Помни его, любя меня

Смерч — это когда небо и земля меняются местами, когда привычный мир исчезает в воронке хаоса. Смерч не спрашивает, готов ли ты — он просто поднимает тебя и кружит, пока не решит, что пора отпустить. Смерч благоволит тем, кто умеет падать и подниматься. В библиотеке было тихо. Солнечный свет просачивался сквозь высокие окна, падая на пол длинными золотистыми полосами, и в этом свете кружились пылинки, медленно оседая на старые книги и бумаги. Воздух пах пылью и сухим деревом — тем особым запахом, который появляется в комнатах, где годами никто не открывал сундуки и не перебирал старые свитки. Он оседал на языке, проникал в лёгкие, делал дыхание тяжёлым и медленным, как течение времени в этом забытом месте. Валентин сидел в глубоком кресле у старого сундука, который Рокэ обещал разобрать уже несколько месяцев, но так и не нашёл времени. Живот его уже был большим, округлым, и сидеть на полу было тяжело: тело становилось неповоротливым, каждый шаг требовал усилия, тяжесть давила на поясницу, заставляя искать опору. Поэтому он перетащил кресло поближе к сундуку и разбирал бумаги, не вставая, — медленно, осторожно, чтобы не навредить себе. Рокэ уехал в город по делам, и Валентин решил помочь. Ему хотелось быть полезным, чем-то занять руки и мысли, которые в последнее время становились всё более тревожными. Тишина в замке давила, собственные мысли путались, страх забирался под кожу, и по ночам он просыпался от того, что ему казалось: он слышит шаги в коридоре. Поэтому он открыл сундук и начал перебирать старые свитки — пожелтевшие, с выцветшими чернилами, которые рассыпались в руках, словно сухие листья. Он почти не надеялся найти что-то важное. Просто хотел, чтобы Рокэ, вернувшись, увидел, что он не сидел без дела. Он перебирал старые письма, счета, карты — всё, что годами лежало в этом сундуке, забытое и ненужное. Но его взгляд зацепился за один конверт. Он был другим. Бумага была плотнее, грубее на ощупь — не та тонкая, почти прозрачная, что использовалась для обычных писем, а тяжёлый пергамент, который шуршал и пружинил под пальцами. На обороте сохранилась подпись — чёткая, твёрдая, с нажимом, проступавшим на обратной стороне. Чернила не выцвели, как на остальных, — они остались тёмными, почти чёрными, словно их нанесли вчера. Он развернул конверт и увидел текст, написанный тем же уверенным почерком. Но письмо было странным. Оно начиналось не с начала — первая строка была оборвана, словно её оторвали или она сгорела. Валентин перечитал то, что осталось: «...крепость не удержать. Ты знаешь это не хуже меня. Я видел, как ты дрался сегодня — и мне нечего тебе сказать, кроме...» Дальше шёл неровный росчерк, перечёркнутый несколько раз, и поверх него — торопливые, почти нечитаемые строки: «...я принял решение, и оно окончательное. Оллары у стен, и дальше медлить нельзя. Я не могу больше смотреть, как умирают мои люди. Я не могу.» Снова несколько слов были зачёркнуты так плотно, что их невозможно было прочитать. Поверх них, тем же почерком, но более крупно и спешно: «Ты должен будешь пойти к нему. Открыть ворота. Сказать, что я сдаюсь. Это единственный способ спасти тех, кто ещё жив. И ещё...» Здесь текст обрывался — край страницы был неровно оборван, словно письмо писали в спешке и не успели дописать. На следующем обрывке, который чудом сохранился, было написано: «...ты убьёшь меня. Я знаю, что прошу многого, но, Рамиро, если не ты, то кто?» И снова зачёркивание, на этот раз почти яростное — будто король хотел вычеркнуть саму мысль об этом. Но он не вычеркнул. Он написал сверху: «Я не хочу умирать от руки чужака. Лучше от твоей. Ты сохранишь честь и моей семьи, и своей. Октавия останется жива. Мои дети останутся живы. Я доверяю тебе — как всегда доверял. Даже когда другие сомневались, я...» Последняя строка обрывалась — нижняя часть письма не сохранилась. Остался только клочок с последними словами: «...позаботься о них. Обо всех. Не дай им погибнуть за меня.» И подпись — смазанная, будто её ставили второпях, почти неразборчивая: «— Эрнани» Валентин смотрел на эти обрывки, на эти зачёркивания, на эту боль, которая проступала сквозь чернила. Он видел, как король начинал, переписывал, сомневался, умолял, отдавал приказ, отказывался от него и снова возвращался к тому же. Письмо было живым. В нём дышала агония человека, который знал, что подписывает себе смертный приговор, но не видел иного выхода. Пальцы дрожали, бумага шуршала под ними, словно живая. Он смотрел на строки, которые переворачивали всё, что он знал. Рамиро не был предателем. Он выполнял последний приказ короля, убил его, чтобы спасти его жену, его народ, его семью. Он сделал это не из трусости и не из предательства, а из верности — той самой, которую Алва носили как проклятие столетиями. Но в голове всплыли другие строки, которые он знал с детства. Эктор Придд — Повелитель Волн, который остался верен Раканам до самого конца. Он сражался на стороне короля и погиб от руки Рамиро Алва. Валентин вырос на этой истории. Его предок был героем, а Рамиро — предателем. Он верил этому всей душой. Он взял следующее письмо, потом ещё одно. В каждом — подтверждение. Эрнани знал, что умрёт. Он просил Рамиро сделать это. И просил позаботиться о своей семье. Но что насчёт Эктора? Валентин смотрел на письма, и внутри поднималась странная, тягучая боль. Эктор не знал правды. Он не знал, что это был приказ короля. Он сражался на стороне своего короля, не зная, что тот уже решил свою судьбу. И погиб от руки Рамиро, защищая то, во что верил. А его потомки носили эту рану столетиями. Ненавидели Алва. Проклинали их род. И вся эта ненависть была основана на лжи. Валентин сидел в кресле, сжимая письма в руках, и слёзы текли по его щекам — горячие, солёные, бесконечные. Тело дрожало, бумага мялась под пальцами. Он думал о том, что его предок умер, защищая правду, которая оказалась ложью; что Рамиро носил клеймо предателя, хотя выполнял приказ; что его семья и семья Рокэ жили в этой лжи веками. И сейчас, держа в руках письма, которые могли всё изменить, он чувствовал только пустоту — холодную, липкую, как та гниль, что заполняла комнату в ту ночь. — Это не может быть правдой, — прошептал он, и голос дрожал. Но письма лежали у него в руках, тёплые от его пальцев, и слова на них не исчезали. Они оставались, выжженные в его сознании, как клеймо. Валентин знал: Рокэ знал правду. Его семья знала правду. И они молчали. Они позволяли миру ненавидеть их, называть предателями, проклинать их род. Алва молчали, чтобы выжить, защитить своих детей, сохранить то, что осталось. За это их ненавидели. За это его собственный отец ненавидел Рокэ, ещё не зная его. За это отец убил Джастина. За это он прожил всю свою жизнь в страхе перед Алва. Он не слышал, как открылась дверь. Рокэ вошёл в библиотеку и застыл на пороге. Увидел Валентина с письмами в руках — и его лицо побелело. Он узнал их. Он надеялся, что они никогда не будут найдены. — Валентин, — тихо сказал он, опускаясь на колени рядом с креслом. — Откуда это у тебя? Валентин поднял на него глаза. Лицо мокрое от слёз, глаза горят — болью, отчаянием, растерянностью. — Ты знал? — спросил он, и голос дрожал, срываясь на каждом слове. — Ты знал, что Рамиро не был предателем? Что это был приказ короля? Что всё это время мы жили в лжи? — Да, — тихо ответил Рокэ. — Я знал. — Зачем ты молчал? — в голосе Валентина не было злости — только боль и непонимание. — Зачем ты позволил мне жить в этой лжи? Зачем ты позволил моему отцу умереть, ненавидя тебя? Зачем ты позволил Джастину умереть из-за этой ненависти? Рокэ протянул руку, чтобы коснуться его плеча, но Валентин отшатнулся, прижимая письма к груди. — Я боялся, — сказал Рокэ, и голос его был почти неслышным. — Боялся, что если скажу правду, ты возненавидишь меня. Что ты уйдёшь. Валентин смотрел на него долгую минуту, и в его глазах была такая боль, что у Рокэ перехватило дыхание. — Как я могу ненавидеть тебя за то, что ты боялся? — спросил он, и голос его дрожал. — Но я не знаю, как мне теперь смотреть на тебя. Не знаю, как верить тебе после всего. Ты был для меня главной правдой в этом мире, Рокэ, а теперь я сомневаюсь даже в этом. Он замолчал, чувствуя, как руки сжимаются на животе. Близнецы замерли под его ладонями, словно чувствовали его боль. — Теперь я понимаю, почему ты не хотел детей, — сказал он, и голос его стал тише. — Ты не хотел, чтобы они несли это бремя. Жили с этой фамилией. Ненавидели себя за то, что они — Алва. Я ношу под сердцем твоих детей, Рокэ. И я не знаю, что я им скажу. Не знаю, как я посмотрю им в глаза. Рокэ смотрел на него. Глаза влажные, но он не плакал. — Я не хочу, чтобы они ненавидели меня, — сказал он, и голос почти неслышен. — Или себя. Или своё имя. Но боюсь, что я уже сделал всё, чтобы это случилось. Тишина повисла между ними — тяжёлая, как камень. — Я не могу, — прошептал Валентин. — Не могу смотреть на тебя сейчас. Он отвернулся, плечи вздрагивали. Рокэ медленно поднялся с колен. Движения его были тяжёлыми, словно он нёс груз, который невозможно сбросить. — Я не буду говорить, что ты не прав, — сказал он. — Всё, что ты чувствуешь, имеет значение. Но я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя. Я любил тебя, когда ты был чужаком. Я люблю тебя сейчас, когда ты сомневаешься во мне. И я буду любить тебя, даже если ты никогда не сможешь поверить мне снова. Он повернулся и вышел, оставляя Валентина одного. Дверь закрылась. Валентин остался один. Он сидел в кресле, сжимая письма в руках, и слёзы текли по его щекам. В комнате было тихо — только его дыхание и стук собственного сердца. Но внутри него всё замирало. Дети перестали шевелиться. Замерли. Затаились под его сердцем. И эта тишина стала невыносимой. Он замер, чувствуя, как руки сами ложатся на живот. Под ладонями затихла жизнь — и страх пронзил его острее, чем любая злость. Он смотрел на свой округлившийся живот, на дрожащие пальцы, и внутри поднималась волна раскаяния. — Тише, — прошептал он, и голос дрожал. — Тише, мои хорошие. Простите меня. Я не хотел вас пугать. Не хотел, чтобы вы это слышали. Всё хорошо. Всё будет хорошо. Он гладил живот, чувствуя, как пальцы дрожат. И постепенно внутри возвращалось движение — сначала лёгкое, почти незаметное, потом более уверенное. Дети успокаивались, и дыхание становилось ровнее. Он закрыл глаза и просто сидел, чувствуя, как они шевелятся под его ладонями, напоминая, что он не один. Он не знал, что делать с этой правдой. Не знал, как жить с ней. Знал только одно: у него есть они. И он должен быть сильным ради них. Но часть его умерла в тот момент, когда он увидел эти письма. Часть, которая верила в честь, в правду, в справедливость. Прошло два дня. Они жили в одном доме, но между ними была стена, которую никто не решался разрушить. Валентин почти не выходил из комнаты — только сидел у окна, глядя на море, и чувствовал, как близнецы шевелятся под его сердцем. Письма всё ещё лежали на столике у кровати, но он перестал их перечитывать. Он уже знал их наизусть. Рамиро не был предателем. Он выполнял приказ короля. Эти строки переворачивали всё, что он знал. Его отец умер, ненавидя Алва. Его отец убил Джастина, боясь, что Валентин станет таким же, как они. И вся эта ненависть была построена на лжи — на лжи, которую Рокэ знал, которую его семья знала, которую они несли в себе столетиями, молча, позволяя миру проклинать их. Но был ли в этом виноват сам Рокэ? Он родился в этой лжи, как и его отец, как и все Алва до него. Он унаследовал её вместе с именем. Он молчал не из жестокости, а из страха — из желания защитить то, что осталось. Но разве это делало его невиновным? Валентин сжимал ткань платья, и его дыхание становилось прерывистым. Он думал о Рокэ — о том, как тот смотрел на него в библиотеке, с болью, с виной, с любовью, которая не угасала, даже когда Валентин кричал на него. Он думал о том, как Рокэ опустился на колени, как его голос дрожал, когда он сказал: «Я боялся, что потеряю тебя». И в этом признании было столько искренности, что Валентин чувствовал, как его сердце разрывается. Как он мог кричать на этого человека? Как он мог обвинять его в том, что тот не выбирал? Как он мог смотреть в его глаза и говорить, что он потерял веру в него, когда этот человек был единственным, кто никогда не предавал его? Он думал о том, как Рокэ берег его, как он держал его за руку, когда он боялся, как он укачивал его, когда он плакал. Он думал о том, как Рокэ смотрел на него, когда думал, что Валентин не видит, — с той нежностью, которую нельзя было подделать. Он не был виноват. Не в том, что случилось столетия назад. Не в том, что его предки молчали. Он был виноват только в том, что боялся сказать правду. И эта вина была так мала по сравнению с тем, что он дал Валентину. Но Валентин всё равно не мог заставить себя открыть дверь. Он слышал шаги Рокэ в коридоре — усталые, тяжёлые. Слышал, как Рокэ останавливается у двери, как его дыхание замирает на мгновение, словно он хотел войти, но не решался. И каждый раз, когда шаги затихали в коридоре, Валентин чувствовал, как его сердце сжимается. Рокэ не спал в их спальне. Валентин знал это. Знал, что Рокэ проводит ночи в кабинете, в кресле, с бокалом вина, глядя на огонь. Знал, что Рокэ пьёт там один, потому что не хотел, чтобы Валентин чувствовал себя неловко. На второй день Валентин не выдержал. Он медленно поднялся с кровати, чувствуя, как тело тяжелеет с каждым движением. Он подошёл к двери и взялся за ручку. Пальцы дрожали. И он увидел Рокэ. Рокэ стоял в коридоре, прислонившись лбом к двери. Глаза закрыты. Он не слышал, как дверь открылась. Его руки висели вдоль тела, в одной из них был пустой бокал. Волосы растрёпаны, под глазами тени, на щеке — следы бессонницы. Он выглядел так, будто его тело держалось только на одной воле. Валентин замер. Он смотрел на него, и внутри поднималась волна боли и тепла одновременно. Он видел, как Рокэ стоит у двери, прижавшись лбом к холодному дереву, и в этом жесте было столько отчаяния, столько любви, что Валентин не мог вынести этого. Он шагнул вперёд, и его руки сами поднялись к лицу Рокэ, касаясь его щёк, его скул, его губ. — Ты здесь, — прошептал он. — Ты всё это время был здесь. Рокэ открыл глаза. В них была смесь боли и надежды. — Я не знал, как войти, — сказал он, и голос был хриплым. — Я боялся, что ты не захочешь меня видеть. Валентин чувствовал, как слёзы текут по его щекам. — Ты всегда можешь войти, — сказал он, и голос дрожал. — Я не хочу, чтобы ты стоял за дверью. Я не хочу, чтобы ты был один. Он взял его за руку и потянул в комнату. Рокэ не сопротивлялся. Он шёл за ним, словно его тело было слишком тяжёлым, чтобы двигаться самостоятельно. Валентин закрыл дверь и повернулся к нему. Они стояли друг напротив друга, и в комнате было тихо — только их дыхание и стук сердец. — Я хочу поговорить, — сказал Валентин, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Я хочу понять. Я не хочу, чтобы мы молчали. Он сел на край кровати, и его руки легли на живот. Он чувствовал, как близнецы шевелятся под его ладонями, и это прикосновение успокаивало его. Рокэ стоял перед ним, глядя на него, и в его глазах была такая нежность, что Валентин почувствовал, как его сердце сжимается. — Я сказал много жестоких слов, — сказал Валентин, и его голос дрожал. — Я обвинил тебя в том, в чём ты не был виноват. Я сказал, что ты потерял мою веру, но я не хочу, чтобы это было правдой. Рокэ молчал. Он смотрел на Валентина, и в его глазах была такая смесь боли и надежды, что у Валентина перехватило дыхание. Он подошёл ближе и опустился на колени перед ним, но не взял его руки. Вместо этого он медленно, осторожно, словно боясь спугнуть, уложил голову ему на колени. Его лицо оказалось на уровне живота Валентина, и он чувствовал, как близнецы шевелятся рядом. Он закрыл глаза и прижался к нему, касаясь его колен губами — лёгкими, почти невесомыми поцелуями. — Прости меня, — сказал он, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Прости меня за то, что я боялся, за то, что я не сказал тебе правду раньше, за то, что я позволил тебе жить в этой лжи. Он задержал дыхание на мгновение, и его пальцы сжались на коленях Валентина. — Я не знаю, как я могу искупить это, — сказал он, и его голос дрожал. — Я не знаю, как вернуть твою веру в меня, но я хочу попытаться. Я сделаю всё, что ты скажешь. Я буду ждать столько, сколько нужно. Я буду стоять у этой двери каждый день, если это поможет. Но я не хочу, чтобы ты уходил от меня. Он снова поцеловал колени Валентина — медленно, почти благоговейно, словно он просил прощения не только у него, но и у детей, которые росли под его сердцем. Валентин смотрел на него, и слёзы текли по его щекам. Он чувствовал, как его тело дрожит, как его пальцы касаются волос Рокэ, гладя их, успокаивая. Он чувствовал, как близнецы шевелятся под его ладонями, как они отвечают на прикосновение Рокэ, и внутри него поднималась волна тепла, которая была сильнее боли. — Я прощаю тебя, — сказал он, и его голос дрожал. — Я не могу обещать, что всё будет как раньше. Я не могу обещать, что я сразу поверю тебе. Но я прощаю тебя. Я хочу, чтобы ты был рядом. Я хочу, чтобы мы были вместе. Рокэ поднял голову и посмотрел на него. В его глазах стояли слёзы, и он не пытался скрыть их. Он притянул руки Валентина к своим губам и поцеловал их — сначала одну, потом другую. — Я дам тебе время, — сказал он, и его голос был мягким, почти неслышным. — Сколько нужно. Он поднялся и сел рядом с ним на кровать. Его рука скользнула по спине Валентина, притягивая его ближе, и он прижался к нему. Он поцеловал его в лоб, затем в щёку, затем в уголок губ — лёгкие, почти невесомые поцелуи, как обещание, как просьба, как молитва. Валентин прижался к нему, чувствуя, как его руки обнимают его, как его дыхание касается его шеи. Тело постепенно успокаивалось, сердце билось ровнее. — Я не хочу, чтобы ты спал в кабинете, — сказал он, и его голос был шёпотом. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Рокэ сжал его руку. — Я буду рядом, — сказал он. — Всегда. Они сидели в тишине, и Валентин чувствовал, как его тело постепенно успокаивается. Он знал, что это только начало. Но он также знал, что они справятся. Потому что они вместе. Прошло ещё несколько дней. Они не говорили о письмах. Не говорили о том, что случилось в библиотеке. Они просто жили — вместе, но с осторожностью, с которой касаются свежей раны. Валентин чувствовал, как Рокэ старается быть ближе: приносит еду, поправляет подушку, задерживает руку на его плече чуть дольше, чем нужно. Он не говорил ничего, но его прикосновения были мягче, чем раньше. Валентин принимал эту заботу молча. Иногда он брал его за руку, когда они сидели рядом, и чувствовал, как его пальцы сжимаются в ответ. Но в доме снова повисла тишина — не та, что после ссоры, а другая, тревожная, как затишье перед бурей. Валентин замечал, как Рокэ становится всё более напряжённым: чаще смотрит в окно, его взгляд становится рассеянным. Он не спрашивал, что происходит. Он боялся услышать ответ. А потом пришло письмо. Валентин сидел у окна в спальне, когда услышал шаги в коридоре. Быстрые, тяжёлые — и он узнал их. Рокэ шёл не в их спальню, а в кабинет. Дверь за ним закрылась, и наступила тишина. Валентин ждал. Он не знал, что случилось, но чувствовал, как внутри поднимается тревога. Где-то в глубине души он уже знал: это не к добру. Что-то сломалось в воздухе. Прошло несколько минут. Тишина стала почти невыносимой. Потом Рокэ встал. Его шаги приближались к двери. Она открылась. Рокэ вошёл в спальню — бледный, почти серый, с листом бумаги в руках, который он сжимал так, что побелели костяшки. Его глаза были пустыми. — Что случилось? — спросил Валентин, и его голос дрогнул. Рокэ подошёл к нему, сел на край кровати. Его движения были медленными, словно каждое требовало нечеловеческих усилий. Он взял Валентина за руку — пальцы дрожали. — Пришло письмо от короля, — сказал он ровно, но в голосе звенела сталь. — Война возобновилась. Мне нужно уйти. Валентин смотрел на него, не веря своим ушам. — Что значит «уйти»? На сколько? Рокэ сжал его руку. — Не знаю. Может быть, несколько месяцев. Может быть, больше. Но я обязан уйти. Это мой долг. Я не могу отказаться. — Ты не можешь уйти сейчас, — сказал Валентин, и голос его дрожал. — У нас вот-вот родятся дети. Двое. Я не знаю, как я справлюсь без тебя, как я буду рожать без тебя рядом. Он замолчал, пытаясь успокоиться. — Я понимаю, что война — это важно, и я знаю, что ты хочешь защитить нас. Но разве нет никого другого? Разве ты не можешь остаться хотя бы до рождения? Рокэ смотрел на него с болью, которую не мог скрыть. — Если я не поеду, война придёт сюда, Валентин. Она придёт к нам, к нашим детям. Я должен остановить её там, пока она не добралась до нашего дома. Валентин чувствовал, как близнецы замирают под его ладонями, словно ощущая его страх. — Я боюсь, — сказал он тихо. — Боюсь остаться один с двумя детьми. Что будет, если ты не вернёшься? — Я вернусь. Я обещаю тебе. — Ты не можешь обещать этого! Ты не знаешь, что будет на войне. А ты оставляешь меня здесь — беременного, с двумя детьми, с этой болью, с этим страхом. Я не знаю, смогу ли я справиться один. Он смотрел на Рокэ, и его голос становился всё громче. — Ты говоришь, что делаешь это ради нас. Но ты оставляешь меня одного! Ты оставляешь меня с двумя детьми, с этой болью, с этим страхом, с этой ложью, которую ты скрывал от меня! Я не знаю, как я справлюсь без тебя. Я не знаю, как я буду рожать без тебя. Я не знаю, что я буду делать, если ты не вернёшься! Рокэ подлетел к нему, обхватил его плечи. — Валентин, пожалуйста, дыши. Всё будет хорошо. Я здесь. Я рядом. Но Валентин оттолкнул его. — Не прикасайся ко мне! — крикнул он. — Ты оставляешь меня, когда я нуждаюсь в тебе больше всего! Ты бросаешь меня с двумя детьми, с этой болью, с этим страхом, которые ты даже не пытаешься понять! Он замолчал, и его тело сотрясалось от рыданий. — Ты — предатель, — выкрикнул он. Рокэ замер. Смотрел на Валентина, и лицо его побелело, словно вся кровь отхлынула. Руки дрожали. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Медленно осел на пол, глядя на мужа снизу вверх. В этот момент дверь открылась. Вошли сёстры. Антония быстро подошла к Рокэ, взяла его за руку. — Идём. Дай ему время. Ты только делаешь хуже. Рокэ смотрел на Валентина, и в его глазах была такая боль, что Антония чувствовала, как её сердце сжимается. Но она не дала ему остаться. Помогла подняться и увела из комнаты. Инес осталась с Валентином. Села рядом, обняла за плечи. — Тише. Я здесь. Валентин смотрел на неё, плечи дрожали. — Он оставляет меня, — прошептал он. — Он , что любит меня, но оставляет. Он говорит, что защищает нас, но оставляет меня одного. Я не верю ему. Я больше никому не верю. Инес молчала. Она не знала, что сказать. Она просто сидела рядом, чувствуя, как его тело дрожит под её пальцами. — Я не знаю, как убедить тебя, что он вернётся, — сказала она наконец. — Но я знаю одно: он любит тебя. И он сделает всё, чтобы вернуться. Валентин смотрел на неё, и внутри поднималась странная смесь боли и облегчения. Он не знал, верит ли он ей. Но он знал, что она рядом. Валентин не знал, когда он заснул. Он помнил только, как его тело стало тяжёлым, как веки сомкнулись, и он провалился в тёмную, беззвучную глубину. Ему снилось что-то светлое, почти забытое, что оставляло после себя странное, невесомое чувство. А потом он проснулся от шума. Голоса, топот копыт, звон металла — всё это смешалось в один тяжёлый, гулкий звук, проникавший сквозь стены. Он открыл глаза, и его взгляд упал на окно, за которым уже начинало светать. Он сел в кровати, чувствуя, как тело тяжелеет с каждым движением, как близнецы шевелятся под его ладонями. Он услышал голос Рокэ — низкий, твёрдый, отдающий приказы. Голос, который он знал так хорошо, сейчас звучал отстранённо, почти чуждо. Валентин слышал, как тот говорит с солдатами, проверяет снаряжение, как его голос становится всё более далёким. Кони фыркали, металл звенел, люди переговаривались между собой. Он понял, что альфа уезжает. И понял, что если он не выйдет сейчас, то не успеет попрощаться. Внутри поднялась холодная, липкая волна страха, сжавшая грудь. Он медленно поднялся с кровати. Ноги дрожали, тело тяжелело с каждым шагом. Он подошёл к двери и открыл её. В коридоре было тихо — только голоса из двора доносились до него. Он пошёл к выходу, и каждый шаг давался ему с трудом. Живот давил на него, дыхание сбивалось. Сердце колотилось где-то в горле. Ночная рубашка была тонкой, и холодный утренний воздух касался его кожи, заставляя дрожать. Он вышел на улицу. Рокэ стоял у ворот, уже сидя на коне. Лицо его было бледным, почти серым. Он был в доспехах, и его плащ развевался на ветру. Он отдавал последние приказы — голос низкий, твёрдый. Валентин хотел крикнуть ему, хотел сказать что-то, но слова застревали в горле. Тело становилось тяжелее, ноги отказывались слушаться. Он хотел бежать к нему, обнять его, сказать, что любит его, что не хотел говорить те жестокие слова, что просит прощения. Но не мог. Тело не слушалось. Ноги приросли к земле. Рокэ повернул голову и увидел его. Их взгляды встретились. В глазах Рокэ была такая боль, что Валентин почувствовал, как его сердце сжимается. Он видел, как Рокэ хочет что-то сказать, как его губы дрожат, но он молчит. Он просто смотрит на него — и в этом взгляде было прощание, которое не было произнесено вслух. И тогда до Валентина дошло. Всё. Вся тяжесть того, что он наговорил. Все его крики, обвинения, последнее слово, которое он выкрикнул в лицо мужу. Он смотрел на Рокэ, и внутри него поднималась волна раскаяния, захлёстывающая с головой. Что он наделал? Как он мог сказать ему эти слова? Как он мог позволить своему страху разрушить то, что они построили? Он хотел сказать ему, что не хотел. Что просто боялся. Что просто не знал, как справиться с этой болью. Но голос не слушался. Тело не слушалось. А потом Рокэ отвернулся. Тронул коня, и его фигура начала медленно удаляться. — Нет, — выдохнул Валентин, и голос его сорвался. — Нет, Рокэ, подожди... Но голос его был слишком тихим, и слова утонули в шуме ветра. Он смотрел, как фигура Рокэ становится всё меньше. Топот копыт затихал вдалеке, голоса солдат становились всё более далёкими. Тело становилось тяжелее, ноги отказывались слушаться. Он не успел. Не сказал ему, что любит его. Не попрощался. Не сказал, что прощает его. Не сказал, что не хотел говорить те жестокие слова. Что боялся. Боялся остаться один. Боялся, что он не вернётся. А когда фигура Рокэ стала совсем маленькой, что-то внутри него сломалось. Страх, который держал его на месте, лопнул, и ноги сами собой рванулись вперёд. — Рокэ! — крикнул он, и голос сорвался на плач. — Рокэ! Вернись! Он бежал, не чувствуя тяжести живота, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме боли, разрывающей грудь. Ноги подкашивались, и он чувствовал, как тело тяжелеет с каждым шагом. — Я не хотел! — кричал он сквозь рыдания. — Я не хотел говорить тебе это! Я просто боялся! Я боялся остаться один! Я боялся, что ты не вернёшься! Но голос его тонул в шуме ветра. Фигура Рокэ становилась всё меньше, растворяясь в утреннем тумане. — Я прошу прощения! — выкрикнул он, захлёбываясь слезами. — Прости меня, любимый! Пожалуйста! Но Рокэ не обернулся. Не слышал. Или слышал, но не мог вернуться. Валентин стоял на улице, его плечи дрожали, слёзы текли по лицу, а руки сжимались на животе, где близнецы шевелились, словно чувствуя его боль. Он услышал шаги за спиной. — Валентин, — голос Инес. — Идём в дом. Тебе нельзя стоять на холоде. Она обняла его за плечи, пытаясь увести обратно, но он не двигался. Он смотрел туда, где исчез его муж, где утренний туман сомкнулся за его спиной, и чувствовал, как сердце разрывается на части. — Он уехал, — выдохнул он, голос дрожал, срывался на каждом слоге. — Я не успел... не сказал ему... что люблю его... Он замолчал, судорожно вздохнул, и слёзы снова хлынули из глаз — горячие, солёные. — Я не хотел говорить те слова, — прошептал он хрипло. — Я просто боялся. Боялся остаться один. Боялся, что он не вернётся. Он снова замолчал, чувствуя, как близнецы шевелятся под его ладонями, как они толкаются, словно успокаивая его, словно говоря: мы здесь, мы с тобой. — А теперь он уехал, — выговорил он сквозь слёзы, и голос его сорвался на плач. — Уехал и думает, что я ненавижу его... Он не договорил — слова застряли в горле, и он просто стоял, глядя на пустую дорогу, плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Инес обняла его крепче. — Он знает, что ты любишь его, — сказала она мягко. — Он вернётся. Он обязательно вернётся. — А если нет? — спросил Валентин, и голос его дрожал. — А если я никогда не увижу его? — Он вернётся, — повторила Инес. — Потому что он любит тебя. Потому что он любит ваших детей. Он не может не вернуться. Валентин смотрел на пустую дорогу, и слёзы текли по его щекам. Он не знал, вернётся ли его альфа. Но он знал, что должен верить. Ради детей. Ради себя. Инес обняла его и медленно, шаг за шагом, повела обратно в дом. Дом без Рокэ стал чужим. Валентин чувствовал это с той самой минуты, как Инес закрыла за ним дверь, увела по коридору и усадила в кресло у камина, укрыв пледом, хотя он не чувствовал ни тепла, ни холода — только пустоту, которая разрасталась в груди, заполняя собой всё пространство, вытесняя воздух. Он сидел неподвижно, глядя на огонь, но не видел его. Слышал голос Инес, но не различал слов. Он знал, что она уходит, что дверь закрывается, что наступает та самая тишина, которая теперь будет с ним всегда. Сколько прошло времени — час, два, а может, больше — он не знал. Он просто сидел, и его руки лежали на животе, где внутри шевелилась жизнь — два маленьких сердца, два существа, которые напоминали ему, что он ещё жив. Он поднял руку, коснулся лица и понял, что щёки мокрые. Он не помнил, когда успел заплакать снова. — Всё хорошо, — прошептал он хрипло. — Всё будет хорошо. Он повторял эти слова снова и снова, как молитву, как единственное, что могло удержать его на плаву. Но они были пустыми — они не могли вернуть Рокэ, не могли стереть то, что он сказал, не могли разрушить ту стену, которую он возвёл между ними в тот момент, когда выкрикнул то самое слово. Предатель. Он сжал пальцы на животе, и близнецы зашевелились, словно чувствуя его боль. Перед глазами снова всплыло лицо Рокэ в тот момент: как оно побелело, как он медленно осел на пол, как в его глазах была такая боль, что Валентин чувствовал её до сих пор. Он закрыл глаза, но воспоминание не уходило. Лицо Рокэ, его глаза, его дрожащие губы. Он вспоминал, как альфа стоял у двери, прижавшись лбом к холодному дереву, как он сидел на коленях, уложив голову ему на колени, как целовал его руки, прося прощения за то, в чём не был виноват. И как Валентин в ответ выкрикнул ему в лицо самое страшное слово. Слёзы снова текли по щекам, тело сотрясалось от рыданий. Он сжимал пальцы на животе, пытаясь успокоиться, но ничего не помогало. — Я не хотел, — прошептал он сквозь слёзы, и голос сорвался на беззвучный плач. Он замолчал, не в силах сказать больше ни слова, и смотрел на огонь, но не видел его — только пустоту, которая теперь жила в нём, разрасталась с каждой минутой, с каждым ударом сердца, который напоминал ему, что он здесь один. Рокэ уехал, думая, что Валентин ненавидит его. Они не успели попрощаться. Валентин не сказал ему самого главного — не сказал, что любит его, не сказал, что прощает, не сказал, что не хотел говорить те слова, что просто боялся. Он сжал пальцы на животе, чувствуя, как близнецы шевелятся под его ладонями. Они были здесь. Они были с ним. Они были единственным, что осталось у него от Рокэ, единственным, что давало ему надежду. — Он вернётся, — сказал он, и голос дрожал. — Он обещал. Он всегда держит обещания. Он повторял это снова и снова, как мантру, как единственное, что могло удержать его от того, чтобы не провалиться в ту тёмную пустоту, что разверзалась у него под ногами. Он поднял голову и посмотрел в окно. За ним уже начинало светать, и первые лучи солнца пробивались сквозь туман, разгоняя ночную тьму. Где-то там, за этим морем, за этими горами, Рокэ сейчас ехал на войну — сражался за них, за него, за их детей. Валентин закрыл глаза и прижал ладони к животу, чувствуя, как близнецы шевелятся под его пальцами. Внутри него билась жизнь — два маленьких сердца, два маленьких существа, которые напоминали ему, что он не один, что они — его надежда, его сила, его причина жить. И он должен был верить. Должен был ждать. Должен быть сильным — ради них, ради него, ради того, чтобы они снова были вместе.