[nox est perpetua una dormienda]

Ибо радость моя изнемогает

Под напором неудержимой страсти

И, похоже, находит утоленье

В этих милых, хоть и недолгих играх…

Скрутить ее, связать и подвесить за руки на ближайшем суку низенького лиюэшного дерева — на все про все ушло минут двадцать, не больше. Куда дольше пришлось соображать кляп из длинного платка, который все время развязывался и не желал скручиваться, однако в конце концов он все-таки поддался, и когда Линнея пришла в себя, все уже было сделано добротно. Она висела так, чтобы касаться земли лишь носками грубых ботинок, и любая попытка дернуться выбивала почву из-под ее ног, из-за чего она начинала раскачиваться, как туша на крюку, что ей закономерно не нравилось, из-за чего Линнея принималась перебирать ногами и всячески дрыгаться, чтобы вновь нащупать носками опору. Некоторое время Лоэн наблюдал ее попытки с умилением. За ними она даже забыла, кто виновник ее неудобств. А когда Линнея все-таки подняла на него голову, раздался такой возмущенный писк, перемежаемый не менее возмущенным мычанием, что он даже рассмеялся. Что-то отчаянно щекотало ему нутро, отчего хотелось проглотить целую связку стилетов и так унять в себе мучительный зуд. Он мучился так уже две недели. Не стоило брать эту девку. Не стоило. А теперь он ни спать, ни работать не может, пока она гуляет себе по Ли Юэ, фотографирует ящериц и бабочек, ест местную острую кухню и ни о чем вообще не думает. Он поступил с ней так, как поступал со всеми своими врагами. Но тут случилась закавыка: он не очень понимал, как повести с ней допрос. Что у нее спрашивать? Ведь все, что она с ним сделала, решалось только им самим, и лишь инстинкт самосохранения не давал с собой несовершенным расправиться. Нет, он пробовал об других раздираться, стал лютовать с врагами сильнее, и за несколько дней перебил несколько племен хиличурлов, но его даже толком не ранило. И тогда он перешел на особо жесткие тренировки, от которых его просто валил глубокий сон, похожий на смерть. И все равно через несколько часов, ведомый бредом о чужой нежной коже, о чужом нежном нутре, он просыпался, и откуда-то в нем находились новые силы преследовать, карать и мучиться. Лоэн не мог потратиться до последних пределов, опустошиться совершенно, и в одну безумную ночь он встал, собрался и уже к утру был в Ли Юэ. На то, чтобы найти ее, ушел всего один день, и вот они на песчаной косе, им шепчет ласковое море, а он стоит, поигрывает стилетом и хочет скорее засадить его себе, чем ей, а ей просто засадить и тем самым уже заткнуться, уняться. Только какая-то злость, обида держит. Кто она такая, чтобы ему вообще хотелось ее нутра? Причем целого, а не дымящихся внутренностей, какие он мог вынимать из вскрытых врагов рывком, пока они еще живы. Нет, ему так лютовать запрещено, и он аккуратно держит себя в рамках, не доходя до банального потрошения. А другим просто угрожает, и ему верят, ведь он правда все может. Так кто она такая, что ему теперь жить тошно? Что у нее за кожа, за плоть, за кости, за лоно, в конце-то концов, что все в нем обостряется, превращаясь в нож? Никакой власти над ним она не получит. Он просто сделает с ней что-то непоправимое, и тогда все в нем уляжется навсегда. Все так же вертя стилет в пальцах, он медленно двинулся к ней, и она, глядя на него совершенно круглыми глазами, забилась сильнее, опять потеряла точку равновесия и закачалась туда-сюда. И качалась она так до тех пор, пока он не добрался до нее и не помог снова нащупать носками почву. Удержав Линнею, он издевательски нежно похлопал ее по свежей, налившейся румянцем возмущения, щеке, и тихо сказал: — Ну-ну, зачем так дрыгаться? Я же еще ничего не сделал… Она замычала громче и стала часто дергать подбородком, как бы намекая, чтобы он вынул кляп и ее развязал. Ну уж нет! Вместо этого Лоэн, выставив лезвие стилета, нежно прижал его к щеке, чтобы острие смотрело прямо Линнее в глаз, и, подавшись к ней ближе, едва не касаясь губами кончика носа, прошептал: — Пока не сделал. Но очень хочу… Как думаешь, дать ему напиться твоей крови? Спрашивая так, он вдруг заметил одиночную каплю пота, бегущую по виску Линнеи, и, когда она собралась в бусину на щеке, не удержавшись, наклонился к ней и слизал. В нос ударил сильный аромат нежной девичьей кожи. Капля же показалась ему сладко-соленой, и от этого его до самого нутра пробрало. Его начинало потряхивать, как в первый раз, когда они сошлись. От одной мысли, как в Линнее сейчас влажно и горячо, он рывком отнял стилет от ее лица, притом не оставив даже царапины, и, перевернув, выставив рукоятью вперед, снова поднес к ее глазам, ласково осведомившись: — Или сунуть его в тебя? Могу лезвием вверх. Или все-таки лезвием вниз? Тебе решать, чего он напьется там. Глаза ее расширились еще немного, и она замычала так громко и забилась так отчаянно, что Лоэну почудился уже не испуг, а гнев. Она что, совсем не в себе, чтобы его не бояться? И он решил стать поубедительнее. Для чего сунул стилет ей между ног и медленно-медленно, приподнимая юбку, провел им по дергающемуся от каждого прикосновения бедру. Разумеется, для этого он придержал ее за ягодицу, чтобы она не порезалась раньше времени. Почувствовав холодную сталь на горячей коже Линнея испуганно замерла, из ее глаз наконец-то брызнули слезы. Ох, наконец-то сладкий триумф! Ему удалось донести, насколько он опасен! Насколько не в себе! Закусив губу, Лоэн повел стилет все выше и выше, пока не уперся плашмя туда, где она показалась ему влажной. Ощущение его удивило, и он сменил нож на пальцы, которые даже сквозь ткань утонули в чем-то теплом и нежном. Очень кстати он был без перчаток, которые снял, возясь с платком-кляпом. Он надавил еще немного, огладил кончиками, и вдруг почувствовал, что ему странно ожгло щеки. Стилет мешал, и он его выпустил, совсем забыв, для чего он вообще был нужен… И тут Лоэн услышал странное копошение и звук, будто от чего-то отплевываются. Подняв глаза, он наткнулся на совершенно красную Линнею, которая уже, распахнув покрасневший от кляпа рот, готовилась возмущенно выпалить: — Ну хватит уже! Это совсем не смешно! Его как молния ударила, и от макушки до пяток прошел долгий разряд. — Маленький ты, что ли, пихать в людей то, что пихать не надо?! Кто тебя воспитывал, рыцарь Лоэн? А еще связывать все, что нравится! Зачем так делать? Неужели нельзя было просто попросить? Вроде и говорить умеешь, и поручения тебе дают, и аттестации все прошел, а все равно как разбойник напал и связал? И не стыдно? Почему-то от этих слов щекам стало только жарче, и он криво ухмыльнулся. Ну да. Аттестация. Доказательство, что ему можно что-то поручать. Что он, как они говорят, не маленький. И как она вытащила кляп? Опять платок развязался? Опустив глаза, он нашел его в ногах. Ну да, так рвала и натягивала, что узел не выдержал. Смешно! Еще и нож упустил… Нет, ну умора! Аж захотелось себя вскрыть. А Линнея тем временем его распекала: — Может, тебе пособие подарить, как надо с людьми говорить на разные темы? Ну какой нож? Какая веревка? Тебе же все бояться будут! И так никто с тобой водиться не хочет, а ты все хуже! Знал бы ты, сколько невозможных мальчишек живет в Нод-Крае, но ты самый невозможный! Ну? Чего молчишь? Все тихие такие противные! Думаешь какие-то гадости, а лучше бы прямо сказал! — Что расчленю тебя? Изволь! — рассмеявшись, наконец-то подал голос он, а сам вдруг почувствовал гадкую нерешительность. Ее? Зарежет? Расчленит? И потом до конца жизни будет ходить, потрясываясь от тошноты от себя? Да нет, скорее сам себя зарежет. — Ну и глупые у тебя игры! — завопила она почти капризно и снова задергалась так, что ему пришлось ее придержать, чтобы не раскачивалась на веревке. — Глупые! И сам ты глупый! Ничего этого делать не надо! Хочешь кого-то резать — магов Бездны режь! На битву сходи! А меня резать не надо! Дурачок ты, что ли, в подменыша железом тыкать?! Совсем, что ли?! Так ведь я тебя возненавижу! Да и не хотел ты никакие ножи в меня пихать — это же никакого удовольствия! Что нож почувствует? А сам ты что? Ты хоть подумал? Последнее ударило его хлеще пощечин, что она давала в прошлый раз. Ну да. Через нож он ничего не почувствует. Какая глупость! Хм-м... Погодите, так она подменыш? Как в сказках? И железа не выносит? И потому-то от него тряслась, с ужасом глядела? А не от того, что он пугающий? И ее зарежет? — И охота тебе будет после ножа в крови мазаться? — настырно продолжала она. — Ты же такой чистый ходишь! У тебя вся униформа сияет белизной! А ты — меня резать! И что потом? Ты хоть думал, как и где будешь потом все стирать? На тебя формы не напасешься! А еще я прямо на тебе или под тобой умру! Это же глупо! Я живая лучше себя мертвой! Так лучше бы развязал, мы бы в море искупались и сделали все удобно! А вообще, на пляже тоже плохо! И на камнях! Песчинки всюду лезут, а камушки всюду впиваются. Мог бы просто в городе встретить, и мы бы нашли хорошее место! Последнее она голосила вся красная и крепко зажмурившись. А он такой отповеди от нее просто не ожидал. Хотя половина ее намекала, что ему не придется Линнею уговаривать или вынуждать быть с ним силком, что показалось ему… хм… странным. Не выдержав, он засмеялся. Его всего трясло от неудержимого хохота, от безумия происходящего. Она его не боится! Не собирается умирать! Стянула кляп! И попрекает как мамаша! Да его собственная мамаша боится ему такое выговаривать! Подобрав стилет с песка, он рывков срезал ей веревку, причем так филигранно, что рассек даже мотки, стиснувшие запястья. Линнея не удержалась и преглупо шмякнулась на песок, на котором растянулась и завозилась чисто как гусеница, при этом не замолкая ни на секунду: — Ты дурак?! Почему так грубо! Ну все, я серьезно возьмусь за твои манеры! Нельзя же так с людьми! И с не-людьми! — Так кто ты? — хохотнув, поддался любопытству он, хотя уже знал, что она из альвов. — Вещая птица! Мы редкие! Краснокнижные! — не бросала возмущаться Линнея, снимая остатки веревки и потирая затекшие запястья. Повозившись, она кое-как встала на трясущиеся ноги. — Видишь крылья на голове? — Вижу. Только они ни о чем не говорят, ха-ха-ха! — Говорят! Но летать я на них не могу! И даже не думай прикидывать, как бы могла! — А почему, краснокнижная, ты тогда внутри совсем как человек? Она на это, точно в самом деле птица, вдруг покраснела ярче, вся нахохлилась, а потом, выпрямившись как пружина, налетела на него с новым возмущением. И с кулаками. — Не знаю я! Я недавно узнала! Думала, я человек, а я птица! И думала, ты нормальный, а ты больной! Видишь, как мне не везет! — Ну да, и правда тебе не везет. Или везет как утопленнице. Или утонувшей неводоплавающей птице... а, не суть! — сквозь действительно больную улыбку согласился он. Вдруг все пошло лучше и естественнее. И он убрал нож.

***

Ему не нужна ее кровь, чтобы внутри она была нежной, очень влажной и сладкой. Ему не нужно беспокоиться о нежданном потомстве — они разных видов, и она от него не родит. И притом все в ней как у обычной девушки, только очень возвышенной, всегда и везде сладко пахнущей и особенно изящной. Ну да, у нее же кости чуть тоньше, чем у человека, притом намного крепче. И да, она скорее какой-то там потомок дракона, чем человек или птица, а значит, у нее явные примеси элементальной энергии в составе плоти и крови, делающие ее прекрасней и сильней. В полумраке ночи это особенно чувствуется: ее кожа тускло сияет, отражая даже слабый свет луны. И особенно сияют на ней следы драконьей плоти, которые видятся перламутром раковины, не иначе. Но больше всего льстит не ее красота, не ее свежесть и возвышенность нечеловеческой натуры. Больше всего выворачивают нутро ее глупые слова и мучительные стоны, да только мука та не болезненна. Ну и глупости она выдает, сжимаясь на нем! И до чего лестные глупости, что вот-вот поддашься… — Ах! Пожалуйста, здесь! И тут… так много! Только не жестко, а так же, медленнее! Вот видишь… И не надо ножа… Тем более ты такой красивый! Еще ни одной, помнится, не пришло в голову так стонать в него и хвалить, пережив стилет и веревку! Ну и глупы и храбры эти вещие птицы… Может, оттого, что почти что бессмертны?