Отголоски одиночества

Насколько далеко человек готов зайти, чтобы защитить себя? Этот вопрос эхом отражался в безмолвных, пустых пространствах моего сознания — повторяющаяся тема в попытках раскрыть корни человеческого поведения. Я был свидетелем этого бесчисленное количество раз. Едва заметные изменения в позе, мимолётные выражения лиц, выдававшие тщательно выстроенную маску. Рука тянется к оружию, голоса пронизаны ложной уверенностью. Записывать на видео гнусное деяние вместо того, чтобы помочь нуждающемуся. Всё это было проявлением отчаянного стремления к выживанию, к обеспечению своего места в мире, где доверие считалось недостатком, а уязвимость — роковой ошибкой. За этими белыми стенами само стремление к самосохранению было запечатлено в каждой клеточке моего существа. Эмоции предназначались для эксплуатации, а привязанности — для того, чтобы сковывать прогресс. Однако здесь, среди шелеста листьев и запаха земли, я вдруг задумался о жёстких рамках этого принципа. Это был третий день специального экзамена — вчера я бегал с Сибатой, и сегодня я тоже собираюсь это сделать. Как сказал Сибата, это стало для него чем-то вроде ежедневной рутины, и ему нужен был кто-то, кто мог бы за ним угнаться, чтобы обеспечить его безопасность. Пока мы бежали по грунтовой тропинке, мой взгляд остановился на чём-то необычном. След, наполовину скрытый под опавшим листом, его форма была слишком предсказуемой, слишком глубокой, чтобы быть случайной. Дальше по тропинке видны следы, неуклюже скрытые под слоем земли и гальки. Кто-то здесь побывал, тщательно изменяя ландшафт, устраивая ловушку. Когда солнце садилось, и нас медленно окутывал ночной холод, меня охватило холодное чувство уверенности. Рьюэн. Это была его работа, тщательно продуманная проверка моей проницательности, возможно, даже предупреждение. Рьюэн не просто хотел расставить ловушку. По сути, он сам её раскрыл, оставив небрежно замаскированные следы вдоль тропы, чтобы кто-нибудь внимательный её заметил. И Сибата, в своём безудержном энтузиазме, побежал прямо к нему. Логический ход событий был очевиден. Сохранить себя в целости и скрыть свои знания, чтобы позволить Сибате получить ранение. Травма Сибаты, какой бы досадной она ни была, защитит ту нормальную жизнь, за которую я так цеплялся. Однако, если я позволю Сибате получить травму, защитит ли это вообще мою нормальную жизнь? Это защитит меня от того, чтобы Рьюэн узнал, что во мне есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд, но… Я бы позволил себе упасть со скалы и спуститься в белую бездну. Необходимо сделать выбор. — Аянокоджи, ты в порядке? Ты как-то затих. Прямо необычайно затих, — окликнул меня Сибата. Между нами повисла тишина, единственным звуком был ритмичный стук наших шагов. — Просто наслаждаюсь пейзажем, — наконец твёрдо ответил я, не отрывая взгляда от экрана. Впереди нас виднелась растяжка, почти невидимая нить, натянутая поперёк тропы и слабо поблескивающаяся в угасающем свете. Я не сбавлял шаг, не отрывая взгляда от неровной местности впереди. Насколько далеко человек готов зайти, чтобы защитить себя? Щелчок. Вздох. Крик. Проволока зацепила его лодыжку, резко дёрнув ногу вперёд. Сибата замахал руками, потеряв равновесие. Он рухнул вперёд головой. Раздался отвратительный глухой удар, когда его череп ударился о землю. Затем инерция взяла верх, и его тело, извиваясь и корчась, покатилось вниз по крутому склону. — Настолько далеко, насколько это необходимо, — пробормотал я, не сводя взгляда с падения в пропасть. Лес замер, листья перестали шелестеть. Недолго думая, я бросился к краю склона. Рыхлая земля и опавшие листья хрустели под ногами, когда я спускался по склону, высматривая в тенях хоть какие-то признаки его присутствия. Я нашёл его лежащим у подножия корявого дуба. Я опустился на колени рядом с ним, потянувшись пальцами к точке пульса на его шее. Свет был слабым, но устойчивым. Проволока обмоталась вокруг его ноги, когда он падал. Учителя не хотели продавать растяжки, так как хранить их при себе слишком опасно. Это значит, что Рьюэн использовал дорогие рыболовные удочки, чтобы соорудить импровизированную растяжку. Я услышал позади себя глухие шаги и прерывистое дыхание. Я обернулся и увидел Канеду, стоящего на коленях рядом со мной. Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты от чувства вины, которое говорило само за себя. По щекам потекли слёзы, брови нахмурились, он тяжело дышал и чесал затылок. — Это…! — закричал Канеда, словно мучаясь от произошедшего. — Этого, блядь, не должно было случиться! — прокричал он. Понятно. Значит, Рьюэн использовал Канеду и заверил его, что я предотвращу любой реальный вред. Это был продуманный риск, призванный использовать любые проявления человечности во мне. Рискованная затея, которая в итоге провалилась. Чувство вины Канеды, неподдельное и не скрываемое, стало трещиной в тщательно разработанном плане Рьюэна. Он медленно повернулся ко мне, заметив, что выражение моего лица ничуть не изменилось. — Почему… Почему ты выглядишь таким bezrazlichnym, Аянокоджи?! — закричал он. — Ты… Ты что, чертов монстр…?! Я снова вспомнил слова, которые мне сказал Цукуширо. «Такому чудовищу, как ты, никогда не удастся слиться с обществом. В конце концов, в глубине души ты не можешь себя сдержать». Затем Канеда энергично почесал затылок и начал говорить сам с собой: — Я не могу позволить Рьюэну попасть из-за этого в неприятности! Я… я не могу ему этого рассказать, черт возьми! Он меня убьет! Дыхание Канеды стало прерывистым, руки дрожали — он оглядывался через плечо, словно ожидал появления Рьюэна в любой момент. Канеда быстро поднялся и побежал прочь, слёзы текли по его лицу, и он исчез вдали. Я коснулся экрана своих наручных часов и нажал кнопку экстренного вызова. Раздался короткий звуковой сигнал, подтверждающий отправку сигнала. Минимум десять минут. Так я подсчитал, осматривая окружающие деревья в поисках признаков движения. Местность была труднопроходимой, а время реакции непредсказуемым. Ко мне подошёл третий медик и спросил: — Не могли бы вы описать, что произошло? — Я был на ежедневной пробежке с Сибатой, когда он внезапно споткнулся о что-то, похожее на растяжку. Он упал головой вниз и скатился с холма. Затем появился Сатору Канеда, сказав, что этого не должно было случиться, и убежал, — спокойно объяснил я. — Понятно, спасибо. Как зовут пострадавшего...? — Сибата. Я не знаю его имени. Класс В, — ответил я. — А вы кто...? — Аянокодзи Киётака. Класс С. — Медик быстро моргнул, словно не веря своим глазам. — Аянокоджи-кун, ты раньше дружил с Сибатой? — спросила она меня. — Нет. Я познакомился с ним два дня назад, и последние три дня мы ежедневно ходим на пробежки, — ответил я. Вполне справедливо, что я должен быть под подозрением. В конце концов, Канеды нигде не было видно, и я остался наедине со студентом из другого класса. Из конкурирующего класса. Медик коротко кивнула, видимо, удовлетворившись моим объяснением, хотя в её глазах всё же мелькнуло сомнение. К такому взгляду я уже привык. Когда медики скрылись в лесу, а носилки слегка покачнулись, меня охватил знакомый холодок. Это был не морской бриз и не lingering запах сосновых иголок. Это было ощущение невидимых глаз, покалывание от того, что за тобой наблюдают. Цукуширо. Он не упустил бы такой возможности. Травма Сибаты, исчезновение Канеды и моё собственное присутствие на месте происшествия. Это было полотно косвенных улик, сотканных из моего расчётливого бездействия. С вздохом я поднялся на ноги, стряхивая с одежды листья и грязь, и пошёл обратно в лагерь класса В. Выйдя из леса, я заметил нечто необычное. Исчезли смех и болтовня — тёплая атмосфера класса, которая, казалось, совпадала с атмосферой у костра. Когда я показался, сотрудники класса В посмотрели на меня с недоверием. Затем, как показалось, некая фигура в костюме заметила, что их внимание отвлеклось. Поэтому он прибыл сюда вместе с медиками. Он повернулся ко мне. На лице у него была улыбка, но блеск в его прищуренных глазах был острым и холодным, как лезвие. — Аянокодзи Киётака-кун. — Человек по имени Цукуширо окликнул меня по имени тихим, невозмутимым голосом: — Нам нужно поговорить.