Помни его, любя меня

Затишье — это когда буря отступает, когда ветер стихает, а море становится гладким, как зеркало. Затишье не длится вечно — но оно приходит ровно в тот момент, когда нужно перевести дыхание. Затишье — это подарок, который даёт время вспомнить, кто ты есть.

Прошло два с половиной года. Солнце только начинало золотить края штор, и комната наполнилась тем мягким, молочным светом, который бывает только ранним утром, когда ночь уже отступила, а день ещё не вступил в свои права. Валентин лежал на боку, чувствуя, как ладонь Рокэ покоится на его спине — лениво, без нажима, просто присутствие, просто тепло. Он не открывал глаз, но улыбнулся, когда альфа придвинулся ближе, когда его дыхание коснулось шеи, когда его губы нашли плечо — медленно, невесомо, не торопясь, как будто у них было всё время мира. — Ммм, — выдохнул Валентин, и Рокэ усмехнулся — коротко, довольно, и эта усмешка была такой знакомой, такой родной, что у омеги перехватило дыхание. Он перевернулся на спину, и Рокэ навис над ним, опираясь на локоть. Свет падал на его лицо, делая его мягче, моложе, стирая те тени, которые ещё оставались после войны. Они не говорили ни слова — просто смотрели друг на друга, и в этой тишине было больше, чем в любых словах. Валентин провёл пальцами по его груди, по ключице, задержался на линии челюсти. Рокэ перехватил его руку, прижал к губам, поцеловал запястье — и омега почувствовал, как внутри разливается то самое тепло, которое он думал, что потерял навсегда. Рокэ наклонился и поцеловал его — невесомо, почти сонно. Валентин ответил, и его пальцы скользнули в волосы альфы, зарылись в них, притягивая ближе. Дверь распахнулась. Рамиро влетел первым — рыжий, растрёпанный, с улыбкой, занимавшей пол-лица, и тут же запрыгнул на кровать, приземлившись прямо между ними. Кровать жалобно скрипнула, и Валентин почувствовал, как маленькое тело врезалось в его бок. — Доброе утро! — крикнул Рамиро, и его голос был таким громким, что, казалось, разбудил всё море за окном. Джастин вошёл следом — спокойно, без спешки, с той особенной, взрослой серьёзностью, которая появилась у него за последние месяцы. Он ловко забрался на кровать с другой стороны, устраиваясь рядом с отцом. — Доброе утро, — сказал он тише, уже привычно пристраиваясь к плечу Валентина. Рамиро тем временем уже подскочил и сидел на коленях, глядя на родителей с нетерпением. — Внизу завтрак, — сказал он, и в его голосе слышалась та особая, торопливая интонация, которая появлялась у него, когда он хотел что-то получить. — Няня сказала. Мы хотим на рынок. Там будут лошади? Я хочу посмотреть. — После завтрака, — сказал Валентин, и его голос был мягким, но твёрдым. — Сначала еда. — А там будут пряники? — спросил Рамиро, и его глаза загорелись. — Будут, — сказал Рокэ, и его голос был ленивым, тёплым. — А сладости? — И сладости. — А лошади? — Лошади тоже будут, — сказал Рокэ, и он приподнялся на локте, глядя на сына с телой улыбкой. — Но мы их покупать не будем. — А я хочу свою лошадь, — сказал Рамиро. — Белую. — Когда подрастёшь, — сказал Валентин. — Я уже большой! Рамиро выпрямился, пытаясь казаться выше, и Валентин почувствовал, как его сердце сжимается от этой маленькой, смешной попытки быть взрослым. — Ты ещё маленький, — сказал Джастин, и в его голосе не было насмешки — только спокойное, ровное знание. — А я расту! — сказал Рамиро, и в его голосе послышалась обида. — Растёшь, — согласился Валентин. — Но сначала завтрак. А потом — рынок. Рамиро спрыгнул с кровати и побежал к двери, но на пороге обернулся. Его глаза блестели, и улыбка снова заняла пол-лица. — Я первый! — крикнул он и исчез в коридоре. — Ты всегда первый, — сказал Джастин, но тоже сполз с кровати и пошёл следом — спокойно, без спешки, как будто он знал, что мир никуда не убежит. Дверь закрылась. В комнате снова стало тихо. Слышно было только, как за окнами дышит море, как ветер касается штор, как где-то внизу раздаются голоса — няня что-то говорила Рамиро, и тот отвечал ей с той особенной, звонкой настойчивостью, которая была только у него. Валентин лежал на спине, чувствуя, как рука Рокэ всё ещё лежит на его пояснице — тёплая, тяжёлая, родная. Он повернулся к альфе, и их взгляды встретились. В глазах Рокэ был тот же свет, что и два года назад, — и он не изменился, несмотря ни на что. — Мы пойдём? — спросил он, и в его голосе слышалась та особая, ленивая нотка, которая появлялась у него, когда он не хотел вставать. — Через минуту, — ответил Рокэ, и его рука скользнула по пояснице омеги, притягивая его ближе. Они лежали, глядя друг на друга. Валентин протянул руку и коснулся его щеки, провёл пальцами по линии челюсти, по губам. Рокэ перехватил его руку, прижал к своим губам, поцеловал пальцы — медленно, почти невесомо, и Валентин чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как его тело наполняется теплом. — Идём, — сказал он наконец, и его голос был мягким, почти сонным. Рокэ улыбнулся и притянул его ближе, целуя в висок. — Идём. Они поднялись с кровати, и Валентин на мгновение задержался у окна, глядя на море. Свет падал на его лицо, и он чувствовал, как внутри него разливается то тихое, спокойное счастье, которое он думал, что потерял навсегда.

***

За столом уже сидела Антония. Она пила чай медленно, с той особенной, почти церемонной неторопливостью, которая появляется у людей, переживших самое страшное и научившихся ценить каждое мгновение, и её лицо было спокойным, тёплым, в нём уже не было той пустоты, которая поселилась там после смерти Инес, — она смотрела на детей с мягкой, почти нежной улыбкой, которая появлялась у неё только тогда, когда она смотрела на них, как будто они были тем самым светом, который вернул её к жизни. — Доброе утро, — сказал Валентин, садясь за стол. Его голос был сонным, но тёплым, и он потянулся к чайнику, чтобы налить себе чаю. — Доброе, — ответила Антония, отпивая глоток и ставя чашку на блюдце. — Я уже видела, как эти двое ворвались на кухню и потребовали, чтобы их покормили побыстрее, потому что они идут на рынок. Рамиро даже попытался объяснить кухарке, что если он не поест прямо сейчас, то умрёт от голода, и тогда он не сможет посмотреть на лошадей, и это будет самая большая трагедия в его жизни. Валентин усмехнулся, чувствуя, как его щёки заливает краска. Он представил эту картину — маленького рыжего Рамиро, стоящего на кухне с самым серьёзным лицом, на которое он только был способен, и объясняющего кухарке, что его жизнь висит на волоске. — И что сказала кухарка? — спросил он, беря чашку с чаем и делая глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Сказала, что он умрёт от голода гораздо быстрее, если не даст ей спокойно приготовить завтрак, — ответила Антония, и в её голосе слышалась та особая, тёплая усмешка, которая появлялась у неё, когда она говорила о детях. — И что если он не перестанет прыгать вокруг неё, она сделает так, что он будет есть кашу без мёда целую неделю, и он тогда очень удивится, потому что каша без мёда — это совсем не то, что каша с мёдом, и он этого точно не выдержит. — И он перестал прыгать? — спросил Валентин, приподнимая бровь. Внутри него разливалось то тёплое, почти забытое чувство, которое появлялось у него, когда он слушал эти маленькие, такие обычные истории. — Он сел за стол и начал ждать, — сказала Антония, и её улыбка стала чуть шире, а глаза блеснули. — Но он сидел и так нетерпеливо смотрел на неё, что она сдалась через пять минут и налила ему чаю, чтобы он хотя бы не смотрел на неё так, как будто она пытается его уморить голодом. Валентин покачал головой, чувствуя, как тепло разливается в его груди. Он любил эти моменты — когда Антония рассказывала о детях, когда её голос становился мягче, когда она позволяла себе быть той женщиной, которой была когда-то, и он любил наблюдать, как она оттаивает, как свет возвращается в её глаза, как она снова учится улыбаться. В этот момент в столовую влетел Рамиро — уже одетый, с мокрыми волосами, с улыбкой, занимавшей пол-лица. Он подбежал к столу, но на полпути остановился, глядя на Антонию с той особенной, умоляющей надеждой, которая появлялась у него только тогда, когда он хотел что-то получить и знал, что может добиться этого, если посмотрит на неё достаточно просительно. — Мы идём на рынок! — сказал он, и его голос был таким возбуждённым, что Антония чуть заметно улыбнулась. — Мы идём смотреть на лошадей и покупать пряники! Тётя, ты пойдёшь с нами? — Не сегодня, — сказала Антония, и её голос был мягким, почти ласковым. — Я слишком стара для рынка. Я лучше посижу дома, выпью чаю и подожду вас. А вы мне потом расскажете, что видели, и я будет рада послушать. — Ты не старая! — сказал Рамиро, и в его голосе слышалась такая искренняя уверенность, что Антония тихо рассмеялась. — Ты совсем не старая! Ты самая молодая из всех старых тёть, которых я знаю, и ты всегда улыбаешься, когда мы приходим, а другие тёти не всегда улыбаются, так что ты точно не старая! — Спасибо, — сказала Антония, и её глаза блестели от смеха. — Это, наверное, самый лучший комплимент, который я слышала за последние годы. Но я всё равно останусь, потому что кто-то же должен присмотреть за домом, пока вы будете на рынке. Рамиро подошёл к столу, запрыгнул на стул и начал есть с такой скоростью, будто боялся, что еда исчезнет, если он не успеет. Вокруг него уже образовался небольшой бардак — на его щеке красовалось липкое пятно от мёда, а на носу ещё одно, поменьше, и он ел, не обращая на это внимания. Для него сейчас существовала только одна цель — наесться как можно быстрее и отправиться на рынок. Джастин сидел рядом, аккуратно ел кашу, и его движения были спокойными, размеренными, как у человека, который знает, что мир никуда не убежит и что он успеет сделать всё, что задумал, и ему не нужно торопиться. Няня, пожилая кэнэллийка с морщинистым лицом и тёплыми глазами, сидела рядом с ними и поправляла их, когда они путали языки. Она говорила с ними по-кэнэллийски, и в её голосе была та особая, терпеливая мягкость, которая появлялась у неё только тогда, когда она занималась с детьми. — Мы видели бабочку в саду, — сказал Рамиро с набитым ртом, и мёд на его щеке блеснул в солнечном свете. — Lo papilhon èra jaune e gròs, èra sus la flor (бабочка была жёлтая и большая, она сидела на цветке). Я хотел её поймать, но она улетела, потому что она была быстрая, а я не очень быстрый, когда бегаю, и я даже упал один раз, когда за ней бежал, и тогда я заплакал, но няня меня успокоила и сказала, что бабочки не любят, когда их ловят, и что если я буду смотреть на них спокойно, они сами прилетят ко мне. — Una ròsa (На розе), — поправила няня, и её голос был мягким, почти напевным. Она улыбнулась, глядя на то, как он старается выговорить слова. — Una ròsa (На розе), — повторил Рамиро, старательно выговаривая. Его язык высунулся от напряжения. — Она сидела на розе, и я хотел её поймать, но она улетела, а я пошёл к Джастину, и мы смотрели, как она летает, и это было красиво. — А я не хотел её ловить, — сказал Джастин, и в его голосе появилась та задумчивая интонация, которая появлялась у него, когда он говорил о чём-то важном для себя. Он отложил ложку, чтобы никто не отвлекал его. — Она была красивая. Я смотрел на неё, а она смотрела на меня. А потом она улетела, и я подумал, что она хотела найти другой цветок. — Vòl (Летает), — сказала няня, и её голос был мягким, почти напевным. Она чуть заметно кивнула. — Vòl (Летает), — повторил Джастин. Его голос был таким же спокойным, как и его движения, и он снова взял ложку, чтобы доесть кашу. — А я хочу на рынок! — сказал Рамиро, переводя тему с той особенной, внезапной резкостью, которая появлялась у него, когда одна мысль сменяла другую. Он перестал жевать, чтобы говорить быстрее. — Там будут лошади! Я хочу посмотреть на них! И я хочу пряники с мёдом, потому что мёд сладкий и липнет к пальцам! — А я хочу без мёда, — сказал Джастин, и его голос был спокойным, почти взрослым. Он аккуратно положил ложку на тарелку. — Мёд липкий, и от него руки становятся липкими, а я не люблю, когда руки липкие. — А лошади тоже липнут? — спросил Рамиро. В его голосе появилась та особая, любопытная нотка, которая появлялась у него, когда он пытался понять, как устроен мир, и он наклонил голову, глядя на отца. — Нет, — сказал Рокэ, и в его голосе появилась та особая, ленивая усмешка, которая появлялась у него, когда он разговаривал с детьми. Он откинулся на спинку стула. — Лошади не липнут, у них нет мёда. — А почему у них нет мёда? — спросил Рамиро, и в его голосе появилась та особая, настойчивая нотка. — Потому что они не пчёлы, — сказал Рокэ, и он чуть наклонился к сыну. — Пчёлы делают мёд, а лошади — нет. — А если их намазать мёдом? — спросил Рамиро, и в его голосе появилась та особая, игривая нотка, которая появлялась у него, когда он знал, что говорит что-то смешное, но хотел услышать ответ. — Не надо мазать лошадей мёдом, — сказала Антония, и в её голосе появилась та особая, строгая нотка, которая появлялась у неё только тогда, когда она говорила с детьми о чём-то важном. — Они не любят, когда их мажут, им это неприятно. — А откуда ты знаешь? — спросил Рамиро, и он посмотрел на Антонию с вызовом. — Я знаю, — сказала Антония, и её голос стал мягче, почти заговорщицким. Она чуть наклонилась к нему. — Я спрашивала. — А они тебе ответили? — спросил Рамиро, и его глаза загорелись любопытством. — Они сказали, что не любят, — сказала Антония, и она улыбнулась ему так, будто делилась секретом. Рамиро задумался на мгновение. Его лицо стало серьёзным, и он нахмурил брови, обдумывая услышанное. — Тогда я не буду мазать лошадей мёдом, — сказал он наконец, и его голос был твёрдым, почти взрослым. — Я просто посмотрю на них и, может быть, поглажу, если они разрешат. Джастин доел кашу, аккуратно положил ложку на тарелку и встал. Его движения были спокойными, размеренными, и он посмотрел на отца. — Я пойду собираться, — сказал он. — Я хочу надеть синюю рубашку, потому что она мне нравится. — Хорошо, — сказал Рокэ, и его голос был тёплым. Он улыбнулся сыну. Джастин вышел из столовой. Его шаги были ровными, неторопливыми, и дверь за ним закрылась. Рамиро задержался. Он доел персик, облизал пальцы, посмотрел на Рокэ, и его лицо стало серьёзным — тем особенным, почти взрослым выражением, которое появлялось у него, когда он собирался задать важный вопрос, и он чуть прикусил губу. — Папа, — сказал он, и его голос стал тише, почти неслышным. — А что такое война? Рокэ замер. Его рука застыла над чашкой, и он медленно опустил её на стол, глядя на сына с тем особенным, изумлённым выражением, которое появлялось у него, когда он не ожидал услышать что-то от ребёнка. Валентин резко вдохнул, прикрыв рот рукой. Антония перестала пить чай, застыв с чашкой в руках, и смотрела на Рамиро с той особенной, настороженной мягкостью, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что разговор становится серьёзным. — Где ты это слово услышал? — спросил Рокэ, и голос его был тихим, почти строгим. Рамиро замялся. Он потупил взгляд, его пальцы начали теребить край рубашки, и он смотрел куда-то в сторону, не решаясь встретиться взглядом с отцом. — Ну... я ночью пошёл попить, — сказал он, и его голос был тихим, почти виноватым. — Я слышал, как вы с папой говорили... вы сказали, что может быть будет война... я не знаю, что это, но вы говорили так, будто это что-то страшное... я хочу знать, что это такое. Рокэ медленно выдохнул, закрыв глаза на мгновение, и провёл рукой по лицу, потер переносицу. Когда он снова открыл глаза, в них была усталость и мягкость одновременно, и он отодвинул стул, чтобы освободить место, и посмотрел на сына. — Иди сюда, — сказал он, и его голос был тихим, но уверенным. Рамиро подошёл, и Рокэ посадил его на колени, обнял. В этом жесте было столько тепла и защиты, что Валентин почувствовал, как внутри него что-то сжимается. — Война — это когда люди не могут договориться, — сказал Рокэ, и его голос был спокойным, без страшилок. — И тогда они начинают драться. Но это не значит, что ты должен бояться. Ты должен знать, что я сделаю всё, чтобы этого не случилось. А если случится — я вернусь. Я всегда возвращаюсь. Ты слышишь меня? Рамиро кивнул, переваривая услышанное. Он посмотрел на Рокэ, потом на Валентина, и в его глазах появилась та особая, искренняя серьёзность, которая появлялась у него, когда он собирался задать следующий вопрос. — А у вас ещё будут дети? — спросил он, и его голос стал чуть тише. — Ещё братик или сестрёнка? Или несколько? Было бы здорово, если бы у нас было много братьев и сестёр! Тогда нас было бы больше, и мы бы играли все вместе! Как в той сказке, которую няня рассказывала! У короля было семь сыновей и одна дочь, и они жили все вместе и были счастливы! Валентин почувствовал, как краска заливает его лицо, и он резко вдохнул, не зная, куда смотреть — на сына, на мужа, на Антонию, которая замерла с чашкой в руках и смотрела на него с той особенной, понимающей улыбкой. Рокэ смотрел на сына с откровенным изумлением, а потом перевёл взгляд на Валентина, и на его губах появилась та ленивая, тёплая усмешка. — А почему ты спрашиваешь? — спросил он, и его голос был спокойным. — Ну, просто! — сказал Рамиро, и он пожал плечами. — Мы уже есть, а вы можете ещё завести детей! И тогда нас будет больше, и мы будем играть все вместе! Было бы здорово! — Беги собираться, — сказал Рокэ, отпуская Рамиро и легко шлёпая его по спине. — Мы скоро придём, и мы пойдём на рынок. Рамиро кивнул и убежал. Его шаги были быстрыми, нетерпеливыми, и дверь закрылась за ним. Наступила тишина. Слышно было только, как за окнами дышит море, как ветер касается занавесок, как где-то вдалеке кричат чайки. Антония отставила чашку, поднялась и подошла к Валентину. Она положила руку ему на плечо и сжала его коротко, почти незаметно, но достаточно, чтобы он почувствовал её тепло. — Я оставлю вас, — сказала она, и в её голосе была та особая, понимающая мягкость. — Мне нужно проверять, как там няня с детьми, и убедиться, что Рамиро не решил надеть свои лучшие штаны на рынок, потому что он любит пачкаться. Она вышла, и дверь за ней закрылась. Валентин сидел неподвижно, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Он смотрел на Рокэ. — Что думаешь? — спросил Рокэ, и его голос был спокойным, без давления. Валентин медленно выдохнул, чувствуя, как его тело наполняется тем особым, тёплым спокойствием. — Я не знаю, — сказал он, и его голос дрогнул. — Было сложно. Очень сложно. Я помню, как боялся. Я помню, как было тяжело. Я помню, как думал, что не справлюсь. Я не знаю, готов ли я снова. Рокэ подошёл к нему, сел на стул рядом, и его рука легла на колено Валентина, сжала его. — Теперь я буду рядом, — сказал он, и его голос был мягким, почти невесомым. — Всё будет легче. Я не уйду. Что бы ни случилось — я буду здесь. Я не позволю тебе бояться одной. Я буду рядом каждый день, каждую ночь. Валентин смотрел на него, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло, которое не требовало слов. Он думал о том, как много изменилось за эти годы. Как он снова научился чувствовать. Как его тело снова было готово. Как он снова мог быть счастливым. — Тогда попробуем, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Но давай не будем ничего им обещать. Пока. Просто посмотрим, как пойдёт. Рокэ кивнул, и его рука накрыла ладонь Валентина, и он переплёл их пальцы. — Договорились, — сказал он, и его голос был тёплым, почти шёпотом. — Просто посмотрим. Просто будем вместе. И всё остальное — как получится. Валентин прижался к нему, чувствуя, как его тело наполняется тем тихим, спокойным счастьем, которое он думал, что потерял навсегда. И он знал, что всё будет хорошо, потому что они были вместе, и это было самое главное.

***

Утро было прохладным и ясным — таким, каким бывает только в Кэнэллоа в середине зимы, когда солнце стоит высоко, но воздух ещё хранит ту особую, прозрачную свежесть, которая не даёт забыть, что до тепла ещё далеко. Море за стенами замка лежало спокойное, почти зеркальное, и ветер доносил запах соли и влажной земли — виноградники отдыхали, деревья стояли голыми, но в воздухе уже чувствовалось то самое обещание, которое всегда приходит перед весной, когда мир замирает в ожидании, когда даже холодные дни кажутся наполненными светом. Дети были одеты тепло, но легко — лёгкие куртки, плотные штаны, сапоги, которые не промокали от утренней росы. Рамиро уже успел выбежать во двор, и его дыхание вырывалось белым паром, когда он кричал, что они опаздывают. Джастин стоял у двери, застёгивая последнюю пуговицу на куртке, и ждал, пока Валентин поправит ему воротник, — его движения были спокойными, но в глазах уже горел тот тихий огонь, который появлялся у него, когда он ждал чего-то важного. — Мы идём на рынок! — объявил Рамиро, нетерпеливо подпрыгивая на месте, и его голос звенел в утреннем воздухе. — Мы идём прямо сейчас, да, папа? — Идём, — сказал Рокэ, спускаясь по лестнице. — Мы готовы. Валентин поправил воротник Джастина, провёл рукой по его тёмным волосам и улыбнулся. В этом жесте было столько привычной нежности, что Джастин чуть заметно прижался к его ладони, прежде чем отступить. — Идём, — сказал он. Они вышли в прохладное зимнее утро, и дверь замка закрылась за ними, отрезая тишину каменных стен от живого, дышащего мира. Рынок гудел, как растревоженный улей — голоса торговцев, крики детей, звон монет и стук тележных колёс сливались в единый, тёплый и живой шум, который окутывал каждого, кто ступал на площадь. Площадь, вымощенная светлым камнем, была заставлена прилавками, над которыми колыхались навесы из грубой ткани, защищая товары от зимнего солнца. Оно стояло высоко, но грело по-настоящему, заставляя снимать верхнюю одежду и чувствовать, как первые лучи касаются кожи. В воздухе пахло мёдом, хлебом, сушёными травами и дымом, которым согревали пирожки, — этот запах был таким густым, что казалось, его можно было попробовать на вкус. Рынок был полон людей, но это не было суетой — здесь всё двигалось в своём ритме, неспешно, с удовольствием, как будто само время замедляло свой бег, чтобы дать им насладиться этим днём. Как только они ступили на площадь, взгляды начали оборачиваться к ним. Не сразу — сначала кто-то из торговцев замечал знакомую фигуру, потом передавал соседу, и через несколько мгновений по рядам пробегал тот самый тёплый, почтительный шепот: «Соберано… Соберано пришёл на рынок… С детьми…» Торговцы кланялись, женщины прижимали руки к груди, мужчины снимали шляпы. Никто не подходил близко, никто не перебивал — но в каждом взгляде, в каждом жесте чувствовалось то особое уважение, которое появляется у людей, когда они видят своих правителей не на троне, а среди них, когда они могут прикоснуться к ним взглядом и почувствовать, что те — такие же, как они. Валентин шёл, чуть касаясь локтя Рокэ. Его пальцы лежали на сгибе руки альфы — легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы чувствовать его присутствие, его тепло, его дыхание. Он не сжимал, не держал — просто касался, и в этом жесте было больше, чем в любых словах. Это было обещание, которое не требовало подтверждения. Рамиро, не обращая внимания на поклоны и улыбки, вырвался вперёд и остановился перед первым же прилавком, уставленным сладостями. На деревянных подносах лежали пряники, покрытые глазурью, похожие на маленькие зеркала, засахаренные фрукты, блестевшие на солнце, и горы орехов в мёде, собранные в пирамидки и перевязанные бечёвкой. — Папа, смотри! — закричал он, и его голос был полон восторга. — Это те, что с мёдом! Можно купить? Я хочу вот те, которые с орехами! И те, которые с глазурью! И те, которые с мёдом, я хочу все! Торговец, улыбчивый мужчина с седой бородой и тёплыми глазами, при виде Рокэ низко поклонился, прижав руку к груди. — Sóberano… — сказал он на кэнэллийском, и в голосе его слышалась искренняя радость, смешанная с уважением. — Es un plaser immens de vos veire. (Соберано… Какое огромное удовольствие видеть Вас.) И, переходя на общий, протягивая Рамиро пряник: — Для маленького Соберано, самые лучшие пряники. Берите, не надо платить. Валентин улыбнулся торговцу, чуть склонив голову в знак благодарности. Его пальцы всё ещё лежали на локте Рокэ, и он чувствовал, как альфа чуть заметно повернулся к нему. — Mercé, — сказал он тихо, и его голос был мягким, почти домашним. — Es plan gentil. (Спасибо. Это очень любезно.) Торговец, услышав его кэнэллийский, расплылся в улыбке ещё шире и поклонился уже ему: — Es un plaser, Sóberan. (Для меня честь, Соберано.) — Не надо, — сказал Рокэ, и в его голосе звучала та лёгкая, тёплая усмешка, которая появлялась у него, когда он был в хорошем настроении. — Мы платим, как все. Но спасибо. Торговец замахал руками, его лицо покраснело от смущения: — Что Вы, что Вы, Соберано! Как я могу брать деньги за то, что радует Ваших детей! Это честь для меня, честь! Рокэ усмехнулся, но всё же оставил монету на прилавке. Жест его был спокойным, почти незаметным, но торговец заметил его и поклонился ещё раз, уже с благодарностью. — Бери, — сказал Рокэ Рамиро. Мальчик схватил пряник и тут же откусил кусок, и его глаза засияли от удовольствия. Он жевал, не переставая улыбаться, и мёд блестел на его губах. — А ты? — спросил Рокэ, поворачиваясь к Джастину, который стоял рядом, засунув руки в карманы. — Что хочешь? Джастин посмотрел на прилавок. Его глаза скользнули по пряникам, по орехам, по засахаренным фруктам, и остановились на маленьких пирожках, уложенных в плетёную корзинку. Он рассматривал их с той особенной, спокойной внимательностью, которая появлялась у него, когда он выбирал что-то важное. — Я хочу тот, который с яблоком, — сказал он, и его голос был ровным. — Или с чем-то красным. Не знаю, как называется. — Amb de cerièra, — подсказал торговец, переходя на кэнэллийский, и его голос был тёплым. — Lo pastís de cerièra. Lo mai doç qu'ai. (С вишней. Вишнёвый пирожок. Самый сладкий, что у меня есть.) — Amb de cerièra, — повторил Джастин, и на его лице появилась та тихая, почти незаметная улыбка. Он произнёс это с тем особенным, старательным выговором, который появлялся у него, когда он учил новые слова. Торговец, протягивая пирожок, посмотрел на детей с искренним умилением, и его глаза стали влажными. — Coma son bèls, los pichons del Sóberano, — сказал он, обращаясь к Рокэ. — Lo castanh, tot lo pair. E lo rosset — tot l'aire de l'autra. (Как красивы дети Соберано. Тёмненький — весь в отца. А рыжий — весь в воздухе другого.) Валентин перевёл взгляд на Рокэ, и в его глазах мелькнула та тёплая искра. Он сжал локоть мужа чуть крепче — коротко, почти незаметно, но Рокэ почувствовал это и чуть заметно улыбнулся в ответ. — Estatjant, — сказал он торговцу. — Mercé. (Хорошо сказано. Спасибо.) Они пошли дальше, и теперь люди уже не просто поглядывали — они оборачивались, кланялись, улыбались. Женщина с корзиной яблок низко поклонилась, прижимая руки к груди. Старик с клеткой кур снял шляпу. Дети, стоявшие у прилавка с игрушками, замерли, глядя на Рамиро и Джастина, — они видели наследников Соберано впервые, и их глаза были полны любопытства, смешанного с восхищением. — Sóberano! — крикнул кто-то из толпы, и голос его был полон радости. — Que los enfants son maquíssims! (Соберано! Дети такие красивые!) — Mercé! — ответил Рокэ, и голос его был тёплым, как солнечный свет. — Semblan d'àngels! — добавила женщина с другого прилавка, и её голос дрожал от умиления. (Выглядят как ангелы!) Рамиро, услышав это, обернулся, улыбнулся и помахал рукой — и женщина, смутившись, прикрыла рот ладонью, смеясь. Валентин улыбнулся ей в ответ, склонив голову, — коротко, но достаточно, чтобы она почувствовала его благодарность. Она прижала руки к груди и поклонилась ещё раз. Джастин, в отличие от брата, держался спокойно — он шёл рядом с Валентином и иногда оглядывался, но не на людей, а на прилавки, на товары, на торговцев, на то, как устроен этот мир, полный звуков, запахов и красок. Валентин чувствовал на себе взгляды, но они не давили — они были тёплыми, почтительными, как будто люди хотели не просто посмотреть, а разделить с ними это утро, эту прогулку, эту тихую радость. За прилавками с фруктами стояли корзины с золотистыми апельсинами, лимонами, похожими на маленькие солнца, и гроздьями сушёных фиников. Торговка — пожилая женщина с тёплыми карими глазами и платком, повязанным на голову, — увидела детей и расплылась в улыбке, которая осветила всё её лицо. — Benvenguts, pichons! — сказала она и, переходя на общий, протянула Рамиро апельсин. — Держите, это Вам. Рамиро взял апельсин двумя руками, чувствуя, как он пахнет солнцем, и улыбнулся торговке с той искренней, неиспорченной благодарностью, которая бывает только у детей. Валентин улыбнулся торговке, чуть наклонив голову. — Mercé, — сказал он тихо. — Es plan generós. (Спасибо. Это очень щедро.) Торговка прижала руки к груди и низко поклонилась, и в её глазах блестели слёзы. — Es un plaser, Sóberan. (Для меня честь, Соберано.) Валентин сжал локоть Рокэ чуть крепче, и альфа, повернув голову, встретился с ним взглядом. В этом взгляде было всё — улыбка, тепло, благодарность за этот день, за этих детей, за эту тихую радость, которую они разделяли сейчас. Ветер касался их лиц, и запах мёда, хлеба и моря смешивался в единый, такой родной аромат. Они пошли дальше, и Рокэ подошёл к следующему прилавку, где продавали украшения. Простые вещи — серебряные кольца с гладкими камнями, браслеты из тонкого металла, гребни для волос, украшенные резьбой. Валентин задержался рядом, рассматривая тонкий гребень из тёмного дерева с серебряными вставками. Его пальцы коснулись резьбы, и он задержался на мгновение дольше, чем требовалось, — его взгляд скользнул по узору, по тому, как свет падает на металл, и в этом жесте было что-то почти мечтательное. Рокэ, стоявший чуть позади, заметил это. Он перевёл взгляд с Валентина на украшение, и на его губах появилась та ленивая, тёплая усмешка. Он ничего не сказал. Просто запомнил. — Папа, смотри! — крикнул Рамиро, отвлекая Валентина от размышлений. — Там щенки! Идём! Валентин повернулся, и Рокэ, воспользовавшись моментом, быстро переговорил с торговкой. Его голос был тихим, и Валентин не расслышал слов, но увидел, как торговка улыбнулась и кивнула, заворачивая гребень в ткань. В углу площади, в тени навеса, стояла большая плетёная корзина, в которой копошились маленькие пушистые комочки. Они были разных цветов — белые, серые, рыжие, — и все они смотрели на мир большими тёмными глазами, виляли хвостами и толкались друг с другом, исследуя этот новый, такой интересный мир. Рамиро замер на месте, и его рот открылся от восторга. Он стоял неподвижно, боясь спугнуть это чудо. Джастин подошёл ближе, и его глаза тоже загорелись — спокойно, но с тем же любопытством, которое появлялось у него, когда он видел что-то по-настоящему важное. — Папа, это щенки! — выдохнул Рамиро, и в его голосе было столько восторга, что Валентин почувствовал, как его сердце сжимается. — Они такие маленькие! Они двигаются! И у них глаза! И они тёплые! — У всех живых существ есть глаза, — заметил Джастин, но его голос был таким же восторженным, как и у брата, и он опустился на корточки, чтобы рассмотреть щенков поближе. — Это охотничьи, — сказал он, и в голосе его зазвучала гордость. — Их разводят в Кэнэллоа уже несколько поколений. Длинные, изящные, быстрые как ветер. Охотятся на зайца и дичь, но в доме — тихие и преданные. Хороший пёс для семьи. Он наклонился и взял на руки одного из щенков — того самого, белого с чёрным пятном на ухе. Пёсик был на удивление длинноногим для своего возраста, с утончённой мордой и большими, умными глазами, которые смотрели на мир с доверием и любопытством. Щенок ткнулся носом в его ладонь, и Рамиро засмеялся. Валентин посмотрел на щенков. Его взгляд задержался на маленьком рыжем комочке, который лежал на краю корзины и смотрел на мир с той особенной, мечтательной задумчивостью, которая напомнила ему о чём-то далёком. Он вспомнил, как Коршун и Орион касались носом его живота, когда он ждал близнецов, как они чувствовали что-то, чего не могли чувствовать люди. Его рука всё ещё лежала на локте Рокэ, и он чувствовал, как альфа чуть заметно повернулся к нему, спрашивая без слов. — Папа, — сказал Рамиро, поворачивая голову к Рокэ и Валентину. — Можно мы возьмём его домой? Он такой мягкий... и он меня лизнул... пожалуйста! Джастин опустился на корточки и осторожно протянул руку. Его пальцы коснулись шерсти щенка, и он замер, чувствуя, как маленькое тело дрожит под его ладонью. — Он правда тёплый, — сказал он, и в его голосе было удивление. — И он на меня смотрит! — добавил Рамиро, и его голос стал почти молящим. — Он меня выбрал! Я видел! Валентин посмотрел на Рокэ. Рокэ посмотрел на него. Они знали, что дети в три с половиной года просят всё, что видят. Но этот щенок, маленький и пушистый, который смотрел на Рамиро с таким доверием, что у Валентина сжалось сердце, был другим. Он действительно выбрал его. — Если он будет жить в твоей комнате, — сказал Рокэ, и его голос был спокойным, но в нём слышалась та особая, тёплая серьёзность, которая появлялась у него, когда он говорил о чём-то важном. — И убирать за ним будешь ты. — Буду! — сказал Рамиро, и его лицо засияло так, что, казалось, осветило всю площадь. — И гулять с ним будешь ты, — добавил Рокэ, хотя в его голосе не было строгости. — Два раза в день. — Буду! — повторил Рамиро, и его голос звенел от счастья. — Тогда договорились. Рамиро засмеялся и прижал щенка к себе. Тот лизнул его в нос, и мальчик рассмеялся ещё громче, и этот смех был таким заразительным, что даже торговец улыбнулся. Валентин смотрел на них, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти болезненное, и его пальцы сжали локоть Рокэ чуть крепче. Торговец смотрел на них с улыбкой. — Es un bon òc, Sóberano, — сказал он. — Serà un bon guarda per la familha. (Это хороший пёс, Соберано. Будет хорошим сторожем для семьи.) Рокэ кивнул, и его голос был тёплым, когда он ответил: — Mercé. — Es per el que serà. (Спасибо. Именно для этого он и будет.) Валентин, глядя на них, невольно улыбнулся. Его пальцы всё ещё лежали на локте Рокэ, и он чувствовал, как альфа чуть заметно придвинулся ближе, касаясь его плечом. В этом движении было больше, чем в любых словах. Торговец передал Рокэ щенка, и альфа взял его в руки, чувствуя, как маленькое тёплое тело дрожит от волнения. Он повернулся к Валентину, и в его глазах мелькнула та самая искра, которая появлялась у него, когда он видел, как омега смотрит на их семью. Валентин улыбнулся ему — той тихой, тёплой улыбкой, которая появлялась у него только в такие моменты. Его пальцы сжали локоть Рокэ чуть крепче, и альфа, ответив на улыбку, придвинулся ближе. Домой они возвращались, когда солнце уже начинало клониться к закату, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые тона. Небо было чистым, прозрачным, и в этом свете даже самые обычные вещи казались прекрасными. Рамиро нёс щенка на руках, и тот спал, свернувшись у него на груди, доверчиво прижавшись к маленькому телу. Джастин шёл рядом, иногда касаясь рукой его спины, проверяя, что он всё ещё там. Рокэ и Валентин шли позади, не торопясь, давая себе время насладиться этим моментом. Улицы постепенно пустели — люди расходились по домам, торговцы сворачивали прилавки, и только ветер доносил запах мёда, хлеба и дыма, который уже начинал смешиваться с вечерней прохладой. Где-то вдалеке лаяла собака, и где-то смеялись дети — этот звук был таким же родным, как шум моря. Валентин шёл, держа Рокэ под руку, и смотрел на детей, которые бежали впереди. Рамиро что-то рассказывал щенку, наклоняя голову к его уху, хотя тот спал и не мог его слышать. Джастин шёл рядом, иногда поглядывая на брата, и на его лице было то спокойное, внимательное выражение, которое появлялось у него, когда он наблюдал за чем-то важным. Валентин чувствовал, как рука Рокэ лежит на его ладони, как его пальцы сжимают его пальцы, и внутри разливалось то самое тепло, которое не требовало слов. Этот день был простым. Самым обычным. Но в нём было всё. — Я смотрел на тебя сегодня, — сказал Рокэ тихо, не поворачивая головы. — На рынке. Как ты разговаривал с торговцами. Как улыбался детям, держал меня за руку. Валентин повернул голову, встречаясь с ним взглядом. В глазах Рокэ был тот же свет, что и годы назад, — и он не изменился, несмотря ни на что. — И что? — И я понял, что я счастлив, — сказал Рокэ, и его голос был спокойным, почти задумчивым. — Просто счастлив. Я не помню, когда в последний раз чувствовал это так спокойно. Так легко. Он замолчал на мгновение, и его пальцы сжали ладонь Валентина чуть крепче. — Я думал, что это чувство — для других. Не для меня. Что я создан для войны, для решений, для тяжести. А ты стоишь здесь, держишь меня за руку, и я чувствую, что это — моё. Что это — наше. Валентин смотрел на него, и внутри разливалось что-то тёплое и почти болезненное. Он знал это чувство. Он знал, как оно появляется, когда смотришь на человека, который стал твоим домом. — Я тоже счастлив, — сказал он тихо. — Я не знал, что это так просто. Рокэ усмехнулся — коротко, почти беззвучно, и его пальцы погладили ладонь Валентина. Они шли по улице, и ветер касался их лиц. Дети бегали впереди, и их смех разносился по всему городу, смешиваясь с шумом моря. Валентин смотрел на них, на Рокэ, на щенка, который спал на руках у Рамиро, и внутри разливалось то самое тихое, ровное счастье, которое не требовало слов.

***

Ворота замка распахнулись перед ними, когда солнце уже начало золотить шпили башен, окрашивая камень в тёплые медовые тона. Двор был пуст — слуги разошлись по своим делам, и только несколько голубей вспорхнули с мостовой, когда дети вбежали внутрь, их шаги гулко отдавались от каменных стен. Рамиро, не сбавляя шага, нёс щенка на руках, прижимая его к груди так бережно, будто тот был сделан из хрупкого стекла, которое могло разбиться от любого неосторожного движения. Щенок спал, доверчиво прижавшись к тёплому телу мальчика, и его маленькие лапки иногда вздрагивали во сне. Джастин шёл следом, держа в руках маленький свёрток — деревянную лошадку, которую он сам выбрал на рынке и с которой ещё ни разу не расстался, даже когда держал в другой руке пирожок. Рамиро пересёк двор, взбежал по ступеням, и его дыхание вырывалось прерывистыми облачками пара, смешиваясь с вечерней прохладой. Он влетел в холл, где ещё пахло деревом, воском и тем особенным, чуть сладковатым запахом, который всегда появлялся в замке к вечеру, когда зажигали первые свечи. Джастин — за ним, чуть медленнее, но с той же решимостью, которая появлялась у него, когда он знал, что делает что-то важное. — Тётя Антония! — закричал Рамиро, и его голос разнёсся по всему холлу, отражаясь от высоких потолков и каменных стен. — Тётя Антония, идите скорее! У нас есть кое-что! Вы не поверите! Он остановился на середине холла, прижимая щенка к себе, и его дыхание было прерывистым от быстрого бега и переполнявшего его восторга. Щенок, проснувшись от шума, завозился, высунул маленький розовый язык и лизнул его в подбородок, словно подтверждая, что всё хорошо и он здесь. — Тётя Антония! — снова крикнул Рамиро, и в его голосе слышалась та особенная, нетерпеливая радость, которая появлялась у детей, когда они не могли дождаться, чтобы поделиться своим счастьем. — Мы принесли щенка! Он мой! Папа разрешил! Джастин подошёл и встал рядом, держа лошадку в руке. Он не кричал, но в его глазах было то же ожидание, что и у брата, и его пальцы сжимали деревянную игрушку так крепко, будто он боялся, что она может исчезнуть. Из глубины дома послышались шаги — мягкие, неторопливые, но уверенные, и Антония показалась в дверях столовой. Она была в домашнем платье, с выбившейся из-под платка прядью седых волос, которая падала на лицо, и в руках держала чашку с чаем, от которой поднимался тонкий пар. На её лице застыло выражение лёгкого недоумения, которое тут же сменилось пониманием, когда она увидела детей. — Что это за шум? — спросила она, но не успела договорить, как Рамиро рванул к ней, поднимая щенка повыше, чтобы она могла его видеть. Его глаза сияли, и улыбка занимала пол-лица, делая его похожим на маленькое солнце, которое только что взошло в этом тёмном холле. — Смотрите, тётя Антония! — сказал он, и его голос звенел от восторга, переполняясь тем счастьем, которое не могло поместиться внутри. — Это щенок! Я его выбрал сам! Он меня лизнул! И он такой мягкий! И он спит, когда я его держу, потому что он мне доверяет! Антония опустилась на корточки, чтобы лучше рассмотреть щенка, и её движения были такими же мягкими, как и её голос. Она протянула руку и осторожно коснулась его головы, чувствуя, как маленькое тело вздрагивает от её прикосновения и снова замирает. — Ой, какой хороший, — сказала она, и в её голосе появилась та особая, тёплая мягкость, которая появлялась у неё только с детьми, когда она смотрела на них с той любовью, которая не требовала слов. — Какой длинноногий. Вырастет большим и быстрым, будет бегать по двору и охранять замок. — Да! — сказал Рамиро, и его голос стал ещё громче от гордости. — Торговец сказал, что он будет охотиться! И охранять дом! И он будет жить в моей комнате, и я буду с ним играть, и он будет спать рядом со мной, и мы будем гулять вместе каждый день! — В твоей комнате? — переспросила Антония, поднимая бровь и поглядывая на вошедших в холл Рокэ и Валентина. Её взгляд был полон той особенной, тёплой насмешки, которая появлялась у неё, когда она хотела подшутить над кем-то. — А папа знает, что он будет жить в твоей комнате? — Да! — сказал Рамиро, и его голос стал почти торжественным, как у человека, который заключает важную сделку. — Мы договорились! Я буду за ним убирать и гулять с ним два раза в день! И он сказал, что если я не буду этого делать, щенка заберут, но я буду! Я обещаю! — Два раза в день, — повторила Антония, и в её голосе появилась та особая, чуть насмешливая нотка, которая появлялась у неё, когда она видела что-то, что ей нравилось. — Ну что ж, тогда держи слово, потому что щенки — это ответственность, и если ты обещал, то должен выполнять. Она поднялась и посмотрела на Рокэ, который стоял у входа, прислонившись плечом к дверному косяку, с той ленивой, тёплой усмешкой, которая появлялась у него, когда он смотрел на свою семью и чувствовал то самое тихое счастье, которое не требовало слов. — Ты — слабак, — сказала она, и в её голосе слышалась та особая, сестринская насмешка, которая появлялась у неё, когда она хотела подколоть брата. — Ты не умеешь отказывать детям. — Я умею, — ответил Рокэ, и его голос был спокойным, но в нём слышалась та лёгкая, тёплая усмешка, которая появлялась у него, когда он был доволен. — Просто не хочу. Антония хмыкнула, но в её глазах тоже было тепло, и она покачала головой, не в силах скрыть улыбку. — Ну, тогда веди его в свою комнату, — сказала она Рамиро, и её голос стал мягче, почти ласковым. — И покажи мне, где он будет спать, потому что я хочу убедиться, что ему будет удобно. — Я уже знаю, где! — сказал Рамиро, и он развернулся и побежал к лестнице, ведущей наверх, его шаги были быстрыми и нетерпеливыми, как у человека, который не может дождаться, чтобы начать новую жизнь. — Я поставлю ему корзину у своей кровати! И он будет спать рядом со мной, и я буду его защищать! Джастин пошёл следом, держа лошадку в руке, и на его лице была та тихая, почти незаметная улыбка, которая появлялась у него только тогда, когда он был по-настоящему доволен. — И я покажу тебе свою лошадку! — крикнул он, оборачиваясь, и в его голосе слышалась та особая, спокойная гордость, которая появлялась у него, когда он хотел поделиться чем-то важным. — Она деревянная, и у неё есть грива, и я сам её выбрал! Антония покачала головой, но пошла за ними, и её шаги были мягкими, почти неслышными, оставляя Рокэ и Валентина в холле, где уже начали зажигаться свечи, отбрасывая тёплые золотистые блики на каменный пол. Валентин стоял у входа, и его рука всё ещё лежала на локте Рокэ, чувствуя тепло его тела через ткань плаща. Он смотрел на лестницу, по которой только что взбежали дети, и внутри разливалось то самое тихое, ровное счастье, которое не требовало слов. Где-то наверху уже слышался голос Антонии и смех Рамиро, который разносился по всему замку, наполняя его жизнью и теплом. Валентин слушал этот смех, и внутри него разливалось то самое чувство, которое он думал, что потерял навсегда. Валентин шагнул ближе, тихо, почти шутливо ударив Рокэ кулаком в грудь. Удар был лёгким, почти невесомым, но в нём было столько привычной нежности, что Рокэ чуть заметно усмехнулся. — Ты не умеешь им отказывать, — сказал он, и его голос был дразнящим, тёплым. Рокэ усмехнулся — коротко, с явным удовольствием, и его глаза блеснули в свете свечей. — Если бы Джастин попросил собаку, он бы тоже шёл сейчас с щенком в руках, — сказал он, и его голос был ленивым, почти беззаботным. — Да хоть с ызаргом, лишь бы они оба улыбались. Ты видел их лица? Они были счастливы. Что ещё нужно? — Ызаргов, значит, — сказал Валентин, и в его голосе появилась та лёгкая, почти дразнящая нотка, которая появлялась у него, когда он хотел подшутить над мужем. — Смотрю, ты решил не мелочиться. Скоро у нас будет целый зверинец. — Они оба улыбались, — сказал Рокэ, и его голос стал тише, почти задумчивым. — Что ещё нужно? — Ты пытаешься расплатиться за тот год, пока тебя не было? — спросил омега, и его голос стал тише. Рокэ сжал его руку чуть крепче. — Возможно, — сказал он. — И перед тобой тоже. Он достал из внутреннего кармана плаща маленький свёрток, развернул ткань и протянул Валентину гребень из тёмного дерева с серебряными вставками. Свет свечей упал на металл, и он блеснул тёплым, мягким светом. Валентин взял его, провёл пальцем по гладкой резьбе, чувствуя, как его кожа касается дерева, как узор ложится под пальцы. Это была простая вещь, но в ней было столько внимания, столько любви, что у него перехватило дыхание. — Не стоило... Рокэ покачал головой, и его голос стал тише, как будто он говорил что-то, что было только для них. — Он ничего не стоит в деньгах, — сказал он, и его пальцы коснулись руки Валентина, сжимая её. — Но он стоит твоей улыбки. Он шагнул ближе, взял лицо Валентина в ладони и поцеловал его — медленно, тепло, с той особенной нежностью, которая появлялась у него, когда он хотел сказать что-то, что не могло быть выражено словами. Когда он отстранился, его пальцы всё ещё касались его щек, и его глаза смотрели в глаза Валентина. — Идём, — сказал он. — Они ждут нас наверху. Он взял его за руку, и они пошли к лестнице, оставляя в холле зажигающиеся свечи и тишину, которая больше не была пустой. Их шаги были ровными, спокойными, и они знали, что впереди их ждёт ещё один вечер, полный смеха, тепла и любви. Где-то наверху раздался звонкий голос Рамиро, который что-то объяснял Антонии, и смех Джастина, который был тихим, но слышным. Валентин чувствовал, как рука Рокэ сжимает его руку, как его пальцы переплетаются с его пальцами, и внутри разливалось то самое тихое, ровное счастье, которое он думал, что потерял навсегда.