«Тень воскресенья»

Утро ворвалось в комнату Джина серым, безжалостным светом, пробивающимся сквозь плотные шторы. Сокджин проснулся первым, еще до того, как будильник успел издать свой противный треск. Вся его ночь была борьбой: он метался по кровати, пытаясь найти положение, в котором ноющая боль в боку хоть немного утихла бы, но тщетно. Он поднялся, чувствуя себя так, словно его тело набили битым стеклом. Перед зеркалом в ванной он долго всматривался в свое отражение: бледная кожа, круги под глазами, которые даже густой консилер перекрывал с трудом. «Ты должен выстоять», — шептал он самому себе, чувствуя, как внутри нарастает холод. Тем временем в своей квартире Чонгук сидел на краю кровати, не в силах даже завязать шнурки на кроссовках. Он не спал всю ночь. В голове постоянно крутились слова Джина из столовой, и каждая фраза била, как удар биты. Но сегодня в нем проснулось какое-то упрямое, почти отчаянное решение: он поговорит с Джином. Он добьется правды, чего бы ему это ни стоило. Чонгук надел свою любимую толстовку, глубоко вдохнул и вышел в прохладное утро. В университете атмосфера была тяжелой, словно перед грозой. Джин держался особняком. Если раньше он был душой их маленькой компании, то сегодня он превратился в ледяную статую. Он отвечал односложно, избегал любого зрительного контакта и даже не садился рядом с ребятами, предпочитая одинокий стол в углу аудитории. Чимин, который до этого момента пытался сохранять терпение, взорвался перед самым обедом. Они стояли в холле, когда Джин в очередной раз резко оборвал Намджуна. — Да в чем дело, хён?! — Чимин сделал шаг вперед, его голос дрожал от смеси гнева и отчаяния. — Ты ведешь себя как последний мерзавец! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты рушишь всё, что мы строили годами! Джин медленно обернулся. Его лицо было непроницаемым, как застывшая маска. — Ты о чем, Чимин? Я просто стал наконец-то ценить свое время. Неужели это так сложно понять? — Свое время? — Чимин рассмеялся, но в этом звуке не было веселья. — Ты тратишь свое «драгоценное» время на то, чтобы сделать больно тем, кто тебя любит? Ты посмотри на Чонгука! Ты же разрываешь его на куски своим молчанием и этой напускной холодностью! Тебе не больно осознавать, что ты делаешь с человеком, который отдал бы за тебя всё? Чонгук стоял позади, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Он ждал ответа. Джин перевел взгляд на Чонгука. В его глазах на мгновение мелькнула невыносимая мука, но он быстро погасил её, сменив на холодный цинизм. — Он отдал бы за меня всё? Какая жертвенность, — Джин усмехнулся, и этот звук стал для Чонгука больнее пощечины. — Чимин, пойми, Чонгук — просто обуза. Его вечные прикосновения, эти слезливые взгляды... Это не любовь, это зависимость. Я вырос из этого. Мне нужно что-то настоящее, а не этот детский лепет, который он называет «чувствами». Чонгук сделал шаг вперед, его лицо горело от гнева и жгучей обиды. — Детский лепет? — голос Чонгука сорвался на крик. — Ты так считаешь? Ты все эти месяцы просто играл со мной? Ты заставлял меня верить в то, что мы — одно целое, только ради того, чтобы в один момент вышвырнуть меня, как ненужную вещь?! Джин смотрел на него, не моргая. Он знал, что сейчас должен произнести те самые слова, которые поставят точку. — Именно так, Чонгук. Мне было скучно. А ты подвернулся под руку как раз вовремя. Ты просто был удобным способом развлечься, пока я искал что-то лучшее. Прими это как факт: ты мне больше не нужен. В коридоре воцарилась гробовая тишина. Чонгук замер, словно пораженный молнией. Шок, обида, и — впервые — ненависть медленно заполняли его взгляд. — Хорошо, — прошептал Чонгук, и этот шепот прозвучал громче любого крика. — Если ты так считаешь... если я для тебя был просто развлечением... то давай покончим с этим раз и навсегда. Давай больше никогда не пересекаться. Ты для меня больше не существуешь, Джин-хён. В глазах Чонгука плескалось море боли, которую он пытался прикрыть ненавистью. Он развернулся на каблуках и быстрым шагом пошел прочь. Чимин, Тэхён, Намджун и Хосок обменялись полными ужаса взглядами и, бросив на Джина последний, полный презрения взгляд, поспешили следом за Чонгуком. Джин остался один посреди шумного холла. Его ноги подкосились, и он едва удержался, чтобы не упасть. Воздух стал разреженным, дышать было нечем. Его план сработал: Чонгук ненавидел его. Чонгук вычеркнул его из своей жизни. Это было именно то, чего он хотел... но почему же тогда казалось, что прямо сейчас он совершил самоубийство собственной души? Он не заметил, что Юнги не ушел вместе с остальными. Юнги стоял в тени колонны, наблюдая за всей сценой от начала до конца. Его лицо было напряженным, в глазах читалась догадка, сменившаяся острым, ледяным осознанием. Юнги медленно подошел к Джину. Он не стал ничего говорить сразу. Он просто остановился рядом, глядя на пустой коридор, куда ушли их друзья. — Ты доволен? — негромко спросил Юнги. — Ты только что уничтожил его. И уничтожил себя. Джин, чьи плечи начали мелко дрожать от сдерживаемых рыданий, не ответил. Юнги посмотрел на него, и в его взгляде, обычно равнодушном и холодном, вдруг промелькнула искра сострадания, смешанная с глубоким гневом. — Я знаю, что ты скрываешь, Сокджин, — Юнги наклонился к его уху. — Вчера в клинике... я видел карту. Джин вздрогнул, как от удара током, и медленно повернул голову к Юнги. Весь мир вокруг него рухнул окончательно, оставив лишь двоих посреди холодного университетского холла. Тишина в холле стала почти физически ощутимой. Джин замер, глядя на Юнги широко открытыми глазами, в которых отражался весь ужас разоблачения. Его дыхание было прерывистым, судорожным, а руки продолжали мелко дрожать. — Вчера... — голос Юнги был тихим, ровным, но в нем проскальзывали стальные нотки. — Моя бабушка проходит там курс лечения. Я был у стойки регистрации, когда увидел, как медсестра положила твою карту. Ты вышел из кабинета врача, бледный, как полотно. Я не стал подходить, потому что ты выглядел так, будто в любую секунду можешь рассыпаться в прах. Но я запомнил фамилию врача и диагноз. Юнги сделал шаг ближе, вторгаясь в личное пространство Джина, но не с угрозой, а с невыносимой горечью в глазах. — Почему, Джин-а? — Юнги почти выплюнул этот вопрос. — Ты решил, что ты бог, который имеет право решать, когда и как страдать другим? Ты думаешь, ты «спасаешь» Чонгука, разбивая ему сердце? Ты делаешь его боль стократ сильнее, чем если бы ты был с ним рядом до конца! Джин больше не мог держаться. Стена, которую он строил с таким трудом, рухнула в одно мгновение. Он прислонился лбом к плечу Юнги, и его плечи затряслись от беззвучных, мучительных рыданий. Слезы, которые он копил неделями, теперь жгли кожу, оставляя на щеках соленые дорожки. — Я не могу... — всхлипнул он, сжимая куртками толстовку друга. — Юнги, я не могу видеть, как он плачет из-за меня. Я не хочу, чтобы он запомнил меня таким... слабым, беспомощным, прикованным к трубкам. Я хочу, чтобы в его памяти остался тот Джин, который любил его, который смеялся вместе с ним. Если он будет ненавидеть меня, ему будет легче отпустить. Он забудет меня быстрее. Юнги тяжело вздохнул и крепко, почти до боли, прижал Джина к себе. Это было не похоже на те привычные, небрежные объятия, которыми они обменивались. Сейчас это был жест человека, который держал на руках кого-то, кто медленно ускользал в темноту. — Ты дурак, — прошептал Юнги, поглаживая Джина по волосам. — Ты просто невероятный идиот, Ким Сокджин. Чонгук никогда тебя не забудет, что бы ты ни говорил. Ты сейчас причиняешь ему ад, чтобы, как тебе кажется, защитить его от боли в будущем. Но настоящая любовь — это разделить всё до последней капли, а не выставлять человека за дверь в самый нужный момент. — Пожалуйста... — Джин поднял на него покрасневшие, полные боли глаза. — Только не говори им. Никому. Если они узнают, они приедут, будут жалеть меня, плакать у моей кровати... я не вынесу их сочувствия. Обещай мне, Юнги. Ты единственный, кто знает. Пусть для них я останусь просто подлецом, который ушел без объяснений. Юнги долго молчал, глядя куда-то в пустоту, а затем кивнул, его челюсть сжалась от внутреннего напряжения. — Обещаю. Но знай: если я увижу, что ты сдаешься раньше времени, я сам всё им расскажу. Я не позволю тебе уйти в одиночестве. Юнги бережно подхватил Джина под локоть, помогая ему идти. Он провожал его до самого дома, всю дорогу оставаясь для него опорой. Когда они вошли в квартиру, их встретили обеспокоенные родители Джина. Увидев заплаканного сына в сопровождении Юнги, мать едва не выронила чашку. В гостиной, за чашкой чая, которую никто так и не притронулся, разговор перешел в самую тяжелую плоскость. Юнги слушал родителей Джина, и каждое их слово о предстоящем отъезде отзывалось в его сердце глухим ударом. — Мы купили билеты, — голос отца звучал глухо, словно из-под толщи воды. — Рейс в воскресенье утром. Специализированная клиника в Германии. Мы постараемся сделать всё возможное... — Воскресенье, — повторил Юнги, глядя на Джина. — Это значит, у тебя осталось меньше пяти дней. — Я не хочу прощаться, — Джин сидел, обхватив себя руками, глядя в окно на пустую улицу. — Я просто исчезну. Так будет лучше. Юнги поднялся, собираясь уходить. Он подошел к Джину и положил руку ему на плечо. — Я приду проведать тебя завтра вечером. И послезавтра. И в субботу. Не думай, что сможешь спрятаться от меня, раз уж правда вылезла наружу. Ты не будешь один, Джин-а. Хочешь ты этого или нет, я буду рядом. Юнги ушел, оставив Джина в тишине квартиры, которая теперь казалась не убежищем, а залом ожидания перед самым долгим и темным рейсом в его жизни. Джин смотрел на родителей, на их постаревшие, измученные лица, и понимал: он поставил точку в своей университетской жизни, в своей любви к Чонгуку, в своем обычном счастье. Осталось только ожидание воскресенья — дня, когда он окончательно превратится в призрак для всех, кого любил. Воскресенье подкралось незаметно, словно хищник, притаившийся в высокой траве, — стремительно, беспощадно и совершенно не вовремя. Для Джинаэти последние дни слились в бесконечный, тягучий поток серого городского шума, в котором единственным ярким пятном, единственным смыслом было присутствие Юнги. Всю неделю, каждый божий вечер, едва небо начинало окрашиваться в глубокие индиговые тона, Юнги оказывался у порога Джина. Он приходил не для того, чтобы обсуждать будущее, не для того, чтобы строить планы или анализировать ошибки. Он приходил, чтобы просто дышать одним воздухом, чтобы ловить каждый его взгляд, чтобы запомнить то, как свет настольной лампы отражается в темных омутах его глаз. Они молчали часами, слушая, как город за окном живет своей жизнью, а внутри них самих что-то надламывалось, предчувствуя неизбежную катастрофу. О Чонгуке Юнги не проронил ни слова. Это имя, как раскаленный уголь, жгло язык, но он держал его за зубами, запертым в глубине сознания. Говорить о Чонгуке означало признать тот хаос, который поселился в их жизнях, означало разрушить ту хрупкую, призрачную идиллию, которую они с Джином пытались выстроить на руинах. Когда наступило воскресенье — день, ставший синонимом конца света, — небо было неестественно чистым, пронзительно голубым, словно издевающимся над внутренней тьмой. Юнги пришел проводить его в аэропорт. В их прощании не было лишних драм, громких признаний или рыданий, от которых сжимается сердце. Все было тише, глубже, больнее. Джин стоял у входа в терминал, в его осанке, обычно такой уверенной, сквозила странная хрупкость. Они просто обнялись — крепко, до хруста в костях, стараясь впитать друг друга в кожу, чтобы потом, на расстоянии тысяч километров, чувствовать этот фантомный жар. — Береги себя, — прошептал Джин, почти не размыкая губ. — Не забывай, — отозвался Юнги, чувствуя, как внутри него гаснет последний маяк. Когда Джин скрылся за стеклянными дверями, Юнги еще долго стоял на тротуаре, глядя на взлетающие самолеты. Он знал, что этот человек не просто улетает — он забирает с собой ту часть души, которую Юнги так тщательно оберегал. Тем временем в жизни Чонгука происходила своя, куда более темная трансформация. Друзья, которые раньше знали его как открытого, сияющего парня, теперь не могли узнать в нем прежнего себя. Чонгук изменился до неузнаваемости, словно из него выкачали всю эмпатию, заменив ее холодной, колючей броней. Он стал невыносимо закрытым, застегнутым на все пуговицы, но при этом пугающе наглым. В каждой его фразе, в каждом жесте сквозила ядовитая раздражительность. Он огрызался по пустякам, смотрел на людей с каким-то олимпийским безразличием, и те, кто был ему близок, видели, как в его глазах гаснет тот самый огонек жизни, который раньше заставлял всех тянуться к нему. Они пытались достучаться, пытались вытащить его из этой скорлупы, но Чонгук отсекал любые попытки, оставаясь в своем добровольном изгнании. А потом грянул гром. Новость о том, что Джин забрал документы из университета, разнеслась среди их круга с быстротой лесного пожара. Это было не просто решение об отчислении — это был акт предательства в глазах окружающих. Тэхён, всегда отличавшийся прямотой и эмоциональностью, не сдержался. В тот вечер, в прокуренном подвале бара, где они собирались, он ударил кулаком по столу так, что звякнули бокалы. — Он трус! — выкрикнул Тэхён, его лицо исказилось от ярости и непонимания. — Он просто эгоистичный трус без сердца! Сбежать вот так? Бросить все, не объяснившись? Он просто использовал нас, а когда стало жарко — поджал хвост и скрылся. Как он мог так поступить с Чонгуком? Как он мог так поступить со всеми нами?! В помещении повисла тяжелая, удушливая тишина. Каждый из присутствующих чувствовал, как этот поступок Джина перечеркнул все то, что они строили годами. Но в этом хоре обвинений лишь один человек молчал. Юнги сидел в углу, погруженный в полумрак, его пальцы вцепились в края стола так сильно, что костяшки побелели. Он сжимал кулаки до боли, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжелая ярость — не на Джина, а на весь мир, на обстоятельства, на это проклятое воскресенье и на этот глупый, жестокий финал. Он знал правду. Он знал, почему Джин ушел, какой груз он нес на своих плечах и какую цену заплатил за этот побег. Но слова застряли в горле. Юнги молчал, потому что знал: правда не поможет. Она лишь сделает боль острее, а пропасть между ними — глубже. Он просто закрыл глаза, чувствуя, как вокруг него рушится привычный мир, оставляя лишь холод, горечь и одиночество, которое отныне станет его единственным спутником. Воскресенье закончилось, наступила ночь, и Юнги понял, что отныне каждый их день будет лишь бесконечным эхом того прощания, которое он так и не смог до конца пережить.