда нет возврата. Она посмотрела на него с той особенной, материнской тревогой, которую нельзя было подделать, и Рокэ почувствовал, как её слова проникают в его сердце, оседая там тяжёлым камнем. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнула благодарность, которую он редко показывал. Он поставил бокал на перила и повернулся к ней, и его голос, когда он заговорил, был мягким, почти неслышным, но в нём слышалась сталь человека, который привык принимать решения и нести за них ответственность. — Спасибо Вам, Эрея, — сказал он. — Спасибо за Ваши слова. За то, что Вы предупредили меня. И за то, что Вы дали мне самое ценное, что у меня есть. Вы правы — в Талиге неспокойно, и я знаю, что скоро мне придётся уйти. Но я хочу, чтобы Вы знали: я сделаю всё, чтобы вернуться. Я не оставлю его одного. Я не оставлю их. Это обещание, и я не нарушаю обещаний. Ангелика улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы. Она смотрела на него, и её лицо стало мягче, почти материнским. — Я знаю, что Вы будете защищать его, герцог. Я знаю, что Вы сделаете всё, чтобы он был в безопасности. И я верю Вам. Но я всё равно прошу Вас: будьте осторожны. Не рискуйте собой слишком сильно. Он не переживёт, если потеряет Вас. И я тоже. Они стояли в тишине, глядя на море, которое дышало ровно и спокойно. Ветер играл с их волосами, и где-то вдалеке слышался шум волн. Ангелика допила своё вино и поставила бокал на перила рядом с его бокалом. Она хотела сказать что-то ещё, но её слова застряли в горле. Она просто коснулась его плеча — лёгким, почти невесомым жестом — и ушла, оставляя его одного у моря. Рокэ остался стоять на террасе. Он смотрел на море, но не видел его. Внутри него поднималась холодная, липкая тревога, которая не давала ему покоя. Он чувствовал, как его счастье — такое близкое, такое реальное — становится хрупким, почти невесомым, как стекло, которое может разбиться от одного неосторожного движения. Слова Ангелики всё ещё звучали у него в ушах, и он знал, что она права. Он знал, что скоро он должен будет уйти. И он не знал, вернётся ли. Он сделал глоток вина и почувствовал, как его руки начинают дрожать. Он поставил бокал на подоконник и вдруг понял, что ему нужно больше. Ему нужно было что-то, что заглушило бы этот голос в его голове, который шептал ему, что он может не вернуться. Он повернулся и пошёл в кабинет, где у него был графин с вином — тёмным, крепким, тем самым, которое он редко пил, но которое всегда держал под рукой. Он вошёл в кабинет. В камине горел огонь — кто-то из слуг зажёг его перед тем, как уйти на ночь, — и его тёплый, живой свет падал на стены, на стол, на графин с вином. Рокэ стоял в этом свете, глядя на огонь, и чувствовал, как его тепло касается его лица, но не может согреть его изнутри. Он налил себе полный бокал и выпил его залпом, чувствуя, как вино обжигает горло, как оно разливается по его телу. Но это тепло не могло согреть ту холодную пустоту, которая разрасталась у него в груди. Он налил себе ещё один бокал и выпил его так же быстро, как первый. Потом ещё один. И ещё один. Он не знал, сколько прошло времени. Он просто сидел на полу у камина, прислонившись спиной к креслу, и держал в руках почти пустой графин. Глаза его были пустыми, он смотрел на огонь, но не видел его. Вино разлилось по его телу тяжёлой, тёплой волной, но она не могла согреть ту холодную пустоту, которая разрасталась у него в груди. Он чувствовал, как его мысли становятся липкими, как они путаются, как он не может удержать их в голове. Слова Ангелики всё ещё звучали у него в ушах, но теперь они смешивались с другими голосами — голосами прошлого, голосами страха, голосами тех, кого он потерял. Он не слышал шагов в коридоре. — Рокэ? — услышал он голос за спиной, но он был далёким, почти нереальным. Он попытался повернуть голову, но она была слишком тяжёлой. Он слышал, как кто-то подходит к нему, как опускается на колени рядом. Он почувствовал, как тёплые руки касаются его плеч, как они пытаются развернуть его к себе. — Рокэ, что случилось? — спросил тот же голос, и в нём слышалась тревога, смешанная с нежностью. Он поднял голову и увидел Валентина — его лицо было бледным, глаза широко раскрытыми. Он смотрел на него с takой смесью боли и любви, что у Рокэ перехватило дыхание. Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой и жалкой. — Валентин, — сказал он, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Ты… ты здесь. Я… я не хотел… чтобы ты видел меня таким. Он попытался встать, но его ноги не слушались. Он снова осел на пол, чувствуя, как его тело становится тяжёлым и неповоротливым. — Я… я боюсь, — сказал он, и его слова были невнятными, почти детскими. — Я боюсь… что я не вернусь. Что я оставлю тебя… одного. Что я никогда не увижу... Я… я не могу… я не могу думать об этом. Я не могу… дышать, когда думаю об этом. Он закрыл глаза, чувствуя, как слёзы текут по его щекам. Он не хотел плакать, но его тело не слушалось. Он чувствовал, как Валентин садится рядом с ним на пол, как его руки обнимают его, притягивая к себе. Он чувствовал, как его голова ложится на его колени, как его пальцы касаются его волос, гладя их, успокаивая. — Тихо, — сказал Валентин, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Тихо, mon amor. Я здесь. Я рядом. Рокэ слышал, как он начинает петь — тихо, почти неслышно, на кэнэллийском. Он узнал эту песню. Ту самую, что пел Валентину тогда, на войне, сидя во мраке на холме, во влажной от травы росе, глядя на него и не зная, понимает ли он слова. Тогда Валентин не понимал — он просто слушал голос, чувствуя его тепло. А теперь он пел её сам. Валентин пел тихо, почти шёпотом: — Qué recèrcas, vent, dins los cèls sens fina? — и голос его дрожал от нежности. — Qué veses, vent, volant sus las ondas? («Что ищешь ты, ветер, в просторах небесных? Что видишь ты, ветер, летя над волнами?») Рокэ закрыл глаза. Слова проникали в его сердце, согревая его изнутри. Он знал их наизусть. Он пел их тогда, и теперь они возвращались к нему, но уже из уст Валентина. Он вспомнил тот холм, ту ночь, ту влажную траву, которая холодила его ладони. Он вспомнил, как смотрел на Валентина, как пел эту песню, надеясь, что тот услышит не слова, а то, что было за ними. Тогда он не знал, понимает ли он. Теперь он знал — он понял. Он понял всё. Валентин продолжал петь, и его голос стал ещё тише: — Totjorn t’esbatre, aucèl invisible, travessant los limits dels mons e del temps. («Извечно резвиться невидимой птицей, пронзая границы миров и времён».) Рокэ почувствовал, как его веки становятся тяжёлыми, как он проваливается в тёплую, спокойную темноту. Он чувствовал, как его тело расслабляется, как его дыхание становится ровным. Он слышал, как Валентин поёт, как его голос окутывает его, как он укачивает его, как ребёнка. Эти слова, которые он когда-то пел ему, теперь возвращались к нему — не как вопрос, а как ответ. Валентин сидел неподвижно, держа Рокэ на коленях. Он чувствовал, как его дыхание становится ровным, как его тело расслабляется. Он продолжал петь тихо, почти неслышно, пока Рокэ не заснул у него на коленях. Он смотрел на него — на его лицо, расслабленное во сне, на его руки, которые всё ещё сжимали его рубашку, и внутри него разливалось что-то тёплое, почти болезненное. Он чувствовал, как его глаза наполняются слезами, но он не плакал. Он просто сидел, обнимая Рокэ, и качал его, как ребёнка, пока тот спал у него на коленях. Валентин помнил тот холм, ту ночь, что решила для них всё. Помнил, как Рокэ пел, глядя на него, и как он слушал, не понимая слов, но чувствуя их тепло. Теперь он понимал каждое слово. И он пел их Рокэ, возвращая ему обещание, которое тот дал ему тогда, сам того не зная. Он не считал минуты, не считал часы, Валентин знал только то, что не мог отпустить альфу. Он сидел, держа его, пока огонь в камине постепенно затухал, и тишина опускалась на комнату. А еще он знал, что завтра они не будут говорить об этом. Завтра Рокэ будет снова сильным, снова уверенным, снова тем, кто держит всё под контролем. Но сейчас, в эту минуту, он был просто уставшим, напуганным мужчиной, который боялся потерять всё. И Валентин был рядом. Он склонился и поцеловал Рокэ в лоб, чувствуя, как его дыхание касается его кожи. Его губы были тёплыми и мягкими, и он чувствовал, как его сердце наполняется теплом. — Спи. Я буду рядом, - как часто Валентин слышал эти слова от мужа? Как часто они его успокаивали, даря равновесие душе? Сейчас они тоже были нужны. Он сидел так, обнимая Рокэ, пока огонь в камине не погас окончательно, и комната не погрузилась в тишину. Валентин не спал. Он просто держал его, чувствуя, как его дыхание становится ровным, как его тело расслабляется.

***

После отъезда Ангелики прошёл ещё месяц. Стояло лето — жаркое, влажное, когда море дышит тяжёлым, солёным воздухом, и даже в замке с открытыми окнами не спасает прохлада. Валентин ощутимо отяжелел. Живот его стал большим, круглым — теперь его уже нельзя было скрыть даже самой свободной одеждой. Он носил лёгкую тунику до колена из тонкого белого льна, которая почти не касалась его натянутой кожи, и поверх — мягкий, распахнутый халат, который он накидывал на плечи, когда выходил из спальни. Ткань струилась при каждом движении, не давя, не стесняя, и он чувствовал себя в этом почти невесомым — несмотря на тяжесть, которая росла внутри него с каждым днём. Он реже выходил из комнаты — только если Рокэ был рядом, если его рука лежала на его пояснице, поддерживая его, направляя каждый шаг. Без Рокэ он боялся спускаться по лестнице, боялся оступиться, упасть, навредить той жизни, которая росла внутри него. Он ходил по дому медленно, опираясь на стены, на перила, на мебель, и каждый шаг требовал от него усилия. Он много спал днём, просыпаясь только к вечеру, когда Рокэ возвращался из кабинета и садился рядом с ним на кровать. Он гладил его по голове, касался его живота, и Валентин чувствовал, как его тело наполняется теплом, которое было сильнее усталости. Иногда Рокэ помогал ему встать, и они вместе выходили в сад — медленно, шаг за шагом, держась за руки. Валентин смотрел на море, чувствуя, как ветер касается его лица, как он играет с его волосами. И в эти моменты он чувствовал себя почти счастливым. Он почти забыл ту ночь, когда нашёл Рокэ пьяным в кабинете. Утром тот ничего не помнил, и они больше к этому не возвращались. Ночь опустилась на Алвасете глубокая и тихая. Валентин спал один — Рокэ подняли по делам. Он слышал сквозь сон, как тот одевался, как его шаги затихли в коридоре, как где-то внизу хлопнула дверь. Он хотел открыть глаза, сказать что-то, но тело было слишком тяжёлым, слишком уставшим, и он просто провалился обратно в темноту. ...А потом он проснулся от холода. Сначала он не понял, что происходит. Просто почувствовал, как его тело содрогается, как воздух вокруг него становится тяжёлым, почти осязаемым, словно комната наполнилась водой. Он открыл глаза и увидел, как его собственное дыхание вырывается изо рта белым паром — плотным, густым, неестественным для летней ночи. Пар не таял сразу, а повисал в воздухе, медленно оседая, словно время в этой комнате текло иначе, тяжелее. Он сел на кровати. Каждое движение давалось с трудом — не только от тяжести живота, но и от странной, липкой слабости, которая разливалась по его телу. Стены были покрыты инеем — тонкой, прозрачной коркой льда, которая оплетала камень причудливыми узорами, холодная, безжизненная, неправильная. Но это было не всё. На инее, поверх него, росла плесень. Чёрная, бархатистая, она ползла по стенам, по деревянной раме окна, по подоконнику, покрывая его липким, влажным налётом, который пах сыростью и смертью. Окно было распахнуто. Шторы колыхались, но не от ветра — от чего-то другого, что двигалось за ними, что дышало в эту комнату из ночи. Они были гнилыми. Ткань, которая ещё вчера была лёгкой и светлой, теперь висела тёмными, влажными лохмотьями, края её почернели, расползались, словно их разъедала какая-то внутренняя гниль. Плесень покрывала её тонким, пушистым слоем, и от неё исходил тот самый запах — сладковатый, приторный, который Валентин помнил с детства, когда заходил в старый, заброшенный сарай у их дома в Придде. Он посмотрел на мебель. Край комода, стоявшего у стены, почернел — дерево темнело прямо на глазах, покрываясь чёрными, влажными пятнами, которые расползались по его поверхности, как живая гниль. Ножка кресла, стоявшего у камина, была покрыта белесой плесенью, которая поднималась к его сиденью, обволакивая его, делая его чужим, неправильным. Даже простыни на кровати — лёгкие, белые, чистые — начали темнеть по краям, словно гниль проникала в них из воздуха, разъедая ткань. Холод был везде. Но вместе с ним шла гниль. Валентин чувствовал, как этот запах заполняет его лёгкие, как он оседает на языке, на нёбе, как он делает воздух плотным и липким. Он чувствовал, как плесень растёт на стенах, как она поднимается к потолку, как она заполняет комнату, как она делает её чужой, неправильной, неживой. И тогда он увидел его. На балконе стоял Джастин. Он стоял на границе между балконом и комнатой, и его босые ноги не переступали порог. Иней и плесень ползли по камню, но останавливались у невидимой черты, словно само пространство комнаты отказывалось принимать его. Его фигура была чёрной на фоне лунного света, который словно боялся касаться его. Он не был прозрачным — он был слишком реальным, слишком плотным для того, кто должен был быть мёртв уже столько лет. Его лицо было бледным, почти синим, как у человека, которого долго держали в холоде. Глаза его были открыты, но в них не было света — только глубокая, бездонная тьма, которая смотрела оттуда, где не должно быть ничего живого. Он не дышал. Валентин смотрел на его грудь и не видел движения. Он стоял неподвижно, и его тело не подчинялось законам живого — ни дыхания, ни пульса, ни дрожи. Только та неправильная, неестественная тишина, которая заполняла собой всё пространство вокруг него. — Здравствуй, брат, — сказал он, и его голос был тихим, почти ласковым, но в нём была та же неправильность, что и во всём остальном. Он звучал не из его горла — он звучал из пустоты, из того места, где Джастин когда-то был жив. Валентин не мог пошевелиться. Его тело не слушалось. Он смотрел на брата, и его сердце билось где-то в горле, тяжело, часто, но он не мог сделать даже вдоха. Его руки сжались на животе, и он чувствовал, как внутри него бьётся жизнь — тёплая, настоящая, живая. Это было единственным, что удерживало его здесь, что не давало ему раствориться в этом холоде, в этой гнили, которая заполняла комнату. Он стоял на пороге, и его босые ноги не переступали невидимую черту. Иней и плесень ползли по камню, но останавливались у границы, словно само пространство комнаты отказывалось принимать его. — Выйди ко мне, — сказал он, и его голос дрожал. — Я так замёрз. Я не могу согреться. Выйди и обними меня. Пожалуйста. Он протянул руки. Его пальцы были тёмными, почерневшими, ногти слоились, покрытые тонкой чёрной коркой, которая медленно поднималась к запястьям. Кожа на его руках была серой, тусклой, с тёмными пятнами, которые напоминали гниль. Валентин видел, как под его ногтями шевелится что-то тёмное — плесень, — и это зрелище было настолько неправильным, настолько отвратительным, что у него перехватило дыхание. Но самое страшное было в другом. Валентин смотрел на его лицо, и он видел, как из его глаз текут слёзы. Чёрные, густые, как дёготь, они оставляли на его щеках влажные, блестящие следы. Они падали на его руки, на его грудь, и там, где они касались его кожи, она начинала темнеть, распадаться, гнить — прямо на глазах, будто слёзы эти были не водой, а чем-то другим, что разъедало плоть изнутри. — Мне так одиноко, — прошептал он, и его голос был хриплым, почти неслышным, но он заполнял всю комнату. — Мне так холодно. Я ждал тебя так долго. Я так хочу обнять тебя. Валентин хотел закричать. Он хотел закрыть глаза, отвернуться, сказать, что это неправда, что это сон, что этого не может быть. Но он не мог. Его тело было тяжёлым, неподвижным, и он чувствовал, как холод проникает в его лёгкие, сжимает их, не давая дышать, а вместе с ним — запах гнили, который заполнял его рот, нос, горло, делая каждый вздох мучительным. Он смотрел на брата — на то, что когда-то было его братом, — и внутри него поднимался тот самый древний, первобытный ужас, который не знает названий, не умеет говорить, а только сжимает горло ледяными пальцами. — Пожалуйста, — прошептал он, и его собственный голос был чужим, почти незнакомым. — Пожалуйста, не сейчас. Я не могу. Я не могу выйти к тебе. У меня будет ребёнок. Я не могу оставить его. Джастин смотрел на него, и на его лице мелькнуло что-то, что могло быть болью. — Ты боишься меня, — сказал он, и его голос был тихим, почти удивлённым. — Ты боишься меня. Он опустил руки, и его плечи дрогнули. Чёрные слёзы всё ещё текли по его щекам, падали на его серую кожу, и Валентин видел, как они оставляют на ней тёмные, влажные следы — следы гнили, которая медленно пожирала его тело. — Я виноват, — сказал Валентин, и его голос дрожал, но он не мог остановиться. — Я виноват, я занял твоё место. Я живу твоей жизнью. Я люблю того, кого любил ты. Он замолчал, чувствуя, как его голос срывается, как слёзы текут по его щекам, горячие, настоящие, живые. Он смотрел на Джастина, на его серое лицо, на его чёрные глаза, и не знал, понимает ли он. Не знал, слышит ли он его. Не знал, есть ли там, за этой пустотой, тот самый Джастин, которого он помнил с детства. — Но я не могу оставить его одного, — продолжал он, и его голос становился громче, хотя каждое слово давалось ему с трудом. — Я не могу оставить Рокэ одного. Он потерял стольких. Он потерял тебя. Он потерял отца, он потерял братьев, он потерял столько, что я не могу сосчитать. И если я уйду сейчас, если я оставлю его одного с ребёнком, которого он даже не увидит, я не смогу простить себе этого. Я не смогу жить с этим. Он чувствовал, как его руки сжимаются на животе, как его тело дрожит от холода, который проникал в него всё глубже. Он смотрел на Джастина, ожидая ответа, ожидая хоть чего-то — жеста, слова, движения. Но Джастин не смотрел на него. Его голова была повёрнута к двери. Он слушал. Снаружи, в коридоре, раздавались голоса. Сначала один — низкий, хриплый, полный тревоги. Голос Рокэ. — Валентин! Валентин, открой дверь! Что происходит? — он колотил в дверь кулаками, и его голос становился всё громче, всё отчаяннее. — Валентин! Слышишь меня? Открой дверь! За ним — другие голоса. Слуги, которых он поднял, которым он кричал, чтобы они помогли. Двое, трое, больше — их шаги гремели в коридоре, их голоса смешивались с голосом Рокэ, и всё это доносилось до комнаты приглушённо, словно через толщу воды. — Дверь заперта, герцог! — крикнул кто-то. — Мы не можем её открыть! — Ломайте! — крикнул Рокэ. — Ломайте дверь! Сейчас же! Валентин слышал, как дерево трещит под ударами, как металл скрипит, но дверь не поддавалась. Иней и плесень ползли из-под неё, покрывая пол в коридоре тонкой, липкой коркой, и слуги отступали, кричали, звали друг друга. Кто-то из них сорвался на крик, кто-то побежал за инструментами, но Рокэ не отступал. Он бил в дверь снова и снова, и его голос был хриплым, почти звериным. — Валентин! — кричал он, и в его голосе слышался страх. — Валентин, не подходи к нему! Слышишь меня? Не подходи! Валентин слышал его. Голос Рокэ проникал сквозь холод, сквозь гниль, сквозь тот липкий, тяжёлый воздух, который заполнял комнату. Он чувствовал, как этот голос касается его, как он согревает его, как он возвращает ему силы. Он приоткрыл глаза и посмотрел на дверь, которая сотрясалась от ударов, и внутри него начало разливаться что-то тёплое. Джастин тоже слышал. Он стоял неподвижно, смотря на дверь, и на его лице медленно появлялась улыбка. Но это была неправильная улыбка — она не поднималась к глазам, не делала его лицо живым, а только растягивала его серые губы в тонкую, влажную линию, обнажая тёмные дёсны и почерневшие зубы. — Рокэ? — сказал он, и его голос был тихим, почти удивлённым. — Он тоже пришёл? Рокэ пришёл ко мне? Он сделал шаг к порогу, но остановился. Он не мог переступить. Он смотрел на Валентина — на его лицо, на его руки, на его живот, на то, как его пальцы сжимаются на нём, защищая, держа. Валентин чувствовал, как холод проникает в его тело всё глубже, как он сковывает его, делая его неподвижным, чужим. — Он пришёл за мной, — сказал Валентин, и его голос был слабым, но твёрдым. — Он пришёл за мной, Джастин. Не за тобой. За мной. Джастин замер. Его улыбка медленно угасала. Его глаза опустились на живот Валентина, на его руки, которые сжимались на нём, защищая, укрывая от холода. Руки Валентина дрожали — не от страха, а от того, что холод проникал под его кожу, сковывал его тело, делал его тяжёлым и неподвижным. Он чувствовал, как иней ползёт по его пальцам, как плесень касается его ступней, как гниль поднимается по ножкам кровати, обволакивая её. Джастин смотрел на его живот, на его руки, и его лицо стало мягче. — Я чувствую, — сказал он, и его голос изменился. Он стал тише, почти благоговейным. — Я чувствую, как здесь бьётся жизнь. Три сердца. Валентин не понял, что это значит. Он смотрел на брата, но его мысли становились липкими, тягучими, как та гниль, что покрывала стены. Он чувствовал, как холод проникает в его лёгкие, сжимает их, не давая дышать, как плесень поднимается по стенах, по кровати, по его телу, делая его чужим, неподвижным, неживым. Его руки всё ещё сжимали живот, но они уже почти не чувствовали его — только тяжесть внутри, которая напоминала ему, что он ещё жив, что внутри него бьётся что-то тёплое и настоящее. Он слышал голос Рокэ, который доносился откуда-то издалека: — ...слышишь меня? Валентин! Но этот голос был далёким, почти нереальным, как шум моря, который доносится из другого мира. Валентин чувствовал, как его тело становится тяжёлым, как его веки закрываются, как он проваливается в тёмную, холодную пустоту. И в этот момент дверь с треском поддалась. Валентин услышал, как она распахивается, как в комнату врывается ветер — tёплый, летний, живой, — как Рокэ влетает внутрь, и его руки хватают Валентина за плечи, притягивая к себе, закрывая его собой от всего того холода и гнили, которые заполняли комнату. — Валентин! — крикнул Рокэ, и его голос был хриплым, срывающимся. — Не закрывай глаза! Слышишь меня? Не смей закрывать глаза! Но Валентин уже терял сознание. Он чувствовал, как его тело становится тяжёлым, как он проваливается в темноту, и сквозь эту темноту он слышал голос Джастина — тихий, почти нежный, который звучал откуда-то из пустоты: — Теперь здесь бьётся четыре сердца. И затем — тишина. Джастин исчез. Не растворился — просто перестал быть там, где стоял мгновение назад. Иней перестал расти, плесень остановилась, гниль замерла на стенах, и воздух стал чище, теплее, живее. Только запах сырости и плесени остался, напоминая о том, что здесь только что было нечто, чего не должно быть в этом мире. Рокэ не смотрел на то, что осталось от комнаты. Он смотрел только на Валентина — на его бледное лицо, на его дрожащие руки, на его живот, который он всё ещё сжимал, даже теряя сознание. Он чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле, как его руки дрожат, когда он подхватывает Валентина на руки, прижимая его к себе. — Лекаря! — крикнул он, и его голос был резким, но не паническим — в нём слышалась та сталь, которая не терпит возражений. — Лекаря в другую спальню! Сейчас же! Рокэ нёс его через коридор, чувствуя, как его тело дрожит в его руках, как его дыхание становится поверхностным, почти неслышным. Он чувствовал, как его пальцы сжимаются на его теле, как он пытается удержать его, как он пытается защитить его от того, что уже произошло. Он встретил первого попавшегося слугу в коридоре — молодого парня с бледным лицом, который застыл, увидев их. Рокэ остановился, и его голос был низким, но твёрдым. — Комната, где мы спали. Всё, что там есть — мебель, вещи, ткани. Сожгите всё. Очистите до камня. Чтобы ни следа не осталось. Понял? Слуга кивнул, и его лицо стало ещё более бледным. Он развернулся и побежал выполнять приказ, а Рокэ пошёл дальше, прижимая к себе бесчувственное тело Валентина. Он нёс его через коридор, и его руки дрожали, когда он открывал дверь в другую спальню. Он положил его на кровать, и его руки сжимались на его плечах, когда он проверял его дыхание. Он чувствовал, как его пальцы касаются его шеи, проверяя пульс, как его глаза скользят по его лицу, ища признаки жизни. Он слышал, как слуги бегают по коридору, как они таскают вещи из той комнаты — тяжёлые, громоздкие, покрытые гнилью и плесенью. Он слышал, как они бросают их в огонь, как пламя трещит, пожирая ткань и дерево, как дым поднимается вверх, смешиваясь с ночным воздухом. Он слышал крики и шёпот, которые разносились по замку. Лекарь пришёл через несколько минут, запыхавшийся, с бледным лицом, и в его глазах был тот самый страх, который Рокэ видел только у людей, которые знали, что такое настоящая угроза. Он не говорил ничего, когда вошёл в комнату. Он просто посмотрел на Рокэ, на его лицо, на его руки, которые всё ещё сжимали плечи Валентина, и всё понял. Он видел, что выносят из той комнаты. Он видел гниль и плесень, которые слуги бросали в огонь. Он знал, что это значит. Он подошёл к кровати и начал осматривать Валентина — проверил пульс, посмотрел на зрачки, прислушался к дыханию. Его лицо было сосредоточенным, но руки, когда он касался Валентина, чуть дрожали. Когда он закончил, он выпрямился и посмотрел на Рокэ. Его голос был тихим, почти шёпотом, но он звучал твёрдо. — Он потерял сознание от страха, герцог, — сказал он, и его слова были простыми, без лишних объяснений. — Он в порядке. Ребёнок в порядке. Ему просто нужен отдых. Рокэ смотрел на него, и его руки всё ещё сжимали плечи Валентина. — Спасибо, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Спасибо... Когда лекарь вышел, Рокэ сел рядом с кроватью и взял руку Валентина в свои, сжимая её, чувствуя, как его пальцы отвечают на его прикосновение. Он смотрел на него, и внутри него разливалось что-то тёплое, почти болезненное. — Я здесь, — прошептал он, и его голос был мягким, почти неслышным. — Я здесь. Я никуда не уйду. Утро пришло серое и влажное — в открытое окно тянуло туманом, который полз с моря, окутывая замок, делая его тихим и призрачным. В спальне было прохладно, но не холодно — тот самый летний холод, который не проникает под кожу, а только освежает, напоминая, что ночь ушла. Валентин открыл глаза и долго смотрел в потолок, не понимая, где он. Комната была другой — не той, в которой он засыпал. Другие стены, другое окно, другой запах. Этот пах деревом и сухими травами — чисто, спокойно, без той липкой сырости, которая въелась в его память. Он повернул голову и увидел Рокэ. Рокэ сидел в кресле рядом с кроватью — не в том, в котором можно было бы откинуться и уснуть, а в жёстком, с прямой спинкой, в котором обычно сидят за столом. Он положил голову на край матраса, и его рука сжимала руку Валентина — не на весу, а опираясь на кровать, словно он боялся отпустить даже во сне. Он, казалось, не спал — он просто сидел, закрыв глаза, и его дыхание было ровным, но слишком глубоким, слишком осторожным. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, а на правой щеке, чуть ниже скулы, виднелась длинная, ещё свежая ссадина — дерево дверной рамы, когда он выламывал её, врезалось ему в лицо. Он выглядел так, будто не спал, а просто ждал, пока Валентин откроет глаза. Одежда на нём была той же, что и прошлой ночью — рубашка, которую он носил в кабинет, измятая, расстёгнутая у ворота, с тёмными пятнами там, где пот проступил сквозь ткань. Его волосы были спутанными, и одна прядь упала на лоб, касаясь брови. Он даже не причесался. Валентин смотрел на него, и внутри него разливалось что-то тёплое, почти болезненное. Он хотел сказать что-то, но его голос не слушался. Он просто сжал руку Рокэ, и тот открыл глаза. Они встретились взглядами. В глазах Рокэ была та смесь облегчения и страха, которую Валентин видел только в самые тяжёлые моменты их жизни. Он приподнялся, и его тело напряглось, словно он боялся, что Валентин исчезнет, если он пошевелится слишком резко. Он сел на край кровати, и его рука легла на щёку Валентина — ладонь была тёплой, но шершавой от усталости, и он касался его кожи так, словно проверял, настоящая ли она. — Ты проснулся, — сказал он, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Ты проснулся. Я уже думал, что ты не откроешь глаза. Валентин смотрел на него, и его глаза наполнились слезами. Он чувствовал, как его тело дрожит, как его руки сжимаются на животе — он всё ещё был здесь, всё ещё тёплый, всё ещё живой. — Я помню холод, — сказал он, и его голос был слабым, почти шёпотом. — Я помню, как ты стучал в дверь. Как ты звал меня. Твой голос пробивался сквозь это всё — сквозь иней, сквозь гниль, сквозь тот запах, который заполнил комнату. Я слышал тебя. Я пытался ответить, но не мог. Рокэ слушал, не перебивая. Его пальцы скользнули по щеке Валентина, касаясь его губ, его подбородка, словно он хотел убедиться, что он дышит, что он говорит, что он здесь. Его глаза были влажными, но он не плакал. — Я слышал твой голос, — сказал Рокэ, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Ты говорил с ним. Я не мог разобрать слов — только звуки, только твой голос, который был слишком тихим, слишком далёким. А дверь не поддавалась. Слуги кричали, что это бесполезно, что дверь заперта изнутри. Но я знал, что ты не запирал её. Я знал, что это не ты. Он замолчал, и его пальцы замерли на губах Валентина. Он смотрел на него, и в его глазах была та глубокая, почти звериная боль, которую он редко показывал. — Я не знаю, как я выломал её, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я просто не мог позволить ему забрать тебя. Я не мог позволить ему забрать вас. Они сидели так долгую минуту, чувствуя, как их дыхание смешивается, как их тела постепенно успокаиваются. Валентин чувствовал, как его руки перестают дрожать, как его сердце бьётся ровнее. — Он сказал, что здесь бьётся три сердца, — сказал он наконец, и его голос дрожал. — Он смотрел на мой живот, когда говорил это. Он почувствовал что-то. Ты... ты думаешь о том же, о чем и я? Рокэ поднял голову и посмотрел на него. Он провёл большим пальцем по скуле Валентина, убирая слезу. В его взгляде было что-то новое — не страх, не тревога, а тихое, глубокое понимание, которое не нуждалось в словах. — Мы узнаем, — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Сейчас я позову лекаря и повитуху. Они осмотрят тебя.

***

Лекарь пришёл через несколько минут, и с ним — повитуха. Молодая женщина, кэнэллийка, с тёплыми глазами и тёмными волосами, которые она прятала под платком. Она вошла в комнату робко, но когда увидела Валентина, её лицо стало мягче. Она говорила на кэнэллийском, с тем особым, певучим акцентом, который Валентин уже начинал понимать. — Bonjorn, senhor, — сказала она, и её голос был тихим, почти нежным. — Vos sentissètz melhor? («Добрый день, господин. Вы чувствуете себя лучше?») Валентин кивнул, чувствуя, как его глаза наполняются слезами. — Ieu… («Я…») — начал он, но голос сорвался. Он перешёл на талигойский, понимая, что его кэнэллийский сейчас слишком слаб для того, чтобы говорить о таких вещах. — Я слышал, что здесь бьётся два сердца. Мне сказали, что здесь два сердца. Это правда? Повитуха смотрела на него, и её лицо стало мягче. Она подошла к кровати и, присев на край, положила свои руки на его живот — осторожно, почти невесомо, словно прикасалась к чему-то священному. Её ладони были тёплыми, и Валентин чувствовал, как они скользят по его коже, ощупывая, изучая, слушая. Она закрыла глаза, и её пальцы двигались медленно, методично, проверяя форму и положение плода, ощущая каждое движение. Затем она достала из складок одежды небольшую деревянную трубку — простую, гладкую, с раструбом на одном конце. Она приложила её к животу Валентина, чуть ниже пупка, и наклонилась, прижимая ухо к другому концу. Валентин видел, как её лицо сосредоточилось, как брови чуть сдвинулись, как она слушала — долго, внимательно, двигая трубку по его животу, останавливаясь в разных местах. Она слушала. И её лицо медленно менялось — сначала оно было сосредоточенным, потом на нём появилось удивление, а затем — улыбка. Тёплая, почти благоговейная. Она убрала трубку, но её ладони всё ещё лежали на его животе, словно она не хотела отпускать его. — Òc, — сказала она, и её голос был тихим, почти благоговейным. — Òc, senhor. Dos còrs. («Да, господин. Два сердца».) Она перевела взгляд на Рокэ, и её улыбка стала шире. — Lo senhor pòrta dos enfants, — сказала она, и её голос был по-матерински теплый. — Se plan. Totes dos. («Господин носит двоих детей. Прекрасно. Оба».) Валентин смотрел на неё, и слова не доходили до него. Он смотрел на Рокэ, и его глаза наполнялись слезами. Он чувствовал, как его руки начинают дрожать, как его тело содрогается от сдерживаемых рыданий. — Двое? — спросил он, и его голос был хриплым, почти неслышным. — У нас будет двое? Рокэ не сказал ни слова. Он просто опустился на колени рядом с кроватью и взял руку Валентина в свои — переплёл пальцы, сжал, прижал к своим губам. Его глаза были влажными, и Валентин видел, как он пытается скрыть это, но не может. — Да, — сказал он, и его голос дрогнул. Валентин смотрел на него, и его тело сотрясали рыдания — не от горя, не от страха, а от того, что он не мог вместить в себя всю эту радость. Он прижался к Рокэ, и тот обнял его, укрывая его собой, прижимая к груди так крепко, словно боялся, что тот исчезнет. Лекарь стоял в стороне, улыбаясь в усы. Он смотрел на них, и его лицо было тёплым, почти отеческим. Он не говорил ничего — он просто стоял и смотрел, как они держатся друг за друга, как Валентин плачет на плече Рокэ, как Рокэ гладит его по голове, не отпуская. — Ben, — сказал он наконец, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Ben. Lèu, lèu, tot anarà plan. («Хорошо. Скоро, скоро всё будет хорошо».) Он кивнул и вышел, оставляя их вдвоём. Повитуха задержалась у двери, глядя на них. Она улыбнулась, и её глаза блеснули. — Siatz brav, senhor, — сказала она, и её голос был тихим, почти неслышным. — Ieu vos tornarai veire lèu. («Будьте храбры, господин. Я скоро вернусь».) Она закрыла дверь, оставляя их вдвоём. Рокэ держал Валентина, чувствуя, как его тело дрожит. — Двое, — прошептал он, и его голос был мягким, почти неслышным. — Я всё ещё не могу в это поверить. Он поцеловал его в висок, и его губы были тёплыми и мягкими. Валентин поднял голову и посмотрел на него. Его глаза были красными от слёз, но на губах появилась улыбка — слабая, дрожащая, но настоящая. — Я тоже, — сказал он, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Я тоже не могу в это поверить.