Помни его, любя меня

Прилив — это когда вода возвращается к берегу, неся с собой новую жизнь. Он не спрашивает разрешения — он просто приходит, заполняя пустоту, оставляя после себя то, что было скрыто. Прилив благоволит тем, кто готов ждать. Прошла всего одна неделя, а Валентину казалось, что прошла вечность. Дом стал тихим — слишком тихим, и он слышал теперь каждый звук, который раньше не замечал: как ветер гуляет по пустым коридорам, как половицы скрипят под ногами слуг, как где-то далеко внизу переговариваются голоса, приглушённые расстоянием и стенами. Но голоса Рокэ он не слышал. Его шагов не было. Его дыхания рядом не было. Валентин прислушивался к каждому шороху, ловил каждый звук, но везде была только пустота, которая заполняла комнату, дом, его собственную грудь. Он сидел у окна в спальне, поджав ноги, и смотрел на море. За стеклом оно было серым, тяжёлым, беспокойным, волны бились о скалы внизу с глухим, ритмичным шумом, и этот звук был единственным, что напоминало ему о том, что мир продолжает существовать, что время идёт, что где-то там, за этим горизонтом, есть жизнь, которой он больше не чувствовал. Он был одет в свободные чёрные штаны и лёгкую тунику из тонкой, струящейся ткани, почти невесомой, которая не сковывала движений, не касалась его кожи лишним прикосновением, но при этом была тёмной, как ночь, как та пустота, что жила в нём теперь. Антония принесла эту одежду на второй день после отъезда Рокэ, когда он отказался выходить из комнаты, и она не спрашивала, зачем он надел её, — она просто положила её на стул и ушла, оставляя ему выбор. Валентин надел её, потому что не знал, что ещё надеть, потому что чёрное стало его броней, его способом держаться, когда всё остальное рушилось, когда каждый новый день приносил только новые вопросы без ответов. Он знал, что это похоже на траур. Он знал, что Рокэ жив, что его нет в земле, что он просто уехал, но внутри Валентина было такое ощущение, будто он уже оплакивает его, будто та боль, что он носит в груди, не имеет срока давности и не уйдёт с годами. Он смотрел на море, и в его голове крутились одни и те же мысли: где он, что с ним, жив ли, помнит ли он о них, думает ли он о нём так же часто, как Валентин думает о нём. Его руки лежали на животе, и он чувствовал, как близнецы шевелятся под его ладонями — толкаются, переворачиваются, словно чувствуя его тоску, отвечая на неё своими движениями, напоминая ему, что они здесь, что они не ушли, что они ждут. Он смотрел на своё отражение в окне, на бледное лицо с тёмными кругами под глазами, на тёмную одежду, которая делала его ещё более призрачным, и на светлые волосы, которые отросли почти до лопаток и падали на плечи мягкими, неровными волнами, потому что он перестал их заплетать, перестал следить за собой, перестал видеть смысл в том, чтобы выглядеть хорошо. Он выглядел как призрак, как тень себя прежнего, и ему казалось, что это правильно, что это честно, потому что внутри он и правда уже не чувствовал себя живым. — Тише, — прошептал он, чувствуя, как один из малышей толкается особенно сильно, почти болезненно. — Тише, мои хорошие. Я здесь. Я никуда не уйду. Он говорил с ними шёпотом, гладя живот, чувствуя, как они отвечают на его голос, и это было единственное, что успокаивало его в эти дни, единственное, что напоминало ему, что он не один, что внутри него бьются две маленькие жизни, которые держат его на плаву, даже когда он сам не хочет держаться. Его пальцы двигались по округлой коже, и он чувствовал, как они бьются под его руками, как их сердца стучат в такт с его сердцем, и это было единственным доказательством того, что он всё ещё существует. — Вы мальчики или девочки? — спрашивал он, и его голос дрожал. — Или один из вас — мальчик, а другой — девочка? Я хочу знать. Я хочу знать, кто вы. Я хочу знать, на кого вы будете похожи. На меня или на него. Он замолкал, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, и он сжимал губы, пытаясь сдержать их, но они всё равно текли по его щекам, горячие и солёные, оставляя влажные следы на коже. — Я надеюсь, что вы будете похожи на него, — шептал он, и голос его срывался. — Он красивый. Он сильный. Он добрый. Даже если он не показывает это. Даже если он думает, что должен быть холодным. Я хочу, чтобы вы были такими же, как он. И тогда я смогу видеть его в вас. Даже когда его нет рядом. Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Только когда чья-то рука легла на его плечо, он вздрогнул и повернул голову. Инес стояла в дверях, смотрела на него уже несколько минут, но он не замечал её присутствия — ни лица, ни дыхания, ни боли, которую она чувствовала, глядя на него. Она видела, как он сидит у окна, как его руки лежат на животе, как он шепчет что-то детям, как его плечи дрожат, как чёрная одежда делает его ещё более бледным, ещё более призрачным, и как пустота, что теперь жила в нём, заполняет каждый уголок комнаты. Она помнила, как сама сидела у окна много лет назад, когда муж уехал на войну и не вернулся. Помнила, как ждала, как надеялась, как не верила, что он не вернётся. Помнила, как пришло письмо и как она держала его в руках, не решаясь открыть, потому что знала — там внутри мир, который рухнет, как только она прочитает эти строки. И он рухнул. Она осталась одна с детьми, с пустотой, с тишиной, которая не заполнялась ничем. Она не хотела, чтобы Валентин проходил через это. Не хотела, чтобы он чувствовал то, что чувствовала она. Но она не могла защитить его от этого. Она могла только быть рядом. Она подошла к нему, села рядом, положила руку ему на плечо. — Ты не должен носить это, — сказала она тихо. — Ты не должен носить чёрное. Он жив. Он вернётся. Валентин повернулся к ней. Его глаза были влажными от слёз, лицо уставшим, разбитым. — Я знаю, — ответил он, и голос его дрожал. — Но я чувствую себя так, будто потерял его. Будто потерял всё. Я не знаю, как жить без него. Инес обняла его, прижала к себе, и он не сопротивлялся. Она чувствовала, как его тело дрожит в её объятиях, как он пытается сдержать слёзы, но не может. Она гладила его по спине, медленно, успокаивающе, и чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается. — Я знаю, что ты чувствуешь, — сказала она. — Я тоже ждала. Я тоже надеялась. Я тоже боялась, что он не вернётся. Я помню, как пришло письмо, и как я держала его в руках, не решаясь открыть, потому что знала, что там внутри. Значит, он не вернётся. Она помолчала, давая словам осесть в тишине. Её пальцы продолжали гладить его плечо. — Я не хочу, чтобы ты проходил через это, — добавила она. — Рокэ вернётся. Я знаю это. Чувствую. Она опустила руку на его живот, туда, где шевелились дети. — Они чувствуют твою боль, — сказала она. — Они чувствуют твой страх. Но они тоже чувствуют твою любовь. Этого достаточно. Валентин поднял на неё глаза, и в них была та самая боль, которую она знала слишком хорошо. — Как ты справилась? — спросил он. Голос его был тихим, почти неслышным. — Я не справилась, — ответила она. — Я просто жила дальше. Потому что у меня были дети. Потому что я должна была быть сильной ради них. И потому что я знала — он хотел бы, чтобы я жила. Она сжала его руку. Её пальцы были тёплыми и сухими. — Ты тоже будешь жить дальше. Ради них. И ты будешь ждать его. Потому что он вернётся. В дверях стояла Антония, наблюдая за ними. Она не хотела прерывать, не хотела нарушать хрупкую тишину, которая установилась между ними. Она знала, что Валентину тяжело. Знала, что он боится. Знала, что он скучает по Рокэ так сильно, что это разрывает его изнутри. И она не могла ничего сделать — не могла вернуть брата, не могла заполнить пустоту. Но она могла быть рядом. Могла сидеть с ним, когда он плакал. Могла держать его за руку, когда он молчал. Могла приносить еду, которую он не ел, и чай, который остывал в его руках. Могла ждать, пока он будет готов говорить, и молчать, когда он не хотел. Она подошла к ним и села с другой стороны, положив руку ему на плечо. Он почувствовал тепло её пальцев, её присутствие, которое заполняло пространство рядом с ним, успокаивая, согревая. — Мы здесь, — сказала она. — Мы рядом. Мы никуда не уйдём. Валентин смотрел на них, и внутри него поднималась слабая, почти невесомая надежда. Он не знал, сможет ли быть сильным. Не знал, сможет ли справиться. Но он знал — они рядом. И это было единственное, что давало ему силы держаться. Весь день Валентин чувствовал себя странно. С утра его тело казалось тяжелее обычного, и он не мог найти удобного положения — ни сидя, ни лёжа. Что-то тянуло внизу живота, и внутри разливалась глухая, ноющая боль, не резкая, а какая-то тягучая, словно близнецы готовились к чему-то, о чём он не хотел думать. Он не говорил никому — не хотел беспокоить сестёр, не хотел, чтобы они суетились вокруг него, не хотел признаваться самому себе, что это может быть началом. Но к полудню боль стала сильнее, и он понял, что больше не может делать вид, что всё в порядке. Он попросил слугу послать за лекарем и повитухой, и когда те пришли, их лица были спокойными, но глаза внимательными. Они осмотрели его, переглянулись, но ничего не сказали — только велели ждать и быть готовым. Остаток дня прошёл в тревожном ожидании. Валентин пытался читать, но слова расплывались перед глазами. Пытался сидеть у окна, но не мог найти удобного положения. Пытался лечь, но его тело не слушалось. Боль то усиливалась, то затихала, оставляя его в состоянии липкого напряжения, и он чувствовал, как близнецы внутри него шевелятся, словно они тоже ждали. К вечеру Антония принесла ему чай с мятой и села рядом, её рука легла на его плечо. Она не говорила ничего — просто была рядом, и этого было достаточно. Тёплый пар от чая поднимался к его лицу, пахло мятой и мёдом, и этот запах был единственным, что удерживало его здесь. За окнами замка сгущалась тьма. Море дышало ровно, но в этом дыхании чувствовалась тревога, словно даже оно ждало чего-то. А потом начались схватки. Они пришли не сразу — сначала это была просто ноющая боль, такая же, как днём, но потом она стала нарастать: волна за волной, сжимая живот, перехватывая дыхание. Валентин сжимал простыни, считал вдохи, но боль не отступала. Она становилась сильнее, длиннее, невыносимее. Часы тянулись бесконечно — казалось, каждый вдох, каждая секунда требовала от него больше усилий, чем он мог дать. К полуночи он уже потерял счёт времени. Схватки накатывали волнами, сжимая его тело, выбивая дыхание, и он сжимал простыни, считал вдохи, но боль не отступала — она становилась сильнее, длиннее, невыносимее. Казалось, каждая минута длится вечность, и он слышал, как повитуха говорит что-то на кэнэллийском, но слова не доходили до него, и он чувствовал только пульсирующую, глухую боль, которая разрасталась внутри, заполняя собой всё пространство. И когда он уже начал думать, что это никогда не кончится, он почувствовал странный резкий толчок внутри, а затем влагу, которая разлилась по его ногам, горячую и липкую. Он знал, что это значит. Воды отошли. Это начиналось по-настоящему. — Антония! — крикнул он, и голос его сорвался на панику. — Воды отошли! Они отошли! Она уже была рядом. Её рука сжала его ладонь, и он чувствовал, как её пальцы сжимают его руку, тёплые и уверенные. — Я здесь, — сказала она, и её голос был твёрдым. — Я здесь. Я рядом. Всё будет хорошо. Он чувствовал, как жидкость стекает по его бёдрам, пропитывая простыни, делая их тяжёлыми и мокрыми. Запах был странным — солёным, чуть сладковатым, и он смешивался с запахом пота, который уже покрывал его тело. Он слышал, как его собственное дыхание становится прерывистым, как его сердце бьётся где-то в горле. Они пришли через несколько минут — повитуха и лекарь, с ними служанки с горячей водой и чистыми тряпками. Валентин видел, как их лица изменились, когда они увидели, что воды уже отошли. Они не были готовы к этому. Слишком рано. — Massa lèu («Слишком рано»), — прошептала повитуха, и в её голосе слышалась тревога. Её лицо, освещённое неровным светом свечей, казалось бледным, почти серым. — Что значит «слишком рано»? — спросила Антония, и её голос был резким, почти требовательным. Она стояла у кровати, и её руки были сжаты в кулаки, словно она готовилась защищать Валентина от всего мира. — Los enfants son pas prèsts («Дети не готовы»), — сказала повитуха, и её лицо было бледным. — Massa lèu. («Слишком рано».) Валентин смотрел на них, и его тело дрожало от страха и боли. Простыни под ним уже промокли, и он чувствовал, как влага холодит его кожу, как его руки сжимаются на животе, где близнецы толкались, требуя выхода. Он чувствовал, как его тело становится тяжёлым, как его дыхание становится всё более поверхностным. — Что значит «раньше»? — прошептал он, и голос его сорвался. — Я не готов... я не могу... Антония подошла к кровати и села рядом с ним, её рука сжала его ладонь, и её пальцы были тёплыми и уверенными. Она не говорила ничего — просто смотрела на него, и в её глазах была та особая, тёплая уверенность, которая давала ему силы. Её пальцы сжимали его ладонь, и он чувствовал, как её тепло разливается по его телу, давая ему сил. — Я здесь, — сказала она, и её голос был мягким, почти шёпотом. — Я здесь, Валентин. Я рядом. Повитуха помогла ему лечь на спину, и её руки легли на его колени, раздвигая их. Свечи в комнате горели неровно, отбрасывая на стены длинные, танцующие тени, и в этом дрожащем свете лица женщин казались бледными, почти призрачными. Тени плясали на стенах, на потолке, на лицах тех, кто стоял вокруг кровати, и в этом танце было что-то древнее, что-то, что Валентин не мог объяснить. — Ara, senhor («Сейчас, господин»), — сказала повитуха, и её голос был резким, почти командным. — Ara! Respira! («Сейчас! Дышите!») Он пытался дышать, но воздух застревал в горле, и он чувствовал, как его тело становится тяжёлым, как его руки сжимаются на простынях, как близнецы внутри него толкаются, требуя выхода. Боль накатывала волнами, снова и снова, и он слышал только свой собственный крик, который вырывался из груди, когда она становилась невыносимой. Его крик был хриплым, почти звериным, он смешивался с запахом крови и пота, который заполнял комнату. — Pòdi! — крикнула повитуха, и её голос был резким, почти отчаянным. — Pòdi! («Можете!») Он тужился, чувствуя, как его тело разрывается от боли. И он услышал крик. Первый крик его ребёнка. — Мальчик, — сказала повитуха. — У тебя родился мальчик. Но это был не конец. Второй ребёнок всё ещё был внутри него. — Второй, — сказала повитуха. — Второй уже идёт. Он сжимал простыни, и его голос срывался на крик. Но он чувствовал, как его тело становится тяжелее, как его дыхание становится прерывистым, как его жизнь утекает из него. Схватки длились так долго, что он почти не чувствовал боли. Он чувствовал только пустоту. Он чувствовал, как внутри него затихают движения близнецов. Он чувствовал, как его тело становится тяжелее. — Я не могу, — прошептал он, и голос его срывался. — Я не могу больше... Повитуха посмотрела на него, и её лицо было напряжённым. — Валентин, — сказала она, и её голос стал твёрдым, почти строгим. — Ты должен сосредоточиться. Если ты не перестанешь паниковать, дети задохнутся. Ты должен тужиться, слышишь меня? Ты должен. — Слишком много крови, — услышал он голос лекаря. — Lo senhor pèrd tròp de sang («Господин теряет слишком много крови»). Он чувствовал, как его тело становится тяжёлым, как его глаза закрываются, как он проваливается в темноту. Он слышал, как лекарь говорит что-то тихо и быстро, как его голос становится всё более напряжённым. — Придётся резать, — услышал он голос лекаря. — Если мы не достанем второго, он умрёт. И ребёнок умрёт. — Нет, — сказала Антония. — Вы не будете резать. Я не позволю. — Госпожа, — начал лекарь, но Антония перебила его. — Я сказала нет. — Её голос был твёрдым, почти командным. — Вы будете ждать. Вы будете давать ему время. И вы будете делать всё, чтобы спасти его и его детей. Я не позволю вам убить его. Она повернулась к Валентину, и её рука сжала его ладонь. Её пальцы были тёплыми и уверенными, и он чувствовал, как они удерживают его здесь, как они не дают ему провалиться в ту тёмную, холодную пустоту, которая разверзалась у него под ногами. — Валентин, — сказала она, и её голос был мягким, но твёрдым. — Ты слышишь меня? Ты должен постараться ещё раз. Ещё один раз. Если ты не сделаешь это, твой ребёнок умрёт. Ты слышишь меня? Твой ребёнок умрёт. Ты не можешь позволить этому случиться. Он слышал её голос, и он проникал в его сознание, давая ему силы. Он чувствовал, как его тело начинает подчиняться его воле, как его руки сжимаются на простынях, как он собирает все силы, которые у него есть. А потом он увидел его. Джастин стоял на балконе — за распахнутым окном, за колышущимися шторами. Он не заходил в комнату, он стоял на границе, на пороге, и его лицо было бледным в лунном свете. Он смотрел на Валентина, и в его глазах не было ни боли, ни ненависти — только терпеливое ожидание. Он ждал. Он всегда ждал. Валентин хотел крикнуть ему, хотел сказать что-то, но его голос не слушался, и он чувствовал, как его тело становится тяжёлым, как его глаза закрываются, как он проваливается в темноту. — Ara! — крикнула повитуха. — Ara! («Сейчас!») Он чувствовал, как его тело сжимается, как он выталкивает из себя жизнь, как он чувствует, как второй ребёнок начинает выходить. И он услышал крик. Второй крик, который разорвал тишину, который наполнил комнату жизнью. — Ombret! («Мальчик!») — крикнула повитуха. — Ombret! («Мальчик!») Валентин смотрел на балкон, на фигуру Джастина, которая стояла там, в темноте. И он увидел, как брат улыбнулся — той самой, тёплой улыбкой, которую он помнил с детства. А потом он исчез. Он хотел открыть глаза, хотел увидеть их, хотел взять их на руки. Но тело не слушалось. Он чувствовал, как проваливается в тёплую тьму. — Они здесь, — сказала Антония, и её голос был мягким, почти колыбельным. — Твои дети здесь. Ты сделал это. Ты справился. Отдыхай. Я никуда не уйду. И он провалился в темноту. Абсолютную. Бесконечную. Тёмную. И ничего больше.