[nox est perpetua una dormienda]

Сияло некогда и для тебя солнце,

Когда ты хаживал, куда вела дева,

Тобой любимая, как ни одна в мире.

Забавы были там, которых ты жаждал,

Приятные — о да! — и для твоей милой,

Сияло некогда и для тебя солнце,

Но вот, увы, претят уж ей твои ласки.

Все, баста, с ним покончено. Зашло его солнце и теперь не поднимется. Был две недели люб, а теперь уж не нужен, наскучил. У Николь, поди, другие развлечения. Может, свои книжки пишет, может, в Фонтейне кофе пьет, а может, со всем Ведьминым шабашем чаевничает. Короче, все, ушла. С концами. А ему что? Только глаза заливать. Пить так, чтоб свалило. И желательно одному, чтобы язык не развязался. А то хорош тоже! Пока милости раздавала, он нос задирал перед всем Нод-Краем, мол, нате, выкусите, аж ангел до меня снизошла. А теперь всяк над ним смеяться будет. Но да бездна с ними, пусть смеются. Хуже, чем она, никто не посмеется. Ужас, что она с ним сделала. Хуже Нефер отутюжила, растоптала. А он и рад был стелиться под ее ножки ковриком. Уж не волк он никакой, а хуже пса бездомного, что и за корку вытираться о человека будет. Нет у него гордости, нет у него чести, нет дисциплины. Одна тоска. Много у него было женщин, всех любил как умел, но Николь превыше всякой женщины будет. Это прям благодать. Манна небесная. И на вкус, и на запах, и на мудрость, и на все. Раньше думал, что превыше всех Алиса, а теперь и она за душу не берет. Нет, уважение он ей окажет, ведь каждой любимой оказывал и будет оказывать, но это уже про другое, про душу. Как будто раньше и не умел любить так, как Николь. Как будто всем выделял лишь кусочек сердца, а вот ей целый шмат достался. Всех растолкала, всех ущемила, почти все с собой забрала, незабвенная. Теперь он, видно, до могилы выть будет голодным волком, все вспоминая, как за собой вела, как брала что хотела, как его растоптанного бросила. А ведь знал, что бросит. Так и сказала ему: для романчика, для книжонки. А он и рад был за ней бежать. Тем более наконец-то она своим сладким звонким голоском с ним день и ночь говорила, а не только когда хотела что-то велеть, куда-то отправить. И еще сказала, что ангелы не любят, им нельзя. Что все люди для нее равны, а он ровнее потому, что Алиса рекомендовала. Больно член его понравился. Ну да, ну да, все в конце концов твердят про его конец. Тем и богат. И то уступить рад. А ведь надо было всего-то инструмент для познания предоставить, откинуться на подушках и много себе не воображать, но где там! Всякий раз, как Николь видит, у него аж дыхание спирает. И это еще она одета! А как разденется, аж дышать толком нельзя — он в своем ветре захлебывается, даром что весь в анемо-стихии купается. И что бы она там ни требовала, он раз за разом корчил из себя рыцаря. Все куртуазности припомнил, до курьезностей их доводил, а потом дышал загнанным зверем, чуть ли не уши к макушке прижав. Боялся, что противно ей станет. Он-то уже старик, где ж ему мальчиком перед ней скакать? Это для Лоэна или, там, Альбедо пригодно, а он грузный, неловкий, смешной. Весь в шрамах, несет от него как от вола, еще и потеет так, что ручьями бежит. Как она свой носик пред ним не морщила? Велика ее доброта! Не зря она ангел. Он же, когда просилась к нему, ее отговаривал! Строил из себя благородного, а сам рот едва успевал вытирать, воображая, как эта божественная дева вдруг себя даст. Как обдаст ветряными астрами и сесилиями, как заиграет на языке слаще любой сладости, свежее самого мороза. Как таять будет. Как ласкать шелковой кожей и волосами. И как сиять будут ее ясные глаза, которыми она благосклонно на него взглянет. Только завоображал — чуть в штаны не кончил, как будто ему лет четырнадцать, впервые у соседки грудь подсмотрел. С тех пор тысячи их видел, под сотню красоток взял, но груди Николь… Да что там говорить! И никому не скажет. Как ни смотри на вырезы ее лифа, на линию под мышкой, ни лови глазами округлости и пухлости, под платьем все еще лучше. А что за соски! Нарочно идеальные ей выдумали. И не маленькие, и не большие, а такие чувствительные, он только чуть проведешь по ним пальцем, а она уже звенит голоском, сами извилины в мозгу гладит своими ласковыми стонами. Невозможная она. Стройная. Гибкая. Лилейная. Нежная. Мягкая. Вся совершенная. И розовая. Там розовая, сям розовая. И где губки влажные. И где пониже влажная. Вся. Подумал только — и в штанах тесно. Но уже святотатство себя ублажать. Да и где ему это делать, когда его член ласкали ее нежные тонкие пальчики? Все уже не то. Годы пройдут, когда он снова будет охоч до своих мозолей. Годы голода. Годы жажды. Годы его никчемной поблекшей жизни. Вот он и заливает заход солнца. Надо было Рыцарем Рассвета делаться, а не Рыцарем Бореалис. Может, понежнее бы стал, поизящнее, поприятнее... Светило для тебя солнце, но вот, увы, претят уж ей твои ласки.