Can't Find My Way Home (But It's Through You)

Никогда не ждите ничего хорошего, если получаете телефонный звонок в час ночи. Вряд ли это доставка пиццы или какая-нибудь реклама. Скорее, очередной конец света, восстание мертвецов, метеоритный дождь или вторжение инопланетян. В общем, любая из ситуаций, которую можно обозначить простой фразой: “код красный”. Скользя босыми ступнями по лестнице вниз, Стив успевает перебрать в голове несколько вариантов событий, пока телефон в гостиной разрывается раздражающей трелью. – Да? – Стив. Голос на том конце провода слишком знаком, и можно выдохнуть с облегчением, что никакого конца света не предвидится. Но также этот голос слишком холоден, чтобы окончательно расслабиться. – Мама? Стив слышит шелест бумаг в трубке, какую-то возню, и беспокойство накатывает по-новой. – Стив, дом продан. Она не спрашивает, как его дела, всё ли в порядке, как это делают все обычные мамы. Нет, она будто ведёт диалог с одним из своих подчинённых, причём явно низшей квалификации. Стив несколько секунд просто молчит. Теребить телефонный провод – единственное, на что он способен. – Покупатели завершают оформление документов. Через два дня они въезжают, – продолжает миссис Харрингтон. – Стив, ты меня слышишь? Он опирается голым плечом о холодную стену, зажмуривается и снова открывает глаза. Он хочет спросить, не шутка ли это? В голове даже мелькает мысль ущипнуть себя – вдруг дурацкий сон? Но вместо этого он говорит: – Через два дня? – Да. И снова, в неверии: – Через два дня? – Именно это я и сказала, – его мать говорит так спокойно, словно они обсуждают, чем будут завтракать. Телефонный провод всё туже закручивается вокруг пальца. “Два дня” звучит как: “Мы с твоим отцом были слишком заняты, чтобы вовремя сообщить тебе, что ты остался без дома”. – Ты могла предупредить раньше? – Стив чувствует, что готов сорваться – на крик или на плач, не совсем понятно. – А ваши вещи? А вы? “А я?” – хочет добавить он, но понимает, что его дальнейшая судьба не упоминается ни в одном из пунктов договора. – Об этом не волнуйся. Мы арендовали несколько контейнеров за городом, послезавтра приедут люди, – миссис Харрингтон вздыхает в трубку как человек, порядком уставший раздавать поручения. – Они всё вывезут. Только вещи, мебель остаётся. Мы с отцом пока поживём в Чикаго. Ну конечно. Конечно, они поживут. Стив закрывает глаза. Вот оно. То самое чувство. Он снова маленький, носится по огромному дому с плюшевым Винни-Пухом. На первом этаже открыта дверь в кабинет отца. Там мистер Харрингтон в самом расцвете сил чиркает на белоснежных листах свои подписи, перекладывает бумагу с одной стороны стола на другую. Под его левой рукой, в хрустальной пепельнице с огранкой, догорает окурок “Парламента”. Даже дома он выглядит так, словно находится на совещании, которое нельзя отложить ни на минуту. Маленький Стив сильнее сжимает медвежонка под мышкой. В гостиной его мама одновременно листает каталоги с одеждой и разговаривает по телефону. Страницы шелестят одна за другой, пока она уточняет что-то про размер, крой и ещё какую-то ерунду. Она улыбается уголком рта, переспрашивает про модные оттенки и фасоны, а Стив стоит в обнимку с плюшевым другом, теребит его лапу и наблюдает. И никому нет до него дела. Резиновый шнурок оборачивается вокруг пальца третьей тугой петлёй, когда Стив наконец находит в себе силы, чтобы спросить: – А где я должен жить? Снова шелест бумаг. – Стив, тебе двадцать лет, – тон голоса становится ещё холоднее. – Ты достаточно взрослый, чтобы самостоятельно решить вопрос с жильём. И, возможно, его мать права. Возможно, ему действительно стоит взять на себя полную ответственность за своё существование. Но правда в том, что Стиву действительно страшно, и он не знает, что делать со своей жизнью. Он смотрел в лицо монстрам и не убегал. Спускался под землю, когда каждый инстинкт кричал развернуться и бежать. Терял друзей. Находил их снова. Но почему-то именно сейчас ему было страшнее, чем тогда. Больше всего он хотел почувствовать собственную нужность и важность. Стив хотел, чтобы то старое воспоминание заканчивалось не обжигающими щёки слезами, а мамиными коленками и тёплыми объятиями. Может быть, поцелуями в лоб. Из всех его детских желаний, это – самое заветное. Где-то под левым ребром Стив чувствует тянущую боль – что-то внутри почти рвётся, лопается, как натянутый канат под весом сердечного груза. Если бы он только мог, он бы бился в истерике, швырял вещи, орал на мать. Но у него нет на это права. У него нет права на какие-либо возражения и препирания, потому что бизнес и сделки – это гораздо более сложное и серьёзное дело. А что легко для его родителей, так это вычеркнуть из жизни своего сына. Его мать не говорит этого, но это читается даже в её уставшем дыхании и бесконечном шорохе каких-то вещей. – Я тебя понял, мам, - Стив выдыхает в трубку, будто у него совсем не осталось сил. Ответ следует незамедлительно: – Хорошо. Тогда жду подтверждения, что дом будет освобождён к пятнице. Стив хотел бы услышать “извини”. Он хотел бы услышать “я люблю тебя” и “я верю, ты справишься”. Но на том конце провода никто не даёт ему надежду на это, поэтому он говорит: – Конечно. – Конечно, – повторяет миссис Харрингтон, и связь обрывается. Руки возвращают телефон на место и повисают вдоль тела бессильными конечностями. В гостиной царит привычный полумрак. Настенные часы продолжают размеренно отсчитывать секунды, холодильник негромко гудит на кухне, а за окнами шелестит ночной ветер. Дом живёт своей жизнью, не подозревая о том, что только что произошло. Стив медленно опускается на нижнюю ступеньку лестницы и проводит ладонями по лицу. Он пытается собраться с мыслями, выстроить их в какой-то понятный порядок, но они расползаются в разные стороны, оставляя после себя только неприятную тяжесть под рёбрами. Через два дня. Эта мысль возвращается снова и снова, цепляется за сознание, не позволяя ухватиться ни за что другое. Через два дня этот дом перестанет принадлежать семье Харрингтон. Через два дня по этим коридорам будут ходить совершенно чужие люди. Через два дня ему придётся уйти отсюда, забрав с собой всё, что поместится в несколько коробок. Стив никогда особо не любил этот дом. Слишком большой и пустой, он напоминал гостиницу, в которой родители появлялись лишь между деловыми поездками. И всё же это единственный дом, который у него был. Единственное место, куда он мог вернуться в конце дня, каким бы тяжёлым этот день ни оказался. Теперь даже этой возможности больше нет. Как и семьи. *** Утро застало Стива всё ещё сидящим на ступеньках в гостиной. Когда за окном проезжает машина соседей, направляющихся на работу, он поворачивает голову на звук. Когда часы в гостиной отбивают очередной час, он машинально смотрит на циферблат. Семь утра. Цифры не вызывают никакой реакции. Стив поднимается со ступеньки, разминает затёкшую шею и направляется наверх. Душ, чистая одежда, зубная щётка, расчёска. Каждое действие следует за предыдущим с механической точностью, словно кто-то вложил в него инструкцию и теперь остаётся лишь выполнять пункт за пунктом. Он запирает входную дверь, садится за руль и выезжает на дорогу. Светофоры сменяют друг друга, по обочинам тянутся знакомые дома и вывески. Радио что-то бормочет на фоне, но Стив не обращает внимания ни на что из этого. Он замечает, что двигатель уже заглушен, только когда взгляд цепляется за вывеску радиостанции. Некоторое время он просто сидит за рулём, глядя сквозь лобовое стекло. Потом берёт ключи и выходит из машины. Внутри тихо. До начала смены остаётся ещё достаточно времени, и Робин, как обычно, не спешит появляться. Стив включает свет в комнате отдыха, ставит чайник и достаёт с полки свою кружку. Вода закипает, ложка звякает о стеклянную банку с сахаром. Обычно двух ложек ему достаточно, но сейчас он не уверен, сколько уже успел насыпать. Сверху горкой падает кофе. Стив опускает ложку в кружку и начинает размешивать. Металл тихо ударяется о стенки. Дзынь-дзынь-дзынь. Снова и снова. Где-то за спиной хлопает входная дверь. Слышится перезвон ключей и глухой удар сумки о пол. Робин влетает в комнату стремительным вихрем, на ходу скидывая с плеч кожаный пиджак. Дзынь. – Ко мне какой-то тип клеился по пути сюда. Настолько мерзко, что я всерьёз рассматривала вариант броситься под машину. Давно кипел? Дзынь-дзынь-дзынь. Она хватает свою кружку и тянется за баночкой дарджилинга. Любви к растворимому кофе она не питает. – Клянусь, я еле унесла от него ноги. Дзынь. – Стив, приём! Ложка замирает, когда он наконец встречается глазами с Робин. – А? – Чайник, говорю, давно кипел? – она искоса оценивает его взглядом. – Боже, да что с тобой такое? – Да я… – А вчера я так больно упала, прямо на ровном месте, содрала колени. Но это фигня. Хуже всего, что я порвала свои любимые кеды, подашь сахар? Она тянет руку навстречу, но Стив так и стоит с кружкой в руках и потупленным взглядом. Робин приходится самой взять баночку, но она не сводит с него глаз ни когда возвращает её на место, ни когда заливает кипяток. – Эй, балбес, ты в порядке? Стив тихо выдыхает и пожимает плечами. – Плохо спал. Так кто там еле унёс от тебя ноги и содрал колени? Дело плохо, думает Робин. Она осматривает его с ног до головы: волосы плохо уложены, воротник футболки завернулся в другую сторону и, похоже, она та же, что была вчера. Фу. Из джинсов наружу торчит карман, а глаза… Глаза такие потерянные, брошенные, нижнее веко более опухшее, чем обычно. Да что за чёрт? – Стив, что произошло? – она аккуратно касается пальцами его воротника, поправляет как надо. – Если это снова… – Нет, нет, ничего подобного, – Стив трёт один глаз и отставляет свой кофе на стол, не сделав ни глотка. Бакли верит ему, потому что иначе Стив-спаситель-и-защитник-всех-маленьких-балбесов-Харрингтон сейчас бы не стоял здесь. Но всё же её беспокойство никуда не уходит. Она замечает, как неловко он заламывает пальцы и тянет вынужденную улыбку. – Давай готовиться к эфиру, – Стив обходит её, хлопая рукой по плечу, и направляется в аппаратную. Но Робин не позволяет ему ускользнуть. Она резко хватает его за руку, вынуждая остановиться, и начинает медленно к нему приближаться. – Стив Харрингтон, – смотрит прямо в глаза. – Скажи. Мне. Правду. Она пытается сделать устрашающий вид, но Стив не столько боится её, сколько мнётся, потому что в голове полный раздрай, а слова не хотят выходить изо рта. – Что с тобой? Ты выглядишь хуже, чем когда мы были на грани апокалипсиса. Стив совсем немного отстраняется от неё, выставляет руку вперёд в защите, но смотреть в ответ в её глаза не рискует. Знает, что так соврать не получится. – Говорю же, плохо спал. И вроде бы голос у него твёрдый, но его тело само неосознанно раскрывает ложь – головой машет в разные стороны. – Да ты вообще спал? – Бакли щурится на один глаз и тянет его за прядь волос, поворачивая на себя. – Ты в зеркало вообще смотрелся? Стив выдыхает шумно через нос, закусывает губу. Слова уже чешутся на языке, но мозг отказывается подавать им сигнал на выход. И честно, ему всё равно, как это выглядит. Как выглядит он. Всё, чего ему хочется, – это залезть в коробку, спрятаться ото всех, и пусть его самого вывезут в сраные контейнеры за ненадобностью. – Ладно, не хочешь говорить – дело твоё, но знай, – Робин тычет ему пальцем прямо в солнечное сплетение, – секреты разрушают доверие в отношениях. Я имею ввиду, в любых от… – Родители продали дом, Робби. Её палец всё ещё упирается в грудь Стива, когда она замирает. Стив решается посмотреть на неё, считать её реакцию, но Робин теперь смотрит только на руку перед собой, её губы чуть приоткрылись, готовые снова заговорить. Стив понимает, она пытается переварить это, подобрать нужные слова, но он не ждёт от неё ничего. Он делает полшага назад, давая ей пространство, и говорит сам: – Мама позвонила сегодня ночью. Она сказала, – он сглатывает. – Сказала, что у меня есть два дня на сборы и решение вопроса жилья. Это не совсем то, что сказала мама, но пересказывать остальное Стив не хочет. – Родители уже всё организовали, мне даже делать ничего не нужно, просто забрать свои вещи и… – Стив? – Бакли обрывает его рассказ. Он замирает, давая ей слово. – Это ужасно, и мне очень жаль, – говорит она. – Но мы что-нибудь придумаем, да? Робин смотрит на него глазами, полными сочувствия и надежды, и легонько кусает свою губу. Стив делает то же самое, повторяет её действия, и в этот момент они похожи на зеркальное отражение друг друга. С единственным отличием – у Стива в глазах пустота. И когда Робин видит это, её брови сдвигаются к переносице, а губы кривятся в отвращении. – Да кто вообще так поступает? Два дня, серьёзно? Она машет руками, широкими шагами расхаживая по комнате. – Я в шоке, так не делается, – она снова встречается с ним взглядом. – Извини, Стив, но твои родители такие… задницы. Прости. Я бы умерла, если бы не сказала это. Харрингтон кивает. Он старается держаться непринуждённо, но от Бакли не скрыть это состояние удушающей реальности. Робин, не спрашивая, прогрызёт себе путь, как маленький червяк, в самые дальние уголки его разума. Она всё видит. – Успокойся, Робби, – Стив смотрит на наручные часы. – Всё будет в порядке. Нам пора за работу. И он уже хватается за ручку двери снова, чтобы покинуть комнату отдыха, но Робин так и стоит на месте. – А где ты будешь жить? – почти шёпотом спрашивает она. Что ж, это хороший вопрос. Но все его мысли прошлой ночью были вовсе не об этом. Он думал о том, почему его родители так к нему относятся. Может, это он сделал что-то не так. Может, он не оправдал надежд. Может, что-то ещё, о чём он даже не догадывается. Миллион разных мыслей крутились в голове, пока не разбежались куда-то прочь, оставив после себя звенящую пустоту. Стив не думал об этом. Ему и не нужно было, потому что он знает ответ на этот вопрос. И специально для Робин проговаривает его вслух: – Я достаточно взрослый, чтобы самостоятельно решить вопрос с жильём. Наконец он толкает дверь вперёд и выходит из комнаты, добавляя напоследок: – Давай, Бакли. У нас эфир. Робин ничего не остаётся, кроме как отложить этот разговор на потом, и проследовать за ним. *** Красная лампа ON AIR над дверью гаснет. Робин снимает наушники с одного уха и тут же тянется к стопке карточек на столе. Где-то в аппаратной начинает играть очередная песня, а стрелки на индикаторах продолжают размеренно подрагивать в такт музыке. Стив нажимает несколько кнопок на пульте и переводит взгляд на карт-машину. Маленькое окошко кассеты медленно вращается, протягивая магнитную ленту через механизм. На первый взгляд всё выглядит до смешного просто. Вставить картридж. Нажать кнопку. Следить за временем. Если бы вопрос с жильём решался так же легко. Стив машинально проводит пальцем по краю стола. Даже самая дешёвая квартира в Хокинсе стоит денег. Настоящих денег. Не тех нескольких десятков долларов, которые уходят на бензин или еду. Таких денег у него нет. Потому что арендодателям нужен залог. Какие-то бумаги, гарантии. Взрослая жизнь, о которой его мать говорила с такой уверенностью, оказывается гораздо сложнее телефонного разговора длиной в пять минут. Стив никогда не снимал жильё. Дом просто был, и это казалось чем-то само собой разумеющимся. По-другому и быть не могло. Красная лампа вспыхивает снова. Робин надевает наушники обратно и придвигается к микрофону. – Вы слушаете WSQK, и сейчас играет... Стив почти не слышит продолжение. Он смотрит на мигающие кнопки перед собой и ждёт окончания песни. Следующей паузы. Лампа снова гаснет. Робин что-то быстро записывает в блокнот, зачеркивает строчку и начинает рисовать рядом кривую рожицу. Стив меняет картридж в карт-машине. Пальцы выполняют привычную работу без участия головы. Робин. Если бы она могла помочь, то предложила бы это ещё утром. Без раздумий и колебаний. Но есть её родители. Консервативные настолько, что церковь для них почти второй дом. Стив не имеет ничего против религии. Просто мысль о том, что каждое воскресенье его будут будить на службу, кажется отдельным кругом ада. Кажется, Дастин однажды назвал его агностиком. Стив тогда не понял половины слов в объяснении, но звучало похоже на правду. В любом случае, Бакли отпадает. Лампа загорается. Голос Робин снова льётся в эфир. Стив следит за секундной стрелкой часов на стене. Песня заканчивается, начинается следующая. Одна за другой. Всё как всегда, обычный день. Для всех, кроме него. Красный свет снова исчезает. Стив откидывается на спинку стула и растирает глаза. Дастин. Честное слово, этот маленький придурок будет счастлив. Настолько, что наверняка проболтается об этом каждому встречному уже через десять минут. Но миссис Хендерсон… Она слишком добрая, чтобы отказать человеку, которому некуда идти. И именно поэтому Стив не может даже представить подобный разговор. У неё и без того хватает забот с Дастином. Последнее, что ей нужно, — ещё один взрослый парень в доме. Нет, точно нет. Лампа снова вспыхивает. Робин что-то говорит в микрофон, Стив кивает в нужный момент и запускает рекламный блок. Руки работают сами, голова занята другим. Когда красный свет гаснет в следующий раз, он уже знает следующий вариант. Нэнси. Стив даже не сомневается, что она согласилась бы. Предложила бы диван, подвал, да хоть коврик в прихожей. И Майк пережил бы это как-нибудь. Но у неё ещё есть Джонатан, есть их отношения. Есть вещи, которые просто не делают. По крайней мере, не делают мужчины, которые хоть немного себя уважают. Стив шумно выдыхает. Нет. Нэнси тоже отпадает. Последними в голове появляются Байерсы и исчезают почти сразу. Дом Джойс и так напоминает рукавичку, в которую пытаются запихнуть ещё одну руку. Там едва хватает места тем, кто уже живёт внутри. Миллион раз нет, он сам что-нибудь придумает. Может, займёт у кого-нибудь денег. Как-то выкрутится. Потому что других вариантов у него нет. Песня заканчивается, красная лампа ON AIR снова загорается. Робин выпрямляется в кресле и придвигается ближе к микрофону. – На сегодня это всё, Хокинс. Спасибо, что провели этот день вместе с нами. Стив смотрит на пульт перед собой, затем на часы и нажимает последнюю кнопку. Эфир заканчивается. Когда двери радиостанции закрываются за ними, на улице их встречает пронзительный писк клаксона. Мотор в крашеном-перекрашенном фургоне работает на последнем издыхании и дребезжит так, будто готовится окончательно развалиться прямо посреди парковки. Стив узнаёт этот звук раньше, чем поднимает голову. Следующее, что он видит, – это открытое окно со стороны водителя, локоть, небрежно выставленный наружу и копну тёмных кудрей. Это Эдди. – Вот они, мои любимые радиозвёзды, – объявляет он, перегибаясь через открытое окно. – Весь день вас слушал, не мог оторваться. Но песенки так, на три с минусом. Робин фыркает и поправляет сумку на плече. – Ты серьёзно приехал сюда только ради того, чтобы отпустить эту шутку? – Нет, – Эдди качает головой. – У меня была ещё одна, но теперь я обиделся и не скажу. Он открывает дверь фургона и выбирается наружу. Стив невольно улыбается уголком губ. После всего произошедшего с Эдди это кажется почти чудом. Несколько месяцев назад весь город готов был устроить на него охоту. А потом он чуть не погиб. Теперь же он стоит посреди парковки радиостанции, улыбается им и выглядит так, будто никогда в жизни не сталкивался ни с чем серьёзнее просроченного счёта за электричество. Хотя Стив знает – сталкивался. Как и все они. – Как насчёт перекусить? – спрашивает Эдди, засовывая руки в карманы джинсов. – Жирные бургеры, картошка фри, самая ядовитая газировка, какую только найдём. Мм? – Пас, – отвечает Робин, поморщившись. – Я устала. – Предательство. А ты? – Эдди переводит взгляд на Стива. Тот пожимает плечами. – Наверное, тоже нет. Эдди кивает, но не выглядит убеждённым. Его взгляд задерживается сначала на Стиве, затем снова возвращается к Робин. Он будто пытается сложить пазл из деталей, которые от него хотят спрятать – Ладно, – медленно произносит он. – Тогда следующий вопрос. Скрестив руки на груди, Эдди слегка наклоняет голову набок. – Что случилось? Стив чувствует, как напрягаются плечи. Меньше всего ему хочется снова повторять то, что Бакли с трудом из него вытянула. – Ничего. Робин тут же закатывает глаза и пихает его локтем. – Не скажешь ты, скажу я, – говорит она. Но Стив всё равно молчит и тупо смотрит на свои кроссовки. – Да ладно, – говорит Эдди. – Если Харрингтон не хочет, не заставляй его. Стив в этот момент безумно благодарен чувству такта Эдди и его умению понимать всё без слов. Бакли стоило бы у него поучиться, но, кажется, она была рождена с полным отсутствием этого, потому что она смотрит на него таким взглядом, что Стив буквально видит бегущую строку у неё в глазах: “скажи ему”. Стив не понимает, к чему эта настойчивость, но понимает другое: или он, или она. И вероятность того, чтобы Робин озвучила его проблему вслух, возможно, не является такой уж плохой. Возможно, так будет проще, чем снова говорить то, что он не хочет. – Его родители продали дом и у него всего два дня на сборы. Учитывая, что сейчас вечер, уже меньше. Спасибо, Робин, думает Стив. Оу, думает Эдди и не произносит этого вслух, но Стив считывает это по его губам. – И что ты собираешься делать? – спрашивает Эдди, и боже, спасибо, что в его глазах нет той жалости, которую Стив видел в глазах Робин. В глазах Эдди что-то, что Стив не может прочитать и как-то объяснить. Что-то похожее на ожидание, но чего он ждёт? – Я что-нибудь придумаю. – Например? – спрашивает Эдди, но у Стива примерно ноль примеров. Если Робин чему-то и научилась у Эдди за всё время, проведённое в Изнанке, и несколько месяцев их неожиданно дружественного союза после, так это читать самого Эдди. И по его сложенным на груди рукам, поднятому подбородку и наигранно надменному взгляду она понимает, что у Мансона, в отличие от её любимого балбеса, есть по крайней мере один пример. Но она молчит и Стив по-прежнему тоже, поэтому Эдди снова говорит: – Где ты будешь жить? Ни одна извилина Стива не выдает хоть какой-нибудь мысли, звучащей правдиво. – Может, поживу у кого-нибудь из друзей какое-то время. – У кого? – новый вопрос Эдди практически не даёт Харрингтону договорить. – Я… Я не знаю, я ещё не думал. И он снова опускает взгляд на кроссовки, будто они могут чем-то ему помочь в этом разговоре. Из-за этого Стив не видит, как Эдди прищуривается и улыбается хитрошно одним уголком рта. – Харрингтон. Не ходи вокруг да около, а спроси. Кроссовки молчат, а острый локоть Робин снова таранит его рёбра. Он чувствует её взгляд, чувствует взгляд Эдди, и слова, сказанные так, будто ему бросили вызов, резонируют у него в ушах. Мозг думает, что это так тяжело, но язык и губы, не дожидаясь сигнала, работают на опережение, когда Стив говорит: – Можно я у тебя поживу какое-то время? – Да. И снова ответ Мансона накладывается на конец его вопроса. Это происходит так быстро, что Стив даже не успевает осознать. Но, кажется, какая-то часть груза, лежащая на его плечах с прошлой ночи, наконец спадает. Стив кивает Эдди, тот кивает ему в ответ, и это почти не вызывает у Стива чувства дежавю. – Ну вот и славненько, – Робин хлопает в ладоши. – Завтра у нас выходной, и вы сможете заняться всеми делами, а сейчас извини, Эдди, но нам правда нужно отдохнуть. – Конечно, – он с лёгкой улыбкой отступает на шаг, ближе к своему фургону. Когда Стив уже паркуется возле своего дома, он ещё раз прокручивает в голове их разговор возле радиостанции. Всё это кажется ему таким странным и он так не хочет сваливать на кого-то свои проблемы… Из всех вариантов Эдди даже не был в списке. Но, возможно, этот вариант не так уж и плох. Стив надеется на это, потому что другого у него нет.