32 шипа

«Ты реален, и это меня почему-то пугает,

Мир чужих загадочных слов меня поглощает»

©Человек 33 черты, Флёр

      Жара не отступает даже к вечеру. Она липнет к коже, пробирается под неё мерзкими муравьями и зудит, вызывая желание раздеться до костей. Распахнутое настежь окно не сильно меняет ситуацию. С улицы тянет разогретым за день асфальтом, пылью и сладким запахом цветущих лип, но прохлады нет и в помине.       Ликс сидит, забравшись с ногами в старое компьютерное кресло, и бездумно листает ленту в MySpace. В больших наушниках надрывается Джерард Уэй. Его вокал служит барьером между серой реальностью и коконом, в который отчаянно пытается спрятаться сознание. Грустные песни под гитарные рифы обычно удивительным образом помогают держаться на плаву, но сегодня это особенно сложно. Ликс буквально глушит себя песней, но голоса из соседней комнаты все равно проникают сквозь стену. Родительские ссоры подобны ураганам — от них нельзя укрыться и к ним редко успеваешь подготовиться. На припеве за стеной мать срывается на невнятный крик, а потом что-то с грохотом падает на пол.       Ликс не вздрагивает, он предпочитает не думать о том, что это было. За последние годы он успел выработать полезную привычку не реагировать на подобные звуки, если за ними не следует тишина, потому что только тишина обычно означает, что произошло нечто действительно из ряда вон. Он прибавляет звук ещё на пару делений и снова смотрит в монитор, хотя в разгаре сдача абитура, и надо бы заниматься подготовкой к экзаменам. Завтра Ликса ждёт история, и это предпоследний рывок перед поступлением и долгожданной летней свободой. Сейчас стоило бы сидеть за столом, финально повторять материал, перечитывать конспекты и проверять даты.       Но Ликс готовился к этому экзамену тщательно весь прошлый год, а последние пару недель только и делал, что сбегал из дома и зубрил свои собственные конспекты по кругу. Он знает материал достаточно хорошо, чтобы получить высокий балл. Только недостаточно хорошо, чтобы перестать из-за этого нервничать. Дополнительные три часа подготовки ничего не изменят, а вот ещё три часа в этой квартире вполне могут, ведь поспать сегодня явно не светит. Старенький монитор мерно подмигивает в такт гудению процессора и слепит глаза. Но Ликс наконец-то находит что-то интересное. Он кликает мышью, и перед глазами высвечивается анонс.       «Шварцлихт Келлер». Дебютный концерт. Сегодня. АЦ «Конни». Начало в 22:00. Вход — донейшн.       Название звучит немного знакомо. Возможно, оно мелькало где-то на форумах в общей болтовне. Местных групп с претенциозными названиями в Дрездене достаточно, чтобы не пытаться их запоминать. Но «Шварцлихт Келлер» звучит многообещающе. По большей части Ликсу плевать, будет ли это очередной отстой или открытие века. В любом случае это идеальный вариант, чтобы свалить хоть куда-то, раствориться в толпе, побыть со всеми и ни с кем и отключить мозг, полный тревог, хотя бы на время. За стеной снова повышаются голоса. Ликс чиркает адрес на клочке бумаги, хотя и так примерно помнит это место, и отключает комп.       Из зеркала в прихожей на него смотрит уставший подросток с тёмными кругами под глазами и россыпью веснушек. Эти дурацкие пятнышки делают его лицо слишком мягким и наивным — совершенно бесячий вид. Через несколько минут тональный крем исправляет эту оплошность, затем приходит очередь чёрного карандаша: Ликс привычно подводит глаза, слегка растушёвывает линии и наконец-то становится похожим на себя.       В рюкзак беспорядочно летят кошелёк, телефон, SD-плеер вместе с наушниками, Lucky Strike, ключи и прочая мелочовка в дополнение к тому, что там лежало до этого. Порядок в вещах не является сильной стороной Ликса, для него куда важнее порядок в голове. Под аккомпанемент громогласных обвинений Ликс плотнее затягивает шнурки на кедах. Родители настолько заняты моральным взаимоуничтожением, что его исчезновения наверняка никто не заметит. Впрочем, как и всегда.       Он выскальзывает из квартиры бесшумной тенью, и только оказавшись на улице, понимает, что всё это время невольно задерживал дыхание. Ночь встречает его стрекотанием сверчков, тёплым воздухом и свободой на полные лёгкие. Ну, или на одну ночь — тут как посмотреть.       До «Конни» от дома около получаса пешком. Ликс шагает не спеша, засунув руки в карманы худи и стараясь не думать о том, что завтра ему всё-таки придётся вернуться домой. На автобус в такое позднее время рассчитывать не приходится, а такси не особо по карману, но Ликс не против проветрить голову, чтобы окончательно расслабиться и переключиться.       Родная улица ночью почти неправдоподобно красива. Тёплый свет фонарей ложится на аккуратные фасады старых домов. Некоторые окна ещё сияют тусклым отсветом от телевизоров или рыжиной ночников. Воздух пахнет июньским цветением так сладко, что немного кружится голова. Собственная неуместность в этой красивой ширме респектабельного района гонит прочь, заставляя ускорить шаг. И чем дальше он уходит, тем легче становится дышать.       Он достаёт плеер и наушники. Привычно врубает музыку на полный звук, хотя сейчас в этом нет нужды. Lua тихо вторит его мыслям, и от единодушия с голосом Коннора равновесие потихоньку возвращается в разум. По крайней мере, в мире существует ещё один человек, считающий, что грусть — это не недостаток, а вполне естественная реакция на дерьмо жизни.       По мере того как Ликс удаляется от дома, город постепенно меняется. Аккуратные фасады уступают место исписанным стенам и уличным барам с потёртыми старыми столиками и пьяными сонными посетителями. Город ветшает и выцветает на глазах, обнажая истинное нутро.       Странным образом именно здесь Ликс наконец чувствует себя немного спокойнее, потому что в этой части города хотя бы никто не пытается выглядеть нормальным. Но это ощущение быстро тает, как только он замечает толпу у входа в АЦ «Конни». На всякий случай Ликс достаёт клочок бумаги с адресом и проверяет ещё раз, но ошибки нет. Просто вместо ожидаемой эмо-тусовки он попадает на съезд нечесаных революционеров. Чёртова афиша ни черта не сказала о музыкальном направлении, а Ликс и не подумал о возможности такого исхода. Воздух гудит от громких смешков и тупых шуточек, воняет немытыми телами и превращается в густое давящее облако. Повсюду мелькают цепи, нашивки, куфии, значки с политической символикой и люди, не слишком внушающие доверие. И взгляды этих людей липнут к спине.       Ликс машинально опускает взгляд на собственные голые коленки, торчащие из-под рваного края шорт, и потёртые вансы. Чувство собственной неуместности достигает небывалых пределов. Он снимает наушники и поспешно прячет их в рюкзак, а после натягивает капюшон глубже, пряча розовую прядь у лица. Он останавливается чуть в стороне от входа, в тени, отбрасываемой фонарём, пытаясь решить, что делать дальше. Возвращаться домой не хочется настолько сильно, что перспектива провести вечер среди отмороженных панкарей уже не кажется худшим из возможных сценариев. С другой стороны, если группа действительно играет говнопанк, он не переживёт этого морально.       Нервно порывшись в рюкзаке, Ликс достаёт пачку сигарет. Курит он исключительно в стрессовых ситуациях, а потому за последние полгода заметно продвинулся в этом сомнительном хобби. Рука тщетно перерывает дно в поисках, но зажигалки в рюкзаке не оказывается. Ликс несколько раз проверяет карманы, тихо чертыхается себе под нос, и в следующую секунду кто-то с силой врезается ему в плечо.       Удар приходится вскользь, но этого хватает, чтобы пошатнуться и судорожно вцепиться в лямку распахнутого рюкзака, не позволяя содержимому разлететься по асфальту. Человек, толкнувший его, даже не оборачивается.       — Швайн, ебу дал? — раздаётся за спиной возмущённый голос. — Смотри куда прёшь, не распугивай публику!       Ликс оборачивается скорее машинально и успевает заметить только смазанный красно-чёрный силуэт, прежде чем поспешно отвести взгляд. Защитник выглядит немногим безопаснее обидчика. В душу вползают досада и раздражение. Зажигалки нет, концерт почти наверняка окажется полным отстоем, и его, похоже, приняли за девчонку, нуждающуюся в заступничестве. Ликс уже делает шаг в сторону, собираясь уйти, когда ему на плечо неожиданно ложится горячая рука.       Ликс шарахается в сторону. От резкого движения с головы соскальзывает капюшон, и Ликс тут же чувствует себя неуютно, словно вместе с ним лишается некой брони. Он раздражённо оборачивается, полный решимости выплюнуть в лицо обладателю наглой руки, всё ещё обвивающей плечи, всю злость, накопленную за день. Но слова застревают в горле.       Перед лицом нарисовывается тот самый защитник. Парень оказывается совсем не таким высоким, как показалось издалека. Теперь, когда между ними остаётся едва ли полшага, Ликсу достаточно лишь слегка поднять подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом, и это неожиданно становится проблемой. Чужая красота бьёт наотмашь и выдувает напрочь все мысли из головы. Полные губы с колечком пирсы расплываются в улыбке, а хитрые лисьи глаза довольно щурятся, отражая блики фонарного света. Парень явно знает об эффекте, который умеет производить. И как бы Ликсу ни было досадно оказаться пойманным на пристальном внимании, он не может отвести взгляда.       На фоне облупленных стен сквота и толпы нечесаных панков он выглядит почти нереально. Будто какой-то демон из преисподней или модель, сошедшая с рекламного плаката. Ярко-красный ирокез, пирсинг в брови, кольцо в носу, серьга с крестом, несколько цепочек на шее — всё это должно бы выглядеть агрессивно, нелепо или хотя бы чрезмерно, но вместо этого складывается в удивительно гармоничную картину. Ликс чувствует восхищение.       А потом одёргивает себя. Мысленно пересобирает образ и меняет оценку. Красивое лицо, тщательно уложенный ирокез, подведённые глаза, украшений больше, чем у половины девчонок в его школе — складываются вовсе не в лестную картинку. Перед Ликсом, очевидно, жалкий позер, и восхищаться таким — просто не уважать себя. Мальчишка-разбиватель сердечек, строящий из себя бунтаря. Из тех, кто проводит перед зеркалом по часу, а потом делает вид, будто выглядит так совершенно случайно. Эти мысли приносят облегчение.       Сам незнакомец, впрочем, тоже не спешит что-либо говорить. Он просто смотрит на Ликса с таким откровенным интересом, словно увидел что-то необыкновенное. От этой мысли щёки начинает неприятно жечь. Ликс припоминает, что чуть ранее этот придурок принял его за девчонку, и снова злится. Молчание затягивается, так что Ликс решает перейти в атаку.       — Что-то потерял на моём лице, говнарь? — спрашивает он нарочито резко, зная, какой эффект может производить его голос.       Парень удивлённо вскидывает брови, но лишь на миг, а потом усмехается:       — Ух, слишком грубо для эмо-детки, не находишь?       Ликс едва не давится воздухом от возмущения и уже открывает рот, собираясь объяснить этому самодовольному павлину всё, что думает о людях, разбрасывающихся ярлыками, но не успевает.       — Решил проводить, — сообщает парень с таким видом, будто они знакомы по меньшей мере сто лет, — а то ты, кажется, заблудился.       Ликс чувствует острый укол досады. Значит, его позорная попытка слинять не осталась без внимания. И этот напыщенный индюк тут же решил, что он испугался толпы панков. Пусть это правда, но давать слабину перед этим позером совершенно не хочется. Ликс резко передёргивает плечами, сбрасывая загостившуюся на них руку.       — Я прекрасно знаю дорогу. Думаешь, я тут впервые? — гордо вскидывает он голову.       Розовая прядь некстати выбивается из прически и падает на лоб, слегка понижая авторитетность жеста. Ликс нервно дёргает головой, пытаясь отбросить её обратно, но, кажется, только смешит этим дурацкого панка.       — Ну, раньше я тебя не видел, — щерится тот во все зубы.       — Раньше было лучше, — немедленно парирует Ликс. — Продолжай не видеть.       Отворачивается и решительно направляется к стойке, за которой собирают донаты за вход. Ещё пару минут назад мысль уйти казалась единственно разумной, но теперь уход равносилен признанию, что этот позер с клоунской причёской понял всё верно, а этого Ликс не может допустить даже теоретически. Он запускает руку в так и не застёгнутый рюкзак в поисках кошелька, когда рядом снова материализуется красный. Похоже, этот человек в принципе не понимает концепцию личного пространства. Тяжёлая ладонь хлопает Ликса по плечу, а над самым ухом раздаётся громкое:       — Эмочка со мной!       Ликс влетает внутрь прежде, чем успевает передумать. Он всё ещё кипит от возмущения, но отказаться от бесплатной проходки было бы верхом идиотизма. К тому же красный должен ему компенсацию за моральный ущерб — такое утешение вполне сходит за успокоительное для расшатанной нервной системы. Дверь за спиной захлопывается, и мир мгновенно меняется.       Внутри прокурено так, что в первые секунды хочется закашляться. В сизом дыму тонут жёлтые лампы под потолком, смешиваясь с тусклыми красными отблесками со сцены. Сквозь плотный запах табака пробивается микс ароматов из пролитого пива, разгорячённых тел и какофонии дешёвых духов. Люди разговаривают слишком громко, пытаясь перекричать друг друга. Ликс ускоряет шаг и почти сразу втискивается в толпу, стремясь увеличить расстояние между собой и назойливым позером.       Получается неожиданно легко. Люди вокруг расступаются, кто-то случайно задевает его локтем, кто-то, наоборот, извиняется. Ликс пробирается ближе к сцене и только там позволяет себе обернуться. Красный ирокез обнаруживается почти сразу. Его обладатель уже стоит у стены, непринуждённо болтая с двумя девушками, и те смотрят на него с таким восторгом, будто он центр мироздания. Ликс закатывает глаза. Ожидаемо на такой красивый фантик девчонки слетаются, как на мёд. Он поспешно отворачивается, не позволяя себе задуматься, почему вообще продолжает следить за этим типом.       На сцене тем временем происходит какое-то движение. Ликсу казалось, что концерт должен быть в самом разгаре, но, похоже, всё только начинается. Или, может, был перерыв. Музыканты выходят под подбадривающие выкрики толпы, проверяют звук, перебрасываются шутками, понятными, кажется, только постоянным посетителям клуба. Ликс не смеётся. Он вообще чувствует себя здесь совершенно лишним, чужим и неправильным. Желание доказать что-то панку-выскочке оказывается позади и теперь выглядит полнейшим идиотизмом. Остаётся лишь тревога, неприятным комком застрявшая где-то под рёбрами, и стойкое ощущение, что он совершил фатальную ошибку.       Но уходить сейчас тоже как-то унизительно, поэтому Ликс остаётся. Просто стоит, обхватив себя руками, и периодически ловит взглядом красный ирокез над головами толпы. К его раздражению, позер тоже время от времени смотрит в его сторону, будто следит и проверяет, не сбежал ли. И чего прицепился? Невыносимый.       Когда из колонок наконец вырываются первые аккорды, Ликс демонстративно отворачивается от источника раздражения и делает вид, что полностью сосредоточен на музыке. И с удивлением быстро обнаруживает, что притворяться не нужно. Группа действительно оказывается хорошей. В музыке по-прежнему чувствуется панк-роковая основа, но вместо агрессивного шума звучит что-то неожиданно мелодичное и тёплое. Гитары не давят перегрузом, вокалист не орёт в микрофон, а поёт хрипловатым голосом о простых и понятных вещах. Честная злая боль текстов отзывается пульсом под кожей, и Ликс невольно заражается этой музыкой.       Толпа быстро приходит в движение. Сначала кто-то просто начинает покачиваться в такт, потом люди сбиваются плотнее, сталкиваются плечами, смеются, подпевают знакомым строчкам. Агрессивного слэма, которого опасался Ликс, не случается. И это позволяет окончательно расслабиться. В конце концов, именно за этим он сюда и пришёл. Он ловит настроение толпы, позволяя очередному случайному толчку увлечь себя в поток хаотичных движений. Редкая улыбка сама собой наползает на лицо.       Есть что-то удивительное в ощущении, будто десятки совершенно незнакомых людей на несколько песен превращаются в единый организм, дышащий в одном ритме. Чужие локти, случайные прикосновения, общий смех, поднятые вверх руки, хриплые голоса, сливающиеся в один, — всё это не пугает, а освобождает. Ликс сам не замечает, как перестаёт думать о доме, о завтрашнем экзамене, о родителях и о новом неприятном знакомом. Впервые за очень долгое время в голове становится тихо.       Концерт захватывает Ликса целиком и без остатка. Он перестаёт замечать толпу вокруг, забывает о том, что вообще находится среди незнакомых людей, и окончательно растворяется в музыке. Песни следуют одна за другой, зал подхватывает припевы, кто-то смеётся, кто-то забирается приятелю на плечи, а Ликс внезапно обнаруживает, что уже давно поёт вместе со всеми. Незнакомые слова запоминаются удивительно быстро, будто приходят не снаружи, а всегда жили в лёгких, чтобы быть выкрикнутыми в очередном прыжке.       Когда группа уходит со сцены, весь зал дружно начинает топать ногами и требовать выход на бис. Ликс ловит себя на том, что вбивает кеды в пол вместе с остальными и даже свистит, хотя обычно посчитал бы такие эмоциональные проявления вульгарщиной. К финалу виски и затылок успевают насквозь промокнуть от пота, волосы липнут к лицу, а воздуха в лёгких начинает ощутимо не хватать, но внутри разливается давно забытое ощущение лёгкости.       Когда музыканты наконец прощаются и начинают разбирать аппаратуру, Ликс ещё некоторое время продолжает стоять посреди медленно редеющего зала, пытаясь прийти в себя. Ему требуется несколько секунд, чтобы понять, что чего-то не хватает. Плечи холодит сквозняком из раскрытой двери и спине непривычно легко. Он озирается по сторонам в полной растерянности, не вполне понимая, как вообще могло произойти нечто подобное. Потом память услужливо подсовывает воспоминание о том, как примерно в середине концерта ему становится невыносимо жарко, и он, не особенно задумываясь, стягивает худи, бросая его вместе с рюкзаком в угол зала поверх уже лежащей там кучи чужих вещей. Ликс резко оборачивается. Угол оказывается на месте, только совершенно пустым.       К горлу подкатывает лёгкая тошнота. В рюкзаке остались ключи от дома, кошелёк, любимый CD-плеер, наушники, старая кнопочная Нокия и любимая тетрадка с заметками. Мысль о том, что кто-то может сейчас листать её записи, читать стихи, наброски песен и дурацкие суицидальные идеи, которые никогда не предназначались для чужих глаз, оказывается невыносимой. И это так глупо, ведь другие вещи вроде как куда важнее.       Концертная эйфория испаряется без следа. На смену ей приходит паника, заставляющая тело мелко дрожать, несмотря на летнюю духоту. Ликс понимает, что нужно браться за поиски по свежим следам, но вместо этого продолжает стоять на месте, впав в какой-то ступор. Глаза начинает неприятно щипать. И в момент, когда Ликс уже готов позорно расплакаться, за спиной раздаётся знакомый голос:       — Что-то потерял?       Тело вздрагивает от неожиданности, и Ликс испуганно оборачивается. Красавчик-позер снова спешит на помощь. На его лице нет самодовольной ухмылки, только искреннее беспокойство, но от этого почему-то становится только хуже. Ликс чувствует себя унизительно маленьким и беспомощным. Всё это какой-то чудовищный отстой. Хочется выглядеть крутым и независимым в глазах этого парня, чтобы тот не задирал нос. Вместо этого Ликс в очередной раз умудряется вляпаться в неприятности и теперь едва удерживается от того, чтобы не разреветься.       — Не твоё дело, — огрызается он.       Получается откровенно неубедительно. Голос предательски дрожит и звучит скорее обиженно, чем воинственно, и от этого хочется провалиться сквозь пол.       — Бля, так и скажи: потерял рюкзак, Джин, дружище, помоги. Нахуя хамить? — тут же возмущается позер.       Ликс не уточняет, что до этой минуты вообще не знал его имени, и что друзьями они совершенно точно не являются. Вместо этого он только раздражённо шипит:       — Кто ещё тут хамит?       К его удивлению, парень мгновенно смягчается, словно понимает, что сейчас не лучший момент для перепалки. Вместо этого он коротко кивает в сторону выхода и произносит:       — Пойдём, ща разберусь.       Идти за ним Ликсу совершенно не хочется. Но без ключей домой путь ему заказан, а никаких других идей у него всё равно нет. Поэтому он понуро плетётся следом, мысленно готовясь к долгим и бессмысленным поискам. Однако позер, вопреки ожиданиям, даже не пытается прочёсывать зал. Вместо этого он уверенно подходит к знакомой девушке, сидящей у входа с коробкой для донатов. Той самой, что пропустила Ликса бесплатно. Она смеривает их обоих странным взглядом и хитро улыбается. Ликсу эта её улыбочка совершенно не нравится. Джина же ничто не смущает. Он улыбается ей в ответ, опирается ладонями о стойку и чуть склонив голову вопрошает:       — Эй, Фледер, тут случайно не появлялся бесхозный рюкзак?       — И худи, — грустно дополняет Ликс.       — Темно-серое худи? Рюкзак с кучей значков на лямках? — тут же уточняет девушка.       Ликс потрясённо кивает. Вообще-то кто угодно мог подтвердить эти данные, и ей стоило спросить, а не выдавать самой все факты. Но Ликс настолько переполняется надеждой, что предпочитает не делать глупых замечаний. Фледер без лишних слов наклоняется и через секунду выкладывает на стойку его потерянные вещи. Несколько секунд Ликс просто изумлённо пялится, не веря своей удаче. Затем поспешно открывает рюкзак и начинает проверять содержимое. Кошелёк оказывается на месте, как и ключи. И в целом идеальный беспорядок его личного пространства остаётся никем не тронут.       Лишь закончив проверку, Ликс вдруг замечает, что Фледер наблюдает за ним с лёгким неодобрением. И только тогда до него доходит, как всё это выглядит со стороны. Не то, чтобы он подозревал девушку в воровстве, кто-то мог обчистить карманы до того, как отдал ей вещи, но объяснять это всё кажется лишь ещё больше усугубляющим ситуацию. Щёки начинает припекать. Ликс торопливо натягивает худи, прячет лицо в капюшоне почти до самых бровей и буркает куда-то себе под ноги:       — Спасибо.       После чего, чувствуя себя круглым идиотом, разворачивается и быстрым шагом направляется к выходу, так и не попрощавшись ни с Фледер, ни с новым знакомым.       Далеко уйти, впрочем, не удаётся. Он успевает миновать пару десятков метров, когда за спиной раздаются торопливые шаги.       — Эй, эмо-детка, можно помедленней, зачем так нестись?       Ликс недовольно хмурится, оборачивается и обнаруживает рядом всё тот же красный ирокез, который за этот вечер успевает стать почти таким же раздражающим, как родительские ссоры. Почти.       — Домой, — коротко отвечает Ликс, что на его языке означает «отъебись», и тут же отворачивается, ставя точку в их знакомстве.       Однако позер, похоже, языком намёков не владеет.       — А в какой район? — уточняет он как ни в чём не бывало.       Ликс уже открывает рот, чтобы огрызнуться, но почему-то вместо этого честно отвечает:       — Штризен.       Лицо собеседника мгновенно светлеет.       — Серьёзно? Нам по пути.       Ликс не особо хочется такой компании, но после помощи с рюкзаком прогонять парня как-то неловко. Да и глупо. Не идти же им в одном направлении по разные стороны улицы. Так что он просто неопределенно пожимает плечами.       Джин пристраивается рядом, и некоторое время они просто идут молча. Город кажется непривычно тихим. Над крышами домов разливаются предрассветные сумерки, окрашивая небо в мутные серо-розовые оттенки, но прохладой даже не пахнет. Воздух остаётся тяжёлым и душным, словно перед грозой. Ликс почти жалеет, что успел обратно натянуть худи. Майка неприятно липнет к вспотевшему телу, но раздеваться перед Джином нет ни малейшего желания. Худи служит отличным барьером, отгораживающим Ликса от навязанного знакомства.       Молчание начинает становиться неловким, и Ликс ощущает потребность закурить. Память тут же услужливо подкидывает проблему с зажигалкой.       — У тебя огонька не найдётся? — спрашивает он, стараясь звучать непринуждённо.       Джин немедленно оживляется.       — Для тебя — всегда, — восклицает он.       А затем театральным жестом извлекает из кармана коробок спичек и с широкой улыбкой встряхивает им, словно шейкером. Ликс закатывает глаза в ответ на эту клоунаду. Молча достав сигареты, он протягивает раскрытую ладонь в ожидании коробка, однако Джин даже не думает отдавать спички.       — Не могу угостить огнём безымянного эмо, — сетует он.       Ликс несколько секунд смотрит на него с плохо скрываемым раздражением, но потом со вздохом роняет:       — Феликс.       Лицо Джина озаряет мягкая улыбка. Он сам чиркает спичкой. В предрассветном сумраке огонёк вспыхивает ярко, подобно надежде. Догореть ему предстоит так же быстро. Джин подносит его ближе, и Ликсу приходится невольно наклониться вперёд. Они оказываются слишком близко друг к другу. Настолько близко, что Ликс замечает золотистые искры в тёмных глазах напротив, родинку под левым глазом и длину густых ресниц.       Ликс делает первую затяжку, и в этот момент Джин тихо произносит:       — Приятно познакомиться, Феликс.       От его голоса, от близости чужого лица и от всей нелепой интимности момента по коже Ликса пробегают мурашки. Он резко отворачивается, пряча неловкость, и невольно ускоряет шаг. Сигарета сыплет пеплом от резкого движения, пачкая худи, но Ликс предпочитает сделать вид, что всё по плану, и не останавливается, чтобы стряхнуть белые хлопья. Страшно хочется достать плеер и спрятаться за музыкой, но это было бы слишком нелепо. Да и Джин не даёт ему такой возможности.       — Ну и как тебе концерт? — спрашивает он, догоняя в пару шагов.       Ликс неопределённо пожимает плечами.       — Нормально, — роняет он равнодушно.       Но Джин продолжает цепляться.       — «Нормально» — это хорошо или ужасно?       Ликсу по привычке хочется ответить резко, но этот парень слишком уж часто выручал в течение этой ночи, так что он говорит честно:       — Это лучше, чем я ожидал.       Джин в ответ сияет победной улыбкой, словно сам сколотил выступавший сегодня бэнд. Он начинает рассказывать о ребятах, которые выступали сегодня, перескакивает с одной истории на другую, вспоминает смешные случаи с прошлых концертов, упоминает, что сам немного играет, жалуется на нехватку толковых барабанщиков и вообще болтает так легко, словно они знакомы уже не первый день. Поначалу Ликс отвечает односложно. Потом начинает задавать вопросы. Потом неожиданно ловит себя на том, что ему реально интересно.       Рядом с Джином неожиданно комфортно. Настолько, что Ликс почти перестаёт чувствовать привычное одиночество, которое обычно сопровождает его повсюду. Когда они наконец сворачивают на его улицу, Ликс останавливается, и Джин тут же замолкает. Непривычная магия их внезапно комфортного общения удерживает на месте. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга, и Ликс с удивлением понимает, что ему совсем не хочется прощаться.       Джин будто читает мысли.       — Слушай, а не хочешь ещё потусить? — внезапно предлагает он, широко улыбаясь. — Тут неподалёку вечеринка у моей бывшей. Можно ещё успеть.       Слова о бывшей действуют отрезвляюще. Очарование ночи моментально тает. Ликс вдруг совершенно перестаёт понимать, зачем этот позер к нему прицепился. Хочется поскорее уйти и забыть обо всём произошедшем. Смутные фантазии на счёт этого знакомства Ликс предпочитает отбросить.       — Не могу, — отвечает Ликс. — У меня завтра экзамен.       Возможно, слова звучат слишком резко и по-снобски, потому что Джин вдруг мрачнеет. Улыбка исчезает с его лица, сменяясь чем-то похожим на презрение.       — Ну да, — произносит он насмешливо. — Экзамены, конечно, важнее реальной жизни.       Ликс хмурится, не понимая, почему этот дружелюбный парень вдруг так поменял тон. Становится обидно. Для Ликса Абитур — шанс вырваться из ада, но человеку, живущему вне правил, этого не понять. Они из разных миров, и это было ясно с самого начала, но Ликс отчего-то чувствует себя обманутым.       — Ты даже не знаешь, что для меня важно, — пытается он отстоять себя.       В глазах Джина океан презрения.       — Ага, — равнодушно кивает он.       А затем усмехается, но в этой усмешке нет и капли прежнего тепла.       — Удачи на экзамене, — роняет он.       Звучит это настолько неискренне, что Ликс предпочёл бы откровенное оскорбление. Не дожидаясь ответа, Джин разворачивается и быстро уходит прочь, не попрощавшись. Ликс ещё некоторое время смотрит ему вслед, испытывая странную смесь растерянности и раздражения. Чувство утраты чего-то важного сбивает с толку. Приходится напомнить себе, что этот парень — просто прожигатель жизни, с которым у Ликса не может быть ничего общего. А главное, они всё равно больше никогда не встретятся.