Помни его, любя меня

Чёрная вода — это когда море становится глубже, чем небо, когда даже свет боится коснуться его поверхности. Чёрная вода не отражает — она поглощает, не оставляя ни бликов, ни надежды. Чёрная вода благоволит тем, кто уже не ищет берега, но всё ещё дышит. Он очнулся на седьмой день. Сознание возвращалось медленно, как будто он всплывал из глубокой, тёмной воды, и каждый сантиметр пути требовал от него нечеловеческих усилий. Он не помнил, как оказался здесь, не помнил, что произошло — только чувствовал тяжесть, которая придавливала его тело к кровати, и пустоту, которая разрасталась внутри, заполняя собой всё пространство, вытесняя воздух, мысли, воспоминания. Солнце стояло уже высоко, и его свет просачивался сквозь щели в шторах, падая на пол длинными золотистыми полосами. Пылинки кружились в этих полосах, медленно оседая на старые книги и бумаги, на тяжёлую дубовую мебель, на лицо Валентина — бледное, почти прозрачное, словно он уже наполовину принадлежал этому свету, наполовину — той темноте, из которой только что вышел. Он лежал на кровати, и его тело казалось тонким, обескровленным, незнакомым — он не узнавал его, не чувствовал его, будто оно было чужим, будто кто-то другой лежал здесь вместо него, а он сам висел где-то под потолком, наблюдая за этим чужим телом, за его редким, поверхностным дыханием. Его руки лежали поверх одеяла, пальцы сжимали ткань. Это было единственным, что напоминало ему о том, что он всё ещё жив. Ткань была грубой, шершавой, и он чувствовал, как нити касаются его кожи, и это прикосновение было почти болезненным, почти невыносимым — слишком реальным, слишком живым для того, кто всё ещё не понимал, где он и что с ним случилось. Он открыл глаза и долго смотрел в потолок. Его тело было тяжёлым, почти невесомым, и он чувствовал, как дыхание сбивается, когда он пытался пошевелиться. Каждое движение требовало от него усилий, которых у него не было. Он просто лежал, глядя в серую поверхность над собой, и ждал, пока сознание начнёт возвращаться к нему по кусочкам. В комнате было тихо — только его дыхание и далёкий шум моря за окнами. Где-то внизу волны бились о скалы, и этот звук был единственным, что напоминало ему о том, что мир продолжает существовать, что есть что-то за пределами этой комнаты, за пределами этой кровати и этой пустоты. Он услышал, как открылась дверь, и увидел Антонию. Она вошла тихо, почти неслышно, и её лицо было бледным, но глаза внимательными. Она подошла к кровати и села рядом, её рука сжала его ладонь, и он почувствовал, как её пальцы касаются его кожи — тёплые, живые, настоящие. — Ты очнулся, — сказала она, и её голос был мягким, почти шёпотом. — Я уже думала, что ты не откроешь глаза. Она сжимала его руку, и он чувствовал, как её пальцы касаются его кожи, и это прикосновение было единственным, что удерживало him здесь, что не давало ему провалиться обратно в ту тёмную, беззвучную пустоту, из которой он только что вышел. — Где я? — спросил он, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Что произошло? Антония смотрела на него, и в её глазах была боль, которую он не мог прочитать. — Ты родил, — сказала она, и её голос был мягким, почти шёпотом. — Два мальчика. Они здоровы. Ты потерял много крови, но ты справился. Ты здесь. Ты жив. Валентин смотрел на неё, и его тело дрожало от слабости. Он чувствовал, как его пальцы сжимаются на её руке, как глаза наполняются слезами, и он не знал, почему он плачет. — Я не помню, — прошептал он, и его голос дрожал. — Я не помню ничего. — Это нормально, — сказала она. — Ты был без сознания несколько дней. Твоё тело восстанавливается. Тебе нужно время. Она позвала лекаря, и тот пришёл через несколько минут. Он осмотрел Валентина — проверил пульс, посмотрел на зрачки, прислушался к дыханию. Его лицо было сосредоточенным, но когда он закончил, он выпрямился и посмотрел на Антонию. — Он потерял много крови, но сейчас он вне опасности, — сказал лекарь. — Ему нужно время и покой. Пусть восстанавливает силы. Он оставил склянку с успокоительным на столике и вышел. Антония смотрела на Валентина, и её лицо стало мягче. Она знала, что он не готов, что он боится, но она также знала, что ему нужно сказать это. — Они в соседней комнате, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — С ними Инес. Они здоровы. Они ждут тебя. Валентин смотрел на неё, и его тело дрожало от слабости. Он чувствовал, как его пальцы сжимаются на одеяле, как глаза наполняются слезами, и он не знал, почему он плачет. — Я не хочу их видеть, — сказал он, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Я не могу. Антония смотрела на него, и в её глазах была боль. Она знала, что он не хочет их видеть, но она также знала, что это неправильно, что это не должно быть так. — Ты не должен сейчас их видеть, — сказала она, и её голос был мягким, почти шёпотом. — Ты можешь подождать. Я буду рядом. Валентин смотрел на неё, и внутри него поднималась странная, тягучая пустота. Он не знал, сможет ли он когда-нибудь посмотреть на них. Не знал, сможет ли он когда-нибудь принять их. — Ты придумал им имена? — спросила Антония. Валентин смотрел на неё долгую минуту. Его пальцы сжимались на одеяле, слёзы снова подступали к глазам. — Джастин Лионель, — прошептал он, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Старшего... Джастин Лионель. Он замолчал, чувствуя, как дыхание становится прерывистым. Он думал о брате, о том, как он выглядел на балконе в ту ночь, о том, как он улыбнулся перед тем, как исчезнуть. Он думал о Лионеле, о том, как тот всегда был рядом, как он помогал им в самые трудные моменты, как он поддерживал Рокэ, когда тот уезжал. — Младшего... Рамиро Алваро, — продолжал он, и его голос сорвался. Он замолчал, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Он думал о письме Эрнани Ракана, о том, как Рамиро Алва носил клеймо предателя, хотя выполнял приказ короля. Он думал об Алваро, об отце Рокэ, о том, как тот ушёл, когда Рокэ был совсем маленьким. — Мы не обсуждали это с Рокэ, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Он уехал... мы не успели. Я сам решил. Он закрыл глаза, чувствуя, как его тело становится тяжёлым, как он проваливается обратно в темноту. Антония сидела рядом, сжимая его руку в своей ладони. Она не говорила ничего — просто сидела рядом, чувствуя, как его тело дрожит под её пальцами, и внутри неё поднималась волна боли и сочувствия. Она знала, что это только начало. Она знала, что ему предстоит ещё много боли, много слёз, много страха. Но она также знала, что он справится. Потому что он — её семья. И она будет рядом с ним, сколько бы времени это ни заняло.

***

Это утро ничем не отличалось от других. Валентин сидел за столом в малой столовой, и солнечный свет падал на его лицо, делая его почти прозрачным, когда он склонялся над Рамиро, который дремал у него на руках. Джастин спал в люльке у окна, и только ветер играл с занавесками, принося с моря запах соли. В этом утре было что-то почти безмятежное — то самое спокойствие, которое Валентин научился ценить за последние недели. Слуга вошёл неслышно, протягивая конверт на серебряном подносе. — Господин, письмо для Вас. Валентин поднял голову и узнал почерк на обороте. Он чувствовал, как внутри него поднимается холодная тревога, но не мог понять, почему. Он разорвал конверт, и пальцы дрожали, когда он разворачивал бумагу. «Мой дорогой мальчик. Я пишу Вам это письмо, и у меня дрожат руки — не от боли, а от того, как сильно я хочу увидеть Вас. Врачи сказали мне, что огонь в моей груди уже не погасить. Он сжигает меня изнутри, и они могут лишь облегчать мои страдания, но не остановить его. Я не хочу уходить, не обняв Вас ещё раз. Не увидев моих внуков. Не сказав Вам, как я горжусь Вами. Я знаю, что Вы счастливы, и это делает меня спокойной. Пожалуйста, позвольте мне приехать. Позвольте мне увидеть моих внуков. Позвольте мне попрощаться с Вами, как я хочу». Он перечитал письмо несколько раз, но слова не становились понятнее. Они просто врезались в его сознание, оставляя глубокие, болезненные борозды. Письмо выпало из его пальцев, упав на стол, и он смотрел на него, но не видел — только чувствовал, как внутри него поднимается холодная, тяжёлая волна, которая грозила захлестнуть его с головой. Она была больна. Она умирала. Рамиро заворочался на его руках, чувствуя его напряжение, и Валентин прижал его к себе, чувствуя, как его тело дрожит, как его сердце бьётся где-то в горле. Он не знал, что делать. — Мама, — прошептал он, и его голос сорвался. Он сидел неподвижно, держа Рамиро на руках, и слёзы текли по его щекам. Он не знал, сколько времени прошло. Он знал только, что его мир рушится. Он слышал шаги за спиной и повернул голову. Антония стояла в дверях, и её лицо было бледным. Рядом с ней, чуть позади, стояла Инес. Она не говорила ничего — она просто смотрела на него с той тихой, глубокой болью, которую он научился узнавать за эти месяцы. Она не двигалась, не пыталась обнять его, не говорила громких слов — она просто была здесь. — Что случилось? — спросила Антония. Валентин протянул ей письмо. — Она умирает, — сказал он. — Моя мать. Она хочет увидеть меня, увидеть внуков, хочет попрощаться. Антония взяла письмо, и её глаза пробежали по строкам. Инес по-прежнему не подходила ближе, но Валентин знал, что она слышит каждое слово. — Что ты будешь делать? — спросила Антония. — Я должен ответить ей. Сказать, что она может приехать. Антония кивнула, и её рука легла на его плечо. Инес встретилась с ним взглядом и чуть заметно кивнула — коротко, без слов. Этот кивок говорил: я здесь. Ты не один. — Я помогу тебе, — сказала Антония. — Мы подготовим комнату. Валентин перевёл взгляд на Инес. Она не улыбнулась, не сказала ничего ободряющего — она просто была здесь. — Спасибо, — сказал он, обращаясь к обеим. — Спасибо вам обеим. Инес чуть склонила голову и вышла так же бесшумно, как и вошла. Антония осталась, сжимая его руку. Он написал матери ответ в тот же вечер. Сидел за столом, и его руки дрожали, когда он выводил слова, которые должны были быть твёрдыми, но звучали как мольба. «Мама. Я получил Ваше письмо. Я так рад, что Вы решили приехать. Я жду Вас. Дети ждут Вас. Мы приготовили для Вас комнату — ту, что выходит на море, ту, которую Вы, я знаю, полюбите. Пожалуйста, приезжайте как можно скорее. Я хочу увидеть Вас. Я хочу сказать Вам всё, что не сказал раньше. Я хочу, чтобы Вы знали, как я люблю Вас. Пожалуйста, будьте осторожны в дороге. Я жду Вас. Всегда Ваш сын, Валентин». Он отправил письмо на следующий день. Дни ожидания были долгими. Валентин считал их по солнцу, которое медленно ползло по небу, по теням, которые удлинялись и укорачивались на стенах замка, по тому, как менялся ветер, принося с собой то запах дождя, то запах сухой травы, то привычный запах моря, который теперь казался ему другим — более тревожным, словно даже природа ждала чего-то. Каждое утро он проверял комнату. Снова и снова — хотя она была идеальной, хотя слуги уже убрали её до блеска, хотя Антония лично проследила за тем, чтобы всё было готово. Он поправлял шторы, хотя они висели ровно. Касался цветов в вазе, проверяя, не завяли ли они. Проводил пальцем по подоконнику, проверяя, нет ли пыли. — Ты уже в десятый раз проверяешь эту комнату, — сказала Антония, стоя в дверях. — Я просто хочу, чтобы всё было идеально. — Идеально уже, — сказала она. — Ты сделал всё, что мог. Он повернулся к ней, и его лицо было бледным. — А если ей не понравится? Если она будет чувствовать себя здесь чужой? — Ты её сын, — сказала она. — Она приехала не ради комнаты. Она приехала ради тебя и своих внуков. Инес не участвовала в подготовке комнаты громко. Она не переставляла мебель и не проверяла шторы — она делала тихое. Приносила свежие цветы в вазу, когда Антония забывала, и ставила их так, чтобы они были видны с кровати. Проверяла, достаточно ли тёплое одеяло, и молча поправляла подушку. Она делала всё это без слов, почти незаметно. Валентин однажды застал её за этим занятием и понял, что Инес делает для его матери то же, что она делала для него все эти месяцы: она просто была рядом, тихо и надёжно, не обещая, что всё будет хорошо, но делая то, что нужно. После того как комната была готова, Валентин отправился к лекарям. Он говорил с ними, просил подготовить всё необходимое, чтобы облегчить страдания матери. Когда он вышел, Инес ждала его в коридоре. Она не спрашивала, что сказали лекари. Она просто посмотрела на него. — Она успеет, — сказала она ровно, буднично. — Она хочет увидеть тебя. Каждый вечер Валентин стоял у окна в конце коридора, глядя на дорогу, которая вилась между холмами к морю. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в тёплые оттенки — от золотого до багрового, от багрового до густого синего, который постепенно заполнял собой всё пространство, вытесняя свет. Он думал о матери. О том, как она выглядела в последний раз, когда они виделись, о том, как она обнимала его, как её руки касались его лица, как она говорила, что гордится им. О том, как она улыбалась той самой улыбкой, которую он помнил с детства. Он стоял у окна, и ветер играл с его волосами, принося запах соли и свободы. Он не знал, сколько времени прошло. Он знал только, что его мир рушится, и что он ничего не может сделать, чтобы остановить это. Но он также знал, что его мать скоро будет здесь, что он сможет увидеть её, что он сможет сказать ей всё, что хотел сказать.

***

Экипаж показался на дороге ранним утром, когда солнце только начинало подниматься над морем, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые оттенки. Воздух был ещё влажным от ночной росы, которая лежала на траве и листьях, сверкая на солнце тысячами маленьких бриллиантов. Валентин стоял у ворот замка, и ветер играл с его волосами, принося запах соли и влажной травы. Сердце колотилось где-то в горле, словно птица, пытающаяся вырваться из клетки. Он ждал её с самого рассвета. Почти не спал этой ночью — лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к дыханию детей, которые спали в люльке рядом с его кроватью, к шуму моря из открытого окна. Он думал о том, как она выглядит сейчас, как постарела, как болезнь изменила её. Боялся увидеть её — слишком слабой, слишком больной, слишком далёкой от той женщины, которую помнил с детства. Рядом с ним стояли Антония и Инес. Они не говорили ничего — просто были рядом, и их присутствие было теплее любых слов. Антония сжимала его руку, и он чувствовал, как её пальцы касаются его кожи, успокаивая. Инес стояла чуть поодаль, и её лицо было спокойным, почти задумчивым, но в глазах была та тихая внимательность, которую он научился узнавать за эти месяцы. — Она здесь, — выдохнул он, и голос его дрогнул. Экипаж остановился у ворот. Кучер спрыгнул с козел и отворил дверцу. Валентин смотрел, как она выходит — медленно, опираясь на руку служанки, — и сердце его сжалось. Она была такой же, как он помнил, но в то же время другой: более тонкой, более хрупкой, с лицом, казавшимся почти прозрачным в утреннем свете. Болезнь оставила на нём свои следы — глубокие тени под глазами, осунувшиеся скулы, бледность, которая делала её похожей на фарфоровую статуэтку. Но в её глазах горел свет, который он помнил с детства. Он не угас, не потускнел. Она остановилась на мгновение, глядя на него. На её лице появилась улыбка — та самая, которую он помнил, та, что заставляла его чувствовать себя в безопасности, даже когда мир рушился. — Мой мальчик, — сказала она, и голос её был тих, но в нём слышалась такая теплота, что у Валентина перехватило дыхание. Он шагнул к ней, и руки его дрожали, когда он обнимал её — осторожно, почти невесомо, чувствуя, как её руки касаются его спины, как она прижимается к нему. Она была такой тонкой, такой хрупкой. Он чувствовал, как её тело дрожит, как она опирается на него, и внутри него поднималась волна тепла, которая была сильнее боли. — Мама, — прошептал он, и голос его сорвался. — Я так рад, что ты здесь. — Я тоже рада, — ответила она, и голос её дрогнул. — Я так рада, что я здесь. Она отстранилась, и её руки поднялись к его лицу, касаясь его щёк, скул, губ. Пальцы её были холодными, но взгляд — тёплым, и в нём было столько любви, что Валентин чувствовал, как его сердце сжимается. — Ты так изменился, — сказала она. — Стал таким взрослым. Таким сильным. И таким счастливым. Я вижу это по твоим глазам. Они светятся. Валентин улыбнулся, чувствуя, как слёзы текут по его щекам. Он не вытирал их. — Я счастлив, — сказал он. — Потому что ты здесь. Она посмотрела за его спину, на замок, на море, и в её глазах мелькнула искра, которую он помнил с детства. — Здесь так красиво, — сказала она, и голос её стал задумчивым. — Я всегда знала, что ты заслуживаешь красивого места. Но не думала, что оно будет таким тёплым. Даже осенью. Антония шагнула вперёд, и её улыбка была тёплой, почти материнской. — Добро пожаловать в Кэнэллоа, — сказала она. — Мы так рады, что Вы приехали. Мы приготовили для Вас комнату — ту, что выходит на море. Ангелика посмотрела на неё, и в её глазах мелькнула благодарность. — Спасибо, — сказала она. — Спасибо вам обеим за то, что были рядом с моим сыном, пока меня не было. Она перевела взгляд на Валентина, и её рука снова коснулась его лица. — Я хочу увидеть внуков, — сказала она, и в голосе её слышалась тёплая настойчивость. — Хочу увидеть их, пока я ещё могу. Валентин улыбнулся. — Они ждут тебя, мама. Он взял её под руку, и они пошли к замку — медленно, шаг за шагом, чувствуя, как ветер играет с их волосами, как солнце согревает их лица. Валентин чувствовал, как она опирается на него, как её шаги становятся более уверенными, когда она чувствует его поддержку, и это было единственное, что имело значение.

***

Они вошли в детскую, и Ангелика остановилась на пороге, словно не решаясь переступить невидимую черту. Комната была залита мягким утренним светом, который просачивался сквозь высокие окна, падая на каменный пол длинными золотистыми полосами, и в этом свете танцевали пылинки, медленно оседая на старые книги, на тяжёлую дубовую мебель, на люльку, где спали дети. В углу тихо потрескивал камин, и его тепло смешивалось с запахом сухих трав и молока. Ангелика стояла неподвижно, и её дыхание стало глубже, когда она смотрела на люльку. Руки её дрожали, когда она касалась края одеяла, но она не торопилась — она просто стояла и смотрела на них, и в этом взгляде было столько любви, столько боли, столько надежды, что Валентин чувствовал, как его сердце сжимается. — Можно взять их на руки? — спросила она, и в голосе её слышалась робкая надежда, смешанная с неуверенностью, словно она боялась, что ей откажут. — Конечно, мама, — ответил он, и голос его был мягким, почти шёпотом. — Они твои внуки. Она протянула руки к Джастину, который лежал на спине, раскинув маленькие ручки в стороны, и взяла его на руки — медленно, осторожно, словно он был сделан из тонкого стекла. Джастин заворочался, открыл глаза и посмотрел на неё, и она увидела их — глаза Святой Октавии, глаза Алва, синие, как море в ясный день, и он не плакал, не отворачивался, а просто смотрел на неё с тем самым узнаванием, которое чувствуешь, когда встречаешь кого-то, кто уже есть в твоей крови. — Он похож на него, — сказала она, и голос её дрогнул, когда она прижала ребёнка к себе и почувствовала, как его маленькое тело прижимается к её груди. — Он такой же тёплый, такой же живой... Те же глаза, та же кровь — маленький Рокэ. Она замолчала на мгновение, и её пальцы осторожно коснулись его щеки, и она почувствовала, как он прижимается к ней, и на её губах появилась улыбка. Она перевела взгляд на Рамиро, который лежал на боку, поджав колени к животу, и передала Джастина Валентину, чтобы взять второго. Рамиро проснулся, когда она взяла его на руки, и посмотрел на неё с тем же спокойным вниманием, которое было у него с рождения, а его глаза были такими же синими, как у брата, как у отца, как у всех Алва. Он не заплакал — он просто смотрел на неё, и она чувствовала, как его маленькие пальцы сжимаются на её платье. — А он похож на тебя, — сказала она, и голос её стал мягче, когда она рассматривала его рыжеватые волосы, уже начинавшие виться, и светлые веснушки, проступавшие на маленьких скулах. — Те же веснушки, та же рыжина в волосах — ты был таким же, когда я держала тебя на руках. Она стояла у окна, держа Рамиро, и солнечный свет падал на её лицо, делая его почти золотым, а Джастин уже заснул у Валентина на руках, и в комнате было тихо — только треск огня в камине и далёкий шум моря за окнами. — Когда-то я держала тебя так же, — сказала она, и голос её стал задумчивым, словно она возвращалась в те времена, когда он был таким же маленьким и тёплым. — Ты был таким же беззащитным, и я помню, как боялась сделать что-то не так. Рамиро начал беспокоиться на её руках: сначала он просто заворочался, потом начал хныкать, и его хныканье быстро переросло в требовательный крик, который заполнил комнату, и Валентин, узнав этот звук, который он слышал каждый день и каждую ночь, спокойно сказал: — Он голоден. Он не задумываясь подошёл к креслу у камина, сел и взял Рамиро у Ангелики, и его движения были уверенными, почти привычными, когда он устроил ребёнка на руках и приложил его к груди, и Рамиро начал сосать с той же жадной требовательностью, с которой делал всё в своей маленькой жизни. Ангелика села рядом, глядя на него, и она видела, как его тело расслабляется, когда он держит ребёнка, как он смотрит на Рамиро с той тёплой любовью, которую нельзя было подделать, как его пальцы касаются маленькой головы, как он гладит его по волосам и говорит с ним тихо, почти неслышно, и внутри неё поднималась странная, тягучая боль. — Ты делаешь это так естественно, — сказала она, и в её голосе было удивление, смешанное с горечью, когда она покачала головой и выдохнула. — Я не вскормила сама ни одного из своих детей. Ни тебя, ни твоего брата, ни твоих сестёр. Мне сказали, что это правильно, и я поверила. Она замолчала, и её пальцы сжались на коленях, когда она продолжила, и голос её дрожал, словно каждое слово давалось ей с трудом. — Может быть, поэтому я вас теряю, — сказала она, и её голос стал почти неслышным. — Один за другим. Сначала Джастин. Потом сёстры уехали. А ты ушёл в свою жизнь и построил её без меня. Я не была рядом, когда вы нуждались во мне, и теперь я не чувствую вас. Вы выросли и улетели, как птицы, а я осталась одна. Валентин смотрел на неё, и внутри него поднималось что-то тёплое, почти болезненное, когда он видел, как её руки дрожат, как она сжимает их, и он знал, что она чувствует. — Это неправда, мама, — сказал он, и его голос был твёрдым, хотя внутри него всё дрожало. — Мы не улетели. Мы просто выросли. Это не значит, что мы перестали тебя любить. Ангелика покачала головой, и её голос был тихим, почти неслышным, когда она ответила, и её пальцы сжались на коленях, словно она пыталась удержать себя от того, чтобы не разрыдаться. — Я знаю, что вы не перестали любить меня, но я не чувствую вас, Валентин, и это хуже, чем если бы вы меня ненавидели. Вы выросли, и я не знаю, кто вы, и это моя вина, потому что я не научилась быть с вами, когда вы были маленькими. Валентин протянул руку и сжал её ладонь, и его пальцы были тёплыми и уверенными, когда он сказал, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Ты здесь, мама. Ты видишь их. Ты чувствуешь нас. Мы не улетели. Мы просто ждали, пока ты будешь готова нас увидеть. Ангелика сжала его руку в ответ, и в её глазах мелькнула та тихая искра, которую он помнил с детства, когда она смотрела на него с той особенной гордостью, которая появлялась у неё, когда он делал что-то правильное. — Я вижу, — сказала она, и её голос дрожал, но в нём слышалась та особая, тёплая уверенность, которая появляется у людей, знающих, что время их ограничено. — Теперь я вижу. Она повернулась к Рамиро, который всё ещё сосал, и положила руку на его маленькую голову, чувствуя, как он прижимается к Валентину. — Ты даёшь им то, чего я не смогла дать тебе, — сказала она, и её голос стал мягче. — Ты даёшь им себя. И это самое важное, что ты можешь сделать. Они сидели в тишине, и огонь трещал в камине, и ветер играл с занавесками, принося с моря запах соли и свободы. Валентин держал Рамиро на руках, и Ангелика сидела рядом, и внутри неё поднималось что-то тёплое, почти забытое, когда она смотрела на своего сына и на его сына и чувствовала, как её сердце наполняется тем, что она так долго искала.

***

Вечер опустился на Кэнэллоа мягкий и влажный. Море за окнами шумело ровно, как дыхание, и этот звук просачивался в комнату вместе с ветром, который играл с занавесками. В камине горел огонь — не ярко, а ровно, с тихим треском, который заполнял паузы между словами. В комнате пахло сухими травами, мёдом и дымом. Ангелика сидела в кресле, откинувшись на спинку, и её руки лежали на коленях. Она не прятала их — они просто лежали, тонкие, с едва заметной дрожью, которая уже стала привычной. Напротив неё — Антония и Инес. Они тоже сидели свободно, как люди, которые давно знают друг друга и не боятся молчать. Антония взяла чашку, отпила глоток, помедлила, потом поставила её на колено, придерживая пальцами, и сказала: — Я вчера смотрела на Рамиро. Он лежал на животе, смотрел на огонь, а потом вдруг начал двигаться. Не ползти, а просто… толкаться. Неуклюже так. И через минуту он оказался на спине. Повернулся и смотрит на меня так, будто я должна его похвалить. А я просто сидела и не знала, что сказать, потому что, ну, он же не моя заслуга. Но сердце сжалось, знаешь. Инес улыбнулась, отставляя свою чашку в сторону, и повернулась к Ангелике: — А Джастин уже командует. Не словами — он ещё не умеет. Он просто кричит. Не плачет, нет, а именно кричит — требовательно, настойчиво, с паузами, чтобы тебя проверить, ты ли это. Я видела, как Валентин подходит к нему, как он берёт его на руки, как он его успокаивает. Ты знаешь, он уже научился различать эти звуки — когда Джастин хочет есть, когда просто хочет внимания. Ангелика слушала, не отрывая взгляда от огня. Её руки лежали на коленях, и время от времени она перебирала ткань платья — неторопливо, машинально. Потом она перевела взгляд на Антонию, потом на Инес, и в глазах её не было боли — только та лёгкая, светлая грусть, которую невозможно спутать ни с чем. — Я хочу вам сказать, — произнесла она, и её голос был спокойным. — Вы не знаете, что вы сделали для меня. Когда я думала, что он один, когда я не могла быть рядом, вы были с ним. Вы учили его тому, чему я не успела. И это не просто слова, это то, что я чувствую, когда смотрю на него сейчас. Он стал другим. Он стал собой. Она замолчала. Пальцы её задержались на складке ткани, потом легли ровно. — У меня есть шкатулка, — сказала она через мгновение. — Старая, обитая тканью. В ней лежат фамильные украшения, которые я не носила. Я их берегла, потому что они память. Может быть, он их когда-нибудь наденет. Может, они ему пригодятся. Я хочу, чтобы он получил эту шкатулку после того, как меня не станет. Она подняла глаза и посмотрела на них прямо, без тени смущения или страха. — И ещё книга. Тонкая, в кожаной обложке. Я записывала туда всё смешное, что случалось с моими детьми, когда они были маленькими. Первые шаги, глупые разговоры, то, как они улыбались, когда думали, что никто не смотрит. Не знаю, зачем я вела её. Наверное, чтобы знать, что я помнила их даже тогда, когда не могла быть рядом. Я хочу, чтобы он прочитал эту книгу. Чтобы он знал, что я всегда была с ним. Антония не отвела взгляда. Она поставила чашку на столик, и её голос, когда она заговорила, был тише, чем обычно: — Мы передадим. Мы сделаем это так, как ты скажешь. Инес не сказала ничего. Она поднялась, подошла к камину, поправила полено, которое почти догорело. Пламя вспыхнуло ярче, осветив на мгновение её лицо. И она кивнула — не оборачиваясь, но так, чтобы Ангелика увидела. Тишина была долгой и тёплой. Потом Ангелика откинулась на спинку кресла, и её лицо стало мягче, и она улыбнулась — не широко, а просто чуть тронув губы. — Я думала, что буду бояться конца. Но теперь, когда я здесь, я не боюсь. Я видела его счастливым. Я видела их. И я знаю, что он не один. Она вздохнула. Не тяжело, а так, как вздыхают, когда наконец снимают с плеч то, что носили слишком долго. Они сидели у камина, глядя на огонь, и никто не торопился нарушать тишину.