Помни его, любя меня

Мёртвая зыбь — это когда море кажется спокойным, но в глубине уже поднимается что-то тяжёлое и холодное. Волны не бьются о берег — они просто дышат, медленно и тяжело, как грудь человека, который забыл, как плакать. Мёртвая зыбь не предвещает шторма — она сама становится штормом, который не видно с берега. Прошло несколько недель после смерти Инес. Замок стал тихим — не той тишиной, которая бывает, когда все спят, а той, что оседает на стенах, как пыль, и не смывается. Она проникала в щели между камнями, застревала в складках тяжёлых штор, оседала на серебряных приборах, которые больше не звенели за обедом. Слуги передвигались бесшумно, говорили шёпотом, и даже чайки за окнами кричали реже, словно чувствовали — здесь больше нечему радоваться. Коридоры, которые раньше звенели голосами, теперь пустовали. Эхо шагов Валентина отражалось от каменных стен и возвращалось к нему чужим, преследующим звуком. Он перестал замечать это эхо — как перестал замечать холод, который поселился в замке вместе с осенью. Он просто шёл, и его шаги были единственным звуком, который нарушал тишину. Антония почти не выходила из своей комнаты. Валентин заходил к ней каждое утро. Стучал — один раз, два, ждал ответа. Она никогда не отвечала, но он всё равно ждал, прежде чем войти. Три удара. Пауза. Потом он открывал дверь. Она сидела у окна — в кресле, которое раньше принадлежало Инес. Тяжёлое дубовое кресло с высокой спинкой, обтянутой потёртым зелёным бархатом. Инес сидела в нём каждый вечер, читала или просто смотрела на закат. Теперь в нём сидела Антония, и это было неправильно — как будто кто-то надел платье умершей и носил его по дому. Она смотрела на море. Всегда на море. Её руки лежали на коленях неподвижно, как у куклы, которую забыли убрать после игры. На подоконнике стояла чашка с остывшим чаем — Валентин приносил её два часа назад, и она не притронулась к ней. — Антония, — говорил он, садясь напротив, на маленький пуф, который она сама принесла сюда несколько недель назад. — Тебе нужно поесть. — Я поела, — отвечала она, и голос её был ровным, пустым, как стекло, в которое никто не смотрит. — Ты съела половину ложки вчера. И ничего сегодня. — Я не голодна. Она не смотрела на него. Она смотрела на море, и её пальцы сжимали подол чёрного платья, которое она носила, не снимая, уже третью неделю. Платье было истёртым на локтях, и на груди виднелось маленькое пятно, которое она не заметила или не захотела заметить. Волосы её, раньше всегда уложенные в аккуратную причёску, теперь были собраны в небрежный узел на затылке, и седые пряди выбивались из него, падая на лицо. Валентин смотрел на неё и не знал, что сказать. Не знал, как вернуть её обратно. У него самого не осталось сил, чтобы тащить её за собой. Он сидел рядом с ней в тишине, глядя на то же море, которое она видела. Вода была серой, почти чёрной у горизонта, и небо было таким же — без просвета, без надежды на солнце. Где-то внизу волны разбивались о скалы, и их шум был глухим, ровным, бесконечным. Иногда Антония говорила что-то. Не к нему, не к себе — просто в воздух, как будто её слова были обращены к тому, кто уже не мог их слышать. — Она любила этот свет, — сказала она однажды, указывая на бледный солнечный луч, который пробился сквозь тучи. — Вечерний. Когда он становится золотым. Она говорила, что в нём есть что-то… настоящее. Валентин смотрел на неё, но она не смотрела на него. Она смотрела на свет, и её лицо было таким же пустым, как небо за окном. Он перестал заходить к ней после завтрака. Перестал приносить еду и уговаривать её поесть. Просто оставлял поднос у двери — тарелку с супом, хлеб, стакан воды — и уходил. Потому что если бы он вошёл, если бы увидел её снова, эту пустоту в её глазах, эту тишину, которая стала её голосом, он бы не выдержал. А ему нельзя было не выдерживать. Он был единственным, кто ещё держался. Всё, что осталось от их маленькой семьи, держалось на нём. И Валентин держал. Он поднимался в кабинет, садился за стол, разбирал бумаги. Кипы бумаг, которые никто не подписывал, кроме него. Письма, которые никто не писал, кроме него. Решения, которые никто не принимал, кроме него. Он делал это методично, без остановки, как заводной механизм, у которого не было права остановиться. Его пальцы перебирали листы, его перо выводило ровные строчки, его голос отвечал на вопросы, которые никто больше не задавал. Он говорил ровно, чётко, без лишних слов — как будто слова были драгоценностью, которую нельзя тратить попусту. Он не позволял себе думать о том, как устал. Не позволял себе останавливаться. Знал, что если остановится, то уже не сможет начать снова. Он почти не видел детей. Валентин заходил к ним только ночью, когда они уже спали. Стоял у их кроваток, глядя на их маленькие лица, на их ровное дыхание. Джастин спал на спине, подложив ладошку под щёку, и его бледное лицо было спокойным, почти ангельским. Рамиро лежал на боку, прижавшись к брату, и его рыжие волосы разметались по подушке, как пламя, которое не могло погаснуть. Иногда Валентин касался рукой — просто чтобы убедиться, что они тёплые, что они здесь, что они ещё есть. Его пальцы задерживались на плече Джастина, на макушке Рамиро, и он чувствовал, как внутри него что-то сжимается — боль, любовь, что-то ещё, чему он не давал имени. Но он не брал их на руки. Боялся, что если возьмёт, то не сможет отпустить. Что слёзы, которые он держал в себе так долго, наконец прорвутся наружу, и он больше не сможет собрать себя по кускам. Что он рухнет, и тогда никто не сможет поднять его. Он не мог себе этого позволить. Он должен был быть сильным. Он был единственным, кто остался. Дни стали серыми, как вода в гавани перед штормом. Валентин просыпался — всегда до рассвета, в ту серую, безликую пору, когда ночь уже кончилась, а день ещё не начался, — шёл на совет, сидел за столом, решал, подписывал, говорил. Он говорил ровно, чётко, без лишних слов. Его голос был таким же серым, как эти дни — без интонаций, без надежды, без жизни. Он не позволял себе улыбаться — улыбка требовала сил, которых у него не было. Не позволял себе злиться — злость была роскошью, которую он не мог себе позволить. Он просто делал то, что должен был делать. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. И каждый вечер он возвращался в свою комнату, падал на кровать и лежал неподвижно, глядя в потолок. Он не зажигал свечей — темнота была единственным, что он мог вынести. Он смотрел в потолок и слушал, как за окнами шумит море, и внутри него было пусто — так пусто, что он мог бы провалиться в эту пустоту и не найти выхода. Но он не проваливался. Сон накрывал его с головой — тяжёлый, беспокойный, полный тумана и теней. Ему снилась Инес. Её голос, который звал его по имени. Её руки, которые касались его плеч. Её улыбка, которую он уже начал забывать. Он просыпался с ощущением, что потерял что-то важное, и не мог вспомнить, что именно. Он не плакал. Он забыл, как это делается. Валентин не знал, сколько ещё сможет так жить. Знал только, что должен жить. Ради детей. Ради Антонии. Ради того, чтобы однажды, когда Рокэ вернётся, ему было куда возвращаться. И каждое утро он вставал и делал то же самое. Потому что если он остановится, всё рухнет. А он не мог позволить этому рухнуть. Не сейчас.

***

Однажды утром Валентин случайно увидел себя в зеркале. Он стоял у умывальника, наливая воду в таз, когда поднял голову — и замер. Из тусклой серебряной глубины на него смотрел чужой человек. Те же светлые волосы, собранные в хвост, те же глаза, тот же разрез губ. Но что-то было не так. Валентин не мог понять, что именно, — просто смотрел и не узнавал себя. Он приблизился к зеркалу, провёл пальцами по лицу, касаясь кожи, словно хотел убедиться, что это действительно он. Скулы стали острее — настолько, что почти резали глаз. Под глазами залегли глубокие тени, каких раньше не было, и они делали взгляд тяжёлым, почти чужим. Кожа потеряла цвет — бледная, с сероватым оттенком, как у человека, который давно не видел солнца и забыл, что такое нормальный сон. Губы сжались в тонкую линию, и он не помнил, когда в последний раз они улыбались. По-настоящему, без причины, не для того, чтобы кого-то успокоить. Валентин смотрел на себя, и внутри поднималось что-то холодное, липкое. Это был не тот человек, который приехал в Кэнэллоа почти два года назад. Тогда всё было иначе. Тогда он смотрел на себя и видел надежду. Он помнил этот день: они только что вошли в комнату, и Рокэ обнял его со спины, прижался к его спине, положил подбородок на его плечо. Они стояли так, глядя на своё отражение. Рокэ поцеловал его в шею, его руки лежали на животе Валентина — тогда ещё плоском, пустом, не несущем в себе жизни. Валентин помнил, как улыбнулся своему отражению, как его глаза блестели от счастья, как он верил, что всё будет хорошо. А теперь он стоял перед этим же зеркалом, и от того человека не осталось и следа. Вместо него — кто-то другой. Кто-то, кто не помнит, когда в последний раз спал больше трёх часов. Кто-то, кто не помнит, когда в последний раз чувствовал тепло чужих рук. Кто-то, кто смотрит на себя и видит только пустоту. Тонкая серебряная рама, украшенная виноградными листьями, — та же самая, что и тогда, — отражала его лицо, и он смотрел на себя через неё, как через границу между прошлым и настоящим. — Я не помню, когда я стал таким, — сказал он вслух, и голос его прозвучал глухо в тишине комнаты. Он провёл пальцами по виску, касаясь волос. В них запутались седые нити — он не заметил, когда они появились. Всего несколько, тонких, почти незаметных, но они были. Они говорили о чём-то, чему он не хотел давать имени. О годах, которые он прожил за этот год. О том, как каждая потеря оставляла свой след, как каждая бессонная ночь вырезала на его лице новые линии, как тишина, ставшая его единственным спутником, въедалась в кожу. — Сколько можно, — прошептал он, и голос его был хриплым, почти беззвучным. — Сколько можно вот так жить. Он стоял перед зеркалом, и его руки дрожали. Он смотрел на своё отражение, и ему хотелось разбить это стекло, стереть этого чужого человека, который занял его место. Но он не мог. Не мог, потому что это был он. Каким бы чужим ни казалось отражение, оно принадлежало ему. И он должен был научиться жить с этим. Он вышел из комнаты и направился вниз, к двери, ведущей на улицу. Ему нужно было выйти, вдохнуть холодный воздух, чтобы смыть с себя этот липкий ужас, который осел на его коже. Нужно было почувствовать что-то кроме пустоты. Он вышел на улицу, и ветер ударил в лицо — холодный, колючий, как сотня мелких игл. Он вдохнул полной грудью, и воздух обжёг лёгкие. На мгновение ему стало легче. Он закрыл глаза и стоял так, позволяя ветру касаться лица, позволяя холоду проникать под одежду, чтобы хоть немного остудить тот жар, который горел у него в груди. Но когда Валентин открыл глаза, он понял, что это не помогает. Пустота вернулась — холодная и глубокая, как море, которое не знает берега. Ветер срывал с его плеч невидимую тяжесть, которую он не мог сбросить, и он стоял, чувствуя, как внутри него закипает что-то горькое, острое — чувство, которому он не знал названия. Он знал только, что оно съедало его изнутри. Он знал, что должен идти. Бумаги, письма, люди, которые ждут его решений. Совет, вопросы, необходимость быть тем, кого они ждут. Он повернулся и пошёл обратно в замок. Шаги его были тяжёлыми, гулко отдавались в пустом дворе, и он слышал, как они возвращаются к нему эхом, преследуя его. Валентин шёл и знал — это только начало. Сегодня он сядет за стол и будет говорить с ними, решать их вопросы, искать выходы из тупиков. А они будут смотреть на него и ждать, что он скажет им, что делать. А он будет говорить. Он всегда будет говорить, даже когда внутри пусто. Потому что это его работа. Потому что если он перестанет говорить, всё рухнет. А он не может позволить этому рухнуть.

***

Он вошёл в зал совета — и разговоры стихли, оборвались на полуфразе, как будто кто-то перерезал невидимую нить. Воздух здесь был тяжёлым от старого дерева и воска, от запаха чернил и нагретой солнцем пыли, которая оседала на подоконниках. Высокие окна выходили на море, но сегодня оно было серым, почти сливающимся с небом, и свет, просачивающийся сквозь стёкла, казался тусклым, неживым. Валентин занял своё место во главе стола. Не спрашивая разрешения. Не оглядываясь на тех, кто, возможно, ещё сомневался. Он просто сел, и его пальцы легли на край столешницы — спокойно, уверенно, без лишней торопливости. Он дал себе секунду, чтобы посмотреть на них: на лица, которые уже начали привыкать к его присутствию здесь. На те, которые ещё не привыкли. На те, которые, возможно, никогда не привыкнут. — Начнём, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без напряжения, без попытки доказать свою правоту. — У нас три вопроса. Первый — восстановление моста через реку в западных землях. Второй — укрепление порта. Третий — поставка вина в Марикьяру. Он развернул перед собой карту — пергамент, пожелтевший по краям, с выцветшими линиями дорог и рек, — и его пальцы скользнули по поверхности, отмечая нужные места. На мгновение он задержался взглядом на линии, обозначающей границу Кэнэллоа, и почувствовал, как внутри что-то сжалось. Но он не дал этому чувству отразиться на лице. Он убрал руку и поднял голову. — Начну с моста, — сказал он, и палец его остановился на западной части Кэнэллоа. — Весенние дожди размыли опоры. Дорога в горные селения перекрыта уже две недели. Люди не могут вывезти товары, не могут добраться до рынков. Староста пишет, что ремонт потребует времени и денег, но он не называет точную сумму. Я отправил туда своего человека, чтобы он осмотрел мост и составил смету. Оказалось, что староста завысил стоимость работ почти вдвое. Он надеялся, что мы просто выделим деньги и не будем проверять. Он ошибся. Валентин замолчал, давая им время переварить. Старейшина, сидевший справа, сжал губы, и на его лице мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, недовольство. Но он ничего не сказал. — Что вы предлагаете делать с этим старостой, соберано? — спросил старейшина, и голос его был осторожным. — Мы не можем оставить это без внимания. — Я предлагаю сместить его, — ответил Валентин. — Не наказывать, не штрафовать — просто убрать с должности. Пусть знает, что мы не терпим обмана. И если он не хочет работать честно, мы найдём того, кто справится лучше. Старейшина кивнул, и его пальцы чуть заметно постучали по столу — жест, который Валентин уже научился узнавать. Это означало согласие, которое он не хотел показывать слишком явно. — А кто займёт его место? — спросил командир с левого края стола. Молодой, но уже седой на висках, с тяжёлым взглядом человека, видевшего войну. — Нужно, чтобы на месте был человек, который знает местность. — У меня есть кандидат, — ответил Валентин. — Младший брат старосты. Он служит в порту, знает эти земли и не замешан в делах брата. Он согласился занять должность, если мы дадим ему шанс. Командир приподнял бровь, обдумывая его слова, и тишина затянулась на мгновение. Валентин не торопил его. Он ждал. — Вы уверены, что он справится? — спросил командир. — Я уверен, — ответил Валентин, и голос его был твёрдым. — Он честен. И он знает, что если подведёт нас, мы найдём замену. Он понимает это. Командир кивнул, и Валентин увидел, как его взгляд смягчился. — Тогда я согласен, — сказал он. Валентин перевёл взгляд на остальных. — Есть ещё вопросы по первому пункту? Тишина. Он ждал несколько мгновений, но никто не заговорил. Тогда он кивнул и развернул вторую карту — ту, что показывала побережье и порт. — Теперь о порте, — сказал он, и его палец скользнул по линии берега, останавливаясь на главной гавани. — В этом году пираты в проливе Мальдито стали наглее. Три торговых корабля задержались в пути из-за того, что караван побоялся выходить в открытое море без охраны. Мы теряем время, а значит, теряем деньги. Если мы не укрепим порт и не покажем, что можем защитить свои суда, купцы начнут обходить нас стороной. Он перевёл взгляд на командира порта, и тот слегка выпрямился. — Я уже говорил с теми, кто может поставить камень и лес. Мне нужно, чтобы вы подготовили план работ. Мы должны закончить до осенних штормов. Командир порта наклонился вперёд, изучая карту. — Соберано, у нас проблема с рабочей силой. Большая часть людей сейчас занята на полях. Если мы отвлечём их на укрепление порта, урожай пострадает. — Я знаю, — сказал Валентин. — Поэтому я предлагаю нанять людей из соседних деревень. Они не заняты на полях и будут работать за плату, которая меньше, чем мы платим своим. Мы не потеряем урожай и получим укреплённый порт. Командир порта задумался, затем медленно кивнул. — Это может сработать. Я подготовлю список людей и план работ к концу недели. — Хорошо, — ответил Валентин. — Я жду. Он перевёл взгляд на третью карту — ту, что была развёрнута перед ним, с линиями торговых путей, уходящими на северо-восток. Его пальцы легли на пергамент, и он провёл по ним, останавливаясь на точке, где дорога пересекала границу Кэнэллоа. — Теперь о вине, — сказал Валентин, и голос его стал чуть жёстче. — Торговый дом из Марикьяры подтвердил заказ. Они готовы взять столько, сколько мы сможем поставить, и предлагают цену выше прошлогодней. Это хорошая сделка — но у нас проблема с доставкой. Он поднял глаза на командира порта. — Путь через пролив Мальдито опасен в это время года. Если мы задержим отправку до следующей весны, купец перейдёт к другому поставщику. А если отправим сейчас — есть риск потерять корабли. Мне нужно, чтобы вы подготовили маршрут, который позволит доставить вино без потерь. Если нужно — обогнуть побережье, даже если это займёт больше времени. Командир порта наклонился к карте, изучая её, затем поднял голову. — Есть более короткий путь через южные протоки. Но там мелко, мы не сможем пройти с грузом. — Тогда обходите, — ответил Валентин, и в его голосе слышалась стальная уверенность. — Пусть дольше, пусть дороже, но вино должно дойти. Мы не можем позволить себе потерять этого торговца. Он перевёл взгляд на карту и провёл пальцем по изгибу берега: — Если отправим груз через месяц, он придёт в Марикьяру к началу лета. Купцы готовы ждать, но не до следующей осени. Я хочу, чтобы вы подготовили план перевозки к концу недели. Если понадобится нанять дополнительные корабли — наймите. Если понадобится увеличить охрану — увеличьте. Вино должно дойти. Он замолчал, и его пальцы замерли на краю карты. Командир порта кивнул, принимая задачу. Валентин откинулся на спинку стула. — Есть ещё вопросы? — спросил он, обводя взглядом зал. Никто не заговорил. Старейшины переглянулись, но ничего не сказали. Валентин выдержал паузу, давая им время, затем медленно произнес: — Тогда я предлагаю принять решение по всем трём вопросам сегодня. Если есть возражения — я готов выслушать их сейчас. Тишина. Слышно было только, как ветер гуляет за окнами, как где-то вдалеке кричат чайки, как дышит море — ровно и бесконечно. — Тогда я считаю, что мы пришли к согласию, — сказал он, и в его голосе не было торжества — только спокойная уверенность человека, который знает, что сделал свою работу. — Мы смещаем старосту в западных землях и назначаем на его место его младшего брата. Мы начинаем укрепление порта через две недели. Мы отправляем вино в Марикьяру через месяц. Он сделал паузу и обвёл взглядом зал: — Если у кого-то есть сомнения — сейчас время говорить. После того, как мы подпишем бумаги, возврата не будет. Тишина. Он ждал. Секунда. Две. Три. Никто не заговорил. Валентин медленно выдохнул — так, чтобы никто не заметил. Он не позволил себе улыбнуться, не позволил себе показать, что это что-то значит для него. Он просто сидел во главе стола, и они смотрели на него. И он знал: он сделал это. Он вёл Кэнэллоа вперёд. Даже когда внутри было пусто. Валентин вышел из зала совета и направился в кабинет. Шаги его гулко отдавались в пустом коридоре, но он почти не замечал этого звука — привык, как привыкают к шуму моря, который перестаёшь слышать после первых недель. Впереди ждали бумаги, письма, прошения, и он уже мысленно перебирал их, когда на повороте у главной лестницы его остановили. Мужчина, которого он видел на совете, стоял у окна, прислонившись плечом к стене. Тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой, пальцы, унизанные перстнями, лениво перебирали край плаща. Валентин узнал его — мелкий герцог из южных земель, тот, что сидел за столом и ни разу не поднял голоса за всё время обсуждения. Он не помнил его имени. Но он помнил его взгляд — тот самый, которым он смотрел на него, когда совет закончился. И этот взгляд был неспокойным. — Соберано, — сказал мужчина, и голос его был мягким, почти ласковым. — Вы позволите мне сказать Вам пару слов? Валентин остановился. Лицо его оставалось непроницаемым, но он уже знал, что сейчас начнётся то, что он научился узнавать за эти месяцы. Этот тон, этот взгляд, этот жест — всё это было знакомо до отвращения. — Говорите, — ответил он ровно, без напряжения. Мужчина шагнул ближе, и на его лице появилась та самая улыбка, которую Валентин видел слишком много раз. Мягкая, почти заботливая, но в ней не было тепла — она была как тонкая ледяная корка, которая трескается от первого прикосновения. — Я хотел выразить вам своё уважение, — сказал он, и голос его стал чуть ниже, интимнее. — То, как вы держались сегодня на совете… впечатляюще. Многие из нас не ожидали, что вы так хорошо справитесь с делами. Думали, что без мужа вам будет тяжело. Валентин смотрел на него, не отводя глаз. Не улыбнулся, не кивнул. Просто ждал, пока он выскажет то, зачем пришёл. — Но я заметил, что вам приходится нести это бремя одной, — продолжил мужчина, и его голос стал ещё мягче, почти сочувственным. — Тяжело управлять землями, заботиться о детях, ждать мужа, который неизвестно когда вернётся. Вам нужна опора. Кто-то, кто будет рядом. Кто-то, кто поддержит Вас в трудные времена. Он сделал паузу, и его улыбка стала чуть шире. — Я хочу предложить вам свою поддержку, соберано. Не как вассал, не как советник — как человек, который готов быть рядом, если вы позволите. Внутри Валентина поднималось что-то холодное, липкое. Не злость, не страх — просто усталость. Усталость от того, что он снова должен говорить то же самое, снова защищать то, что принадлежит только ему. — Мой муж жив, — сказал он ровно, почти безжизненно. — И я не нуждаюсь в поддержке, которую вы предлагаете. Мужчина не отступил. Улыбка его стала чуть шире, и он сделал ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до опасного. — Жив, — повторил он, и в голосе его появилась маслянистая нотка. — Но он далеко. Никто не знает, когда он вернётся. Вы молоды, соберано. Вы красивы. Вы не должны ждать в одиночестве, пока время уходит. Я могу быть рядом. Я могу защитить Вас. Я могу дать вам то, что он не может дать сейчас. Он протянул руку, чтобы коснуться плеча Валентина, но омега сделал шаг назад — ровно настолько, чтобы избежать прикосновения. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах мелькнула искра. — Вы переходите границу, — сказал он, и голос его стал холоднее, твёрже. — Советую остановиться, пока я не сказал что-то, о чём вы пожалеете. Мужчина замер. Улыбка его дрогнула, но он не отступил. Сделал ещё один шаг, и голос его стал почти шёпотом — доверительным, интимным, отвратительным. — Вы думаете, он вернётся? — спросил он, и в голосе его появилась та особая, сочувственная нота, которая была хуже любой откровенной наглости. — Думаете, он вернётся и всё будет как раньше? Вы слишком наивны, соберано. Война меняет людей. Он может не вернуться. Или вернуться другим. А Вы останетесь здесь, одна, с двумя детьми, с этой тяжестью на плечах. Вы заслуживаете большего. Валентин смотрел на него, и внутри поднималось что-то холодное и твёрдое. Не гнев, не боль — сталь, которую он выковал за эти месяцы одиночества. Голос его, когда он заговорил, был спокойным, почти безразличным: — Я не знаю, вернётся ли он, — сказал он. — Но я знаю, что если он вернётся и узнает, что Вы говорили мне это, он не оставит от вас мокрого места. А если он не вернётся, я всё равно не буду принадлежать Вам. Он сделал паузу и посмотрел мужчине прямо в глаза — так, что тот невольно отвёл взгляд. — Я предпочитаю быть вдовцом, чем тенью того, кто пытается занять место моего мужа. Запомните это. Мужчина смотрел на него, и его лицо медленно теряло улыбку, как маска, которая начинает сползать. Он хотел сказать что-то ещё, но Валентин не дал ему этого сделать. — А теперь, если Вы закончили, я должен вернуться к делам, — сказал он, и голос его был твёрдым, не допускающим возражений. — У меня есть бумаги, которые нужно разобрать до вечера. И я не намерен тратить время на разговоры, которые не имеют смысла. Он развернулся и пошёл дальше по коридору. Шаги его были ровными, но внутри всё дрожало — руки, дыхание, что-то в груди, что он не мог контролировать. Он чувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки, как он заставляет себя не оборачиваться. Знал — если остановится, если позволит себе показать слабость, они будут приходить снова и снова, с теми же словами, с теми же улыбками, с теми же притворными предложениями. Он дошёл до кабинета, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Только здесь, в тишине, он позволил себе закрыть глаза и выдохнуть. Тело дрожало, руки сжимались в кулаки, внутри поднималось что-то горькое и острое — чувство, которому он не знал названия. Он знал только, что оно съедало его изнутри. Но он не плакал. Он забыл, как это делается. Валентин подошёл к столу и сел. Перед ним лежала стопка бумаг: письма, счета, прошения, требующие подписи. И ещё одна стопка, которую он откладывал на завтра. Он взял перо, обмакнул в чернила и начал разбирать первую бумагу. Пальцы его всё ещё слегка дрожали, но он не обращал на это внимания. Он знал, что должен продолжать. Потому что если он остановится, всё рухнет. А он не мог позволить этому случиться.