Отсрочить неизбежное

— Мира! Мира, смотри быстрее! — радостно, задыхаясь от восторга, окликнула я сестру.

Я бежала к ней по утоптанной земле нашего просторного двора так стремительно, что едва не спотыкалась о собственные ноги. Обеими руками я отчаянно прижимала к груди тяжелую, пахнущую старой кожей и типографской краской книгу.

На ходу умудряясь удерживать нужный разворот, я протянула ее вперед, словно величайшую ценность в мире.

— Посмотри только, что здесь написано! Тут столько всего про устройство человеческого глаза! Смотри!

На пожелтевших от времени, хрупких страницах красовались аккуратные, детальные наброски, выполненные коричневой тушью – сложная анатомия радужки, идеальный круг зрачка, тончайшая сетка капилляров сетчатки и десятки непонятных, витиеватых латинских подписей, которые я сегодня так старательно пыталась зазубрить на уроках.

— Учитель сегодня на занятиях рассказывал, что именно благодаря этому мы способны различать тысячи мелких оттенков и цветов, а еще…

Я осеклась на полуслове. Весь мой детский запал мгновенно испарился, столкнувшись с глухой стеной безразличия. Сестра даже не соизволила скользнуть взглядом по раскрытой странице.

Мира неподвижно стояла возле своей белоснежной лошади, сосредоточенно, до белизны в суставах натягивая кожаные ремни седла. Казалось, всё ее существо, каждая мысль и эмоция в этот момент без остатка принадлежали лишь Близзарду. Крупный холеный конь лишь лениво перебирал ногами.

Иногда в глубине души мне становилось до слез обидно: возникало стойкое ощущение, что с этим животным Мира проводит в разы больше времени, чем со мной.

— Рейна, — тяжело, с явным утомлением выдохнула она, упорно продолжая стоять ко мне спиной. — Ты же прекрасно видишь, что я сейчас занята. Не крутись под руками.

Я неловко, проглотив обиду, опустила тяжелый том.

— Но это правда очень интересно… — тихо, почти виновато пробормотала я, прижимая край обложки к фартуку. — Я просто хотела тебе показать. Думала, тебе тоже понравится.

— Ты каждый день показываешь мне свои книги, Рейна. Одно и то же, — ее слова прозвучали настолько обыденно и равнодушно, что глубоко внутри что-то неприятно, остро кольнуло.

Я крепче, до боли в пальцах сжала переплет, чувствуя, как к горлу подступает горячий комок, но всё же сделала последнюю, отчаянную попытку достучаться до нее.

— Но мы ведь почти не разговариваем в последнее время. Давай немного поиграем, а? Как раньше, — я сделала робкий шаг вперед и осторожно, едва прикасаясь, потянула ее за жесткий край рукава куртки. — Близзард ведь никуда отсюда не убежит, он подождет. Мы могли бы сбегать к реке, посмотреть на торговцев или…

Не успела я договорить, как Мира резким, дерганым движением выдернула руку из моих пальцев.

— Рейна, перестань. — В ее голосе, обычно спокойном, теперь отчетливо завибрировало глухое, опасное раздражение.

— Я просто хотела…

— Хватит! — От неожиданности и резкого окрика я испуганно вздрогнула, отпрянув назад.

Мира одним выверенным, почти механическим движением поставила ногу в узкое стремя и легко вскочила в седло, возвысившись надо мной. Близзард под ней нетерпеливо переступил копытами, глухо всхрапнув, словно чутко уловил взвинченное настроение своей молодой хозяйки.

Я застыла посреди двора как вкопанная, глядя на старшую сестру снизу вверх, и тщетно пыталась поймать ее ускользающий взгляд.

— Почему ты вечно ходишь за мной по пятам как привязанная? — раздраженно, с высоты седла спросила она, затягивая поводья. В ее глазах не было злости — лишь бесконечная, удушающая усталость от моего присутствия. — Неужели тебе в этом огромном доме больше совершенно нечем заняться?

Эти слова ударили наотмашь, гораздо больнее и глубже, чем она, скорее всего, планировала. Воздух словно разом выкачали из моих легких.

— Я просто… я просто хотела побыть с тобой. Немного.

— Иди поиграй с другими детьми с нашей улицы, — бросила она, разворачивая коня к воротам усадьбы. — Перестань постоянно меня доставать своими глупостями. Мне некогда.

Я медленно опустила голову, уставившись на раскрытую страницу. Строчки текста и аккуратные коричневые контуры зрачка перед глазами вдруг поплыли, задрожали и смазались из-за подступивших горячих слез.

— Хорошо… — едва слышно, одними губами ответила я пустоте.

Но Мира меня уже не слушала.

Близзард с места сорвался в яростный галоп, вылетая за пределы двора. Подковы с грохотом ударили по сухой грунтовке, поднимая за собой густое, удушливое облако серой пыли. А я так и осталась стоять посреди пустого, залитого солнцем двора, мертвой хваткой прижимая к груди бесполезную книгу и безмолвно провожая сестру взглядом, пока ее стремительный силуэт окончательно не растворился в мареве дальнего поворота.

Только тогда, смахнув слезу рукавом, я посмотрела на безупречно точный рисунок человеческого глаза и невольно подумала, что, наверное, некоторые вещи в этой жизни можно видеть очень хорошо, в мельчайших деталях… но при этом абсолютно ничего не замечать.

***

Мимолетное, осколочное воспоминание из далекого, безвозвратно утерянного детства бесцеремонно всплыло в памяти. Даже тот далекий эпизод, который когда-то казался мне горькой обидой и несправедливостью, теперь отзывался в груди лишь теплой, щемящей тоской. Время удивительно, почти до неузнаваемости меняет человеческий взгляд на привычные вещи. То, из-за чего в детстве хотелось безудержно плакать или злиться на весь мир, спустя годы очищается от шелухи и становится чем-то священным, бесценным. Сейчас я бы не задумываясь отдала всё, что у меня осталось, ради одной-единственной возможности вернуться в тот солнечный день. Чтобы снова услышать напускное недовольное ворчание сестры, увидеть, как она картинно закатывает свои темные, глубокие глаза и раздраженным жестом поправляет растрепавшиеся длинные волосы. Чтобы она, как и тогда, легким движением вскочила на спину своего любимого вороного Близзарда и умчалась прочь, обдав меня облаком пыли и оставив стоять посреди просторного двора с глупой книжкой в руках. Тогда, в плену детской наивности, мне казалось, что таких дней впереди будет бесконечно много. Что наш мир незыблем, а мы всегда будем защищать друг друга. Но суровая реальность оказалась безжалостной. Сейчас я даже не имела представления, где находится Мира. Я не знала, что с ней происходит, жива ли она, через какой ад ей приходится пробираться. Возможно, прямо в эту самую секунду она из последних сил борется за свое существование. Возможно, ей так же невыносимо страшно и одиноко в этом безразличном мире, как и мне. Возможно… — Нет. Я резко, болезненным усилием воли оборвала этот деструктивный поток мыслей. Она жива. Вопреки всему. Эта уверенность укоренилась во мне настолько глубоко, что я просто не имела права позволить себе секундное сомнение. Где-то в самом потаенном уголке души продолжала упрямо гореть крошечная, но жаркая искра надежды, не позволяя мне окончательно захлебнуться в липком страхе и подступающем отчаянии. Пока эта искра жила во мне, я не собиралась сдаваться. Сделав судорожный, глубокий вдох, я заставила себя силой отвлечься от давящих воспоминаний и сфокусироваться на настоящем. Ситуация была печальной как никогда. Мои руки были пустые: ни оружия для элементарной самообороны, ни крошки еды, ни каких-либо полезных в походе вещей. Даже старую карту, я умудрилась в панике оставить на столе старушки в опустевшем доме. В момент бегства это казалось несущественной мелочью, но теперь, оставшись один на один с дикой природой, я удушливо осознавала всю глупость и фатальность своей ошибки. Тихо, обреченно выдохнув, я вновь окинула взглядом окружение. Лес обступал меня со всех сторон, кажущийся колоссальным, бесконечным и монолитным. Столетние исполинские деревья возвышались к небу, словно живые замшелые стены, намертво отрезающие мне путь к остальному человеческому миру. Их мощные, в несколько обхватов стволы покрывала грубая, потрескавшаяся кора и ковер из темного влажного мха, а тяжелые ветви переплетались над головой так плотно, что полуденный солнечный свет с трудом пробивался сквозь этот зеленый купол. В неподвижном воздухе стоял плотный, одуряющий запах сырого перегноя, прелой древесины и свежей листвы. Совсем рядом монотонно, усыпляюще стрекотали насекомые, а высоко в кронах раздавалось безмятежное пение птиц. Время от времени шальной порыв ветра пробегал между стволами, заставляя листву тревожно, глухо шелестеть. В этой обстановке каждый посторонний звук казался предвестником смертельной опасности. Я инстинктивно замирала, превращаясь в слух и ожидая, что из-за ближайшего бурого ствола вот-вот появится преследователь. Сердце колотилось в ускоренном, рваном ритме. Неизведанное пространство давило на психику своей неопределенностью. Я совершенно не понимала, куда идти, насколько далеко нахожусь от ближайшего человеческого жилья и какие еще угрозы могут скрываться в этих бесконечных зарослях. Впервые за долгое время почувствовала себя по-настоящему беззащитной и потерянной. Но стоять на месте и покорно ждать гибели было нельзя. Я еще раз огляделась, тщетно пытаясь отыскать в хаосе ветвей хоть какой-нибудь намек на ориентир: заброшенную охотничью тропинку, старые следы человеческих ног или хотя бы далекий столб дыма от костра. Но ничего, кругом простирался лишь безмолвный лес. Тяжело, с надрывом вздохнув, я заставила себя подняться с сырой земли. Колени и лодыжки неприятно затекли от долгого, неподвижного сидения в засаде, а всё тело ломило от свинцовой, изнуряющей усталости — горького послевкусия безумных событий последних часов. Дрожащими пальцами я принялась ожесточенно отряхивать подол одежды от прилипших влажных листьев, мелких веточек и лесного сора. Еще раз оглядевшись по сторонам и не обнаружив в подступающих сумерках ровным счетом ничего, что могло бы послужить ориентиром или подсказать направление, я двинулась наугад вперед, углубляясь в чащу. Приходилось буквально прорубать себе путь сквозь переплетения колючих кустов и диких, одичавших зарослей. Хлесткие ветви с сухим треском цеплялись за рукава кофты, шершавые листья безжалостно царапали лицо, а высокая, сочная трава путалась под ногами, грозя каждую секунду подставить подножку. Порой путь преграждали массивные туши поваленных бурей столетних деревьев или узловатые, выступающие из земли змеи толстых корней, через которые приходилось перелезать, сдирая кожу на ладонях. Понять, куда именно меня несут ноги, в этой звенящей глуши было почти невозможно. Лес был одинаковым во всех четырех направлениях. Возникало жуткое ощущение, будто стоит лишь на секунду отвернуться или моргнуть, как окружающий пейзаж за спиной бесшумно перестроится, окончательно заманивая незваного путника в глухой, вечный капкан. Но в одной вещи я была уверена абсолютно твердо. С каждым вымученным шагом, с каждым хриплым вздохом я уходила всё дальше и дальше от Стохесса. Эта мысль одновременно приносила зыбкое успокоение и порождала новую, парализующую тревогу. Безусловно, оставаться в опасной близости от границ столичного округа было равносильно самоубийству — тамщейшие ищейки перевернули бы каждый камень. Но с другой стороны — чем глубже я погружалась в эту неизвестность, тем более чужим, холодным и потенциально враждебным становился окружающий меня мир. «Интересно, сколько еще дней или недель мне придется брести до внутренних рубежей Стены Роза?» — отрешенно подумала я, перешагивая через замшелый валун. Если верить старой потертой карте, которую я так бездарно, в панике оставила на кухонном столе в уединенном домике, сейчас я всё еще находилась на суверенной территории Стены Сина. А значит, впереди ждал колоссальный, едва ли преодолимый для одинокого ребенка путь. Я невольно замерла, запрокинув голову к небу, и представила эти титанические пятидесятиметровые каменные громады, безмолвно возвышающиеся над людскими городами, реками и бескрайними пашнями. Всю мою сознательную жизнь они казались чем-то вечным, сакральным и абсолютно незыблемым, но после катастрофы, разрушившей мою семью, даже эти каменные божества-гиганты больше не внушали прежнего, детского чувства абсолютной безопасности. Прошло, по моим ощущениям, около получаса изнурительного марша, прежде чем глухая стена деревьев впереди наконец начала заметно редеть. Сквозь толстые бурые стволы брызнули первые лучи свободного, открытого пространства. Ускорив шаг и придерживая руками бьющиеся по бокам полы одежды, я почти бегом вырвалась из лесного плена и резко затормозила у кромки просеки. Передо мной, разрезая зелень, пролегала широкая, наезженная дорога. По ее глубоким, перекрещивающимся колеям и взрытой почве было легко догадаться, что здесь регулярно и часто курсируют тяжелые грузовые повозки. Утоптанная до состояния камня земля была твердой, а в подсохшей грязи четко отпечатались полукружья подков и росчерки железных ободов. Наконец-то. Хоть какая-то зацепка, связывающая меня с цивилизацией. Грудь сдавило от сильного, судорожного облегчения. Если по этому тракту действительно кто-то передвигается, значит, рано или поздно на горизонте обязательно объявятся люди. А живые люди в моем положении — это единственный источник легитимной информации, потенциальная помощь и, если повезет, шанс за бесценок или из жалости добраться до ближайшего крупного поселения. Долго взвешивать риски я не стала — силы были на исходе. Выбрав приметное, могучее дерево с раскидистой кроной прямо у обочины, я устало опустилась в его тень. Оставалось только одно. Ждать. Минуты тянулись с томительной, издевательской медлительностью. Я превратилась в одно большое слуховое окно, чутко ловя каждый посторонний шорох, в надежде различить далекий скрип немазаных осей или тяжелый стук лошадиных копыт по твердой земле. Я уже начала впадать в апатию, всерьез полагая, что сегодня по этому проклятому тракту не проедет ни одна живая душа, как вдруг тишину бесцеремонно нарушил мой собственный живот, издавший громкое, требовательное урчание. Солнце медленно скрывалось за горизонтом. Я недовольно, болезненно поморщилась, инстинктивно втягивая плечи. Как назло. Острое чувство голода, которое до этого момента удавалось успешно игнорировать за счет колоссального выброса адреналина, теперь напомнило о себе с новой, пугающей силой. И в этом не было ничего удивительного: в последний раз полноценная пища попадала в мой организм еще вчерашним вечером, в уютном тепле, перед тем как я легла спать, совершенно не подозревая о грядущем кошмаре. За весь день о еде я попросту не вспоминала, подстегиваемая инстинктом выживания. Теперь же истощенный организм бескомпромиссно решил заявить права на свои базовые потребности. Я опустила тоскливый взгляд на собственный пустой живот и, криво усмехнувшись, тихо пробормотала в пустоту: — Потерпи еще немного… Пожалуйста. Вот только желудок, судя по новому болезненному спазму, был совершенно не согласен с этим жалобным предложением. Глаза начали слипаться от слабости, и я, сама того не замечая, начала медленно погружаться в тот самый рваный, кошмарный сон. Похоже, на яркие, осязаемые сны мне действительно везло. Вот только помимо своей невероятной, почти пугающей реалистичности они в последнее время становились до странного правдоподобными. Иногда после таких ночных видений требовалось несколько минут мучительного бодрствования, чтобы просто сообразить, где заканчивается изощренная выдумка воспаленного разума и начинается настоящая, осязаемая реальность.

Медленно, с трудом преодолевая сопротивление тяжелых век, я открыла глаза. Несколько секунд я неподвижно лежала, уставившись в незнакомый потолок из грубо оструганных, побеленных известью досок.

Комната была чужой. Абсолютно чужой.

Небольшое и предельно скромное помещение дышало спартанской простотой — здесь не было ни намека на украшения, безделушки или дорогую мебель, к которой я привыкла в прошлой жизни. Светлые стены местами покрывала мелкая сетка трещин и потертостей; в углах краска слегка потемнела, выдавая почтенный возраст этого здания. Подо мной жестко хрустнула кровать. Матрас, туго набитый лежалой соломой или дешевой конской гривой, оказался настолько твердым, что от долгого неподвижного лежания лопатки и поясница отозвались тупой, ноющей болью. Белье, впрочем, было чистым — грубый, пахнущий мылом и речным солнцем белый лен.

Слева от изголовья примостилась колченогая деревянная тумбочка, потемневшая от времени. На ее потрескавшейся столешнице не было ничего лишнего: лишь опрятный глиняный кувшин, покрытый каплями испарины, и аккуратно сложенная стопка чистой сухой ткани.

Мой взгляд медленно, соскальзывая по стене, переместился к единственному окну.

Резкий полуденный свет беспрепятственно проникал сквозь чисто вымытые стекла, разрезая полумрак комнаты ровными, широкими золотистыми полосами. На полу в этих лучах медленно кружились редкие пылинки. За рамой раскинулось пронзительно-яркое, выцветшее от жары голубое небо — чистое.

Прямо напротив кровати громоздким темным силуэтом высился шкаф темно-коричневого дерева. Глубокие царапины возле замков и стертая до желтизны медь на ручках говорили о том, что этой вещью безжалостно пользовалось не одно поколение жильцов. Чуть правее чернел глухой проем деревянной двери — единственный выход из этого запертого мирка.

В помещении царила неестественная тишина.

Ни отдаленных голосов, ни шагов за стеной, ни привычного городского гула снаружи. Глухой вакуум. Лишь едва уловимый, методичный скрип половиц где-то внизу да сухой шелест травы за окном нарушали это застывшее спокойствие.

Превозмогая слабость и скованность в теле, я медленно приподнялась на локтях, садясь на краю жесткой постели. Голова слегка закружилась. Сердце вновь начало разгонять кровь по венам, возвращая привычное, подсознательное чувство тревоги.

Сон рассыпался на рваные куски, беспорядочно мешаясь с полузабытой реальностью. Тягучий клубок из обрывков воспоминаний, далеких голосов и смазанных образов никак не отпускал сознание. Мне почудилось, будто кто-то тихо, осторожно постучал в деревянную дверь.

Я сонно приподнялась на локте, вглядываясь в окружающий полумрак и пытаясь уловив границу между кошмаром и явью, но робкий звук мгновенно растворился в утренней тишине.

А через мгновение его сменил другой, куда более осязаемый шум. Глухой, мерный топот копыт. Сперва далекий, едва различимый, он стремительно приближался, надрывным скрипом несмазанных колес, тяжелым конским фырканьем и чьим-то негромким, утробным бормотанием. Я резко распахнула глаза, окончательно выныривая из небытия. Холодное утреннее солнце уже едва заметно приподнималось над зубчатым контуром горизонта, окрашивая блеклое небо в тревожные бледно-розовые и золотистые тона. Сердце испуганно колотилось в грудную клетку, перегоняя по венам остатки ночного страха. Топот не исчезал — он был настоящим. Быстро поднявшись, я скользнула к краю дороги, прячась за редкими придорожными деревьями. Из-за поворота медленно выползала старая, видавшая виды повозка. Ее деревянные борта потрескались от непогоды, колеса тяжело подпрыгивали на глубоких колдобинах, а пара изможденных лошадей упрямо тянула этот груз вперед. На козлах, лениво перебирая поводья, сидел мужчина. Всё мое существо мгновенно сжалось в тугой узел. Рассудок, обожженный недавними событиями, кричал не доверять незнакомцам. Но ледяная логика подбрасывала иные, куда более мрачные перспективы: если этот незнакомец уедет, я останусь один на один с дикой глухошью. Без капли воды, без корки хлеба и без малейшего понимания, куда идти. Рациональный страх перед голодной смертью перевесил. Собрав остатки воли в кулак, я рванулась из своего укрытия и выскочила на дорогу прямо наперерез движущейся упряжке. Отрезвление пришло мгновенно, едва я осознала всю безрассудную глупость своего шага. Лошади испуганно заржали, вскидывая головы. Левая кобыла с визгом взвилась на дыбы, молотя копытами предрассветный воздух в паре дюймов от моего лица. Тяжелую телегу резко повело юзом, послышался треск дерева. — Твою же мать!.. — яростно выругался мужчина, наваливаясь всем весом на поводья. Когда испуганных животных наконец удалось осадить, он, тяжело дыша, буквально спрыгнул с козел на истоптанную землю. Я инстинктивно отступила на шаг назад, вжимая голову в плечи. Спутник оказался высоким, широкоплечим мужчиной лет сорока. Его темные рабочие джинсы покрывала корка засохшей грязи, поношенная футболка растянулась на груди, а на плечи была небрежно накинута старая темная кофта. Обветренное, изрезанное глубокими морщинами лицо заросло неопрятной недельной щетиной. Но сильнее всего пугал его взгляд — колючий, оценивающий, скользящий по мне с головы до ног с механической дотошностью. — Чего ж ты так людей пугаешь, девка? — произнес он, и его губы искривились в недоброй, кривой усмешке. — Если помереть приспичило, могла бы обрыв повыше подыскать. Вон их сколько в округе. Он коротко, хрипло рассмеялся собственной шутке. Меня передернуло от этого звука. — Извините?.. — растерянно выдохнула я. Если это была попытка разрядить обстановку, то звучать она не могла хуже. — Простите, что выскочила так внезапно. Я… я потерялась. И совсем не знаю, где нахожусь. Следы напускного веселья мгновенно сошли с его лица, обнажив жесткую, сухую мимику. — Потерялась? — переспросил он, делая шаг вперед. Он подошел ближе, от него пахло махоркой, дегтем и сыростью. — А родители твои где? Как вообще можно было девчонку одну в такой глуши бросить? Не дожидаясь, пока я подберу слова, его рука метнулась вперед и мертвой хваткой вцепилась в мой локоть. Я судорожно вздрогнула. Пальцы у него были жесткими, как дубленый кожаный ремень, и сильными. — Идем к телеге. — Что?.. Подождите, пустите! Он бесцеремонно поволок меня за собой, игнорируя слабое сопротивление. В груди разлился липкий, парализующий ужас. Мне отчаянно хотелось рвануться назад, укусить его за руку, сбежать в кусты, но двенадцатилетний ребенок ничего не мог противопоставить взрослому крепкому мужчине. Если он решит применить силу, я проиграю. Приходилось играть по его правилам. — Я же говорю, потерялась, — осторожно, стараясь сохранять внешнее спокойствие, повторила я. Ложь, отрепетированная в мыслях, соскользнула с языка на удивление гладко. — Я не знаю, где мои родители. Нас разлучили. Можете довезти меня туда, куда сами держите путь? Мужчина резко остановился у борта повозки. Его пальцы слегка ослабили хватку, но из рук он меня не выпустил. Несколько бесконечных секунд он молча буравил меня тяжелым взглядом. Пауза затягивалась, становясь почти невыносимой. — Хм… — наконец протянул он, и в его глазах блеснул странный расчетливый огонек. — Дорога будет долгой, дорогуша. Долго придется ехать. От этого панибратского обращения по спине пробежали холодные мурашки. — И куда именно вы направляетесь? — В Шиганшину. Я оцепенела, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Что?.. — В Шиганшину, говорю, — раздраженно повторил он, дернув меня за руку. — Окраина Стены Мария. Самый юг. Весь мир вокруг меня словно замер. Стена Мария. Шиганшина. Из всех возможных мест, куда меня могла забросить судьба, повозка шла именно туда. Это была одновременно и спасительная соломинка, и приговор. С одной стороны, на самой окраине человеческих земель, у внешних рубежей, меня вряд ли догадаются искать те люди, от которых я бежала. С другой… как меня теперь найдет сестра? Если она вообще выжила в том кошмаре. Если она ищет меня. — Ну? — нетерпеливо прикрикнул кучер, прерывая мои размышления. — Думай быстрее, малявка. Или залезаешь в телегу, или я поехал дальше. Мое время — деньги. Я бросила быстрый взгляд назад — на пустую пыльную дорогу, на глухую стену леса, на бескрайние, враждебные поля. Выбора не было. Точнее, иллюзия выбора растаяла без остатка. — Хорошо, — тихо, почти беззвучно ответила я, сглатывая комок в горле. — Спасибо вам. — Отблагодаришь потом, деточка. Как приедем, так и сочтемся, — на его лице снова расплылась та самая плотоядная улыбка. Я поспешно отвела взгляд, чтобы не видеть его гнилые, желтые зубы и не слышать дребезжащий хриплый смех. Внутри всё кричало о том, что этот человек опасен. Мужчина легко запрыгнул обратно на козлы и резко взмахнул вожжами. Лошади со свистом тронулись с места. Я забралась в самый конец повозки, забившись в дальний угол между какими-то мешками и ящиками, стараясь увеличить расстояние между нами до последнего дюйма. Деревянные колеса заскрипели, подминая под себя дорожную пыль, и наш шестидневный путь начался. Но тревога не утихла. Напротив, с каждым километром, отдаляющим нас от Стохесса, она крепла, проникая под кожу. Что-то в этой случайной встрече было глубоко, фундаментально неправильно. Я чувствовала это каждой клеточкой своего существа. — Тебя как зовут-то хоть? — спросил мужчина, не отрывая взгляда от пустынной дороги. Лошади размеренно переставляли копыта, и телега лениво покачивалась на ухабах, глухо поскрипывая рассохшимися осями. — И где живешь? Хотя… тут в округе недалеко только одна глухая деревушка есть. Оттуда бежишь? Несколько секунд я молчала, взвешивая каждый вдох. Стоило ли называть настоящее имя? Если за мной уже снарядили погоню, любая зацепка станет фатальной. Но выдумывать фальшивую личность на ходу казалось еще более рискованным занятием: ложь коварна, ее легко забыть, а затем запутаться в собственных показаниях при малейшем перекрестном расспросе. — Рейна Валентайн, — наконец тихо, но отчетливо произнесла я. Мужчина слегка повернул голову в мою сторону, и в его немытых волосах блеснул блеклый утренний свет. — Валентайн, значит… — протянул он, словно пробуя фамилию на вкус и оценивая ее рыночную стоимость. Я поспешно отвела взгляд к небольшому прямоугольному окошку повозки, не желая продлевать этот визуальный контакт. За бортом медленно, словно в полусне, проплывали блеклые поля, редкие кривые деревья и пологие холмы. Плотный утренний туман еще не успел окончательно рассеяться под лучами восходящего солнца, из-за чего весь окружающий пейзаж казался нереальным. — Я из Стохесса. Услышав название элитного восточного округа Стены Сина, мужчина негромко, как-то утробно хмыкнул. — Стохесс? — переспросил он, и в его интонации прорезалась опасная, хищная нотка. — Так ты из богатеньких, что ли? Из столичных чистоплюев? В его хриплом голосе отчетливо, без прикрас зазвучало вековое классовое презрение обитателей периферии к зажравшейся знати внутри Стен. Я невольно сжала пальцы, до боли впиваясь ногтями в жесткую, серую ткань своей потрёпанной одежды. Богатенькая. Когда-то, в прошлой, безвозвратно утерянной жизни, это утверждение могло быть правдой. Когда-то у меня был надежный каменный дом. Были любящие родители. Была защищенная, сытая семья. Но теперь? Теперь у меня не осталось абсолютно ничего. Ни единого медного гроша в кармане, ни родных людей за спиной, ни даже примитивной уверенности в том, что ждет меня за следующим дорожным поворотом. От этой внезапной фиксации реальности внутри неприятно, остро защемило. Если взглянуть на вещи трезво, сейчас я была гораздо беднее и уязвимее большинства местных нищих фермеров. У них, по крайней мере, оставался свой угол и кто-то, к кому можно было вернуться под крышу холодным вечером. У меня же не осталось ни души. Кроме старшей сестры. Я резко, болезненным усилием воли отогнала эти мысли, не позволяя себе снова соскальзывать в удушающее болото воспоминаний. — Не особо, — максимально спокойно и ровно ответила я, выравнивая дыхание. — Просто жили неплохо. Посвящать случайного извозчика в интимные подробности своего краха совершенно не хотелось. Этому чужаку вовсе не обязательно было знать о статусе моей семьи, о внезапной смерти родителей и о цепочке катастроф, из-за которых я оказалась одна посреди грязного тракта. Мужчина вновь хмыкнул, и этот звук напомнил мне хруст сухих веток. — Для жильцов Стохесса ваше “неплохо” обычно означает «купаться в золоте» для всех остальных, — он грязно усмехнулся и демонстративно сплюнул за борт, прямо в дорожную пыль. — Видал я ваших. Чистенькие каменные домики, мощеные улицы, сытые торговцы на каждом углу. Совсем другая жизнь, девка. Нам и вполовину так не жить. Я промолчала. Спорить с озлобленным обывателем не имело ни малейшего смысла, да и хрупкое желание поддерживать диалог окончательно испарилось. Телега продолжала свое монотонное движение на юг. Прохладный ветер задувал через сквозные щели между рассохшимися досками, принося с полей свежий, горьковатый запах придорожной травы и сырой земли. На какое-то время между нами повисла тяжелая, осязаемая тишина. Но эта изоляция радовала меня куда больше, чем его навязчивое любопытство. По крайней мере, пока мужчина молчал, его кривая, неприятная улыбка и сальные шуточки оставались при нем. И всё же подсознательная тревога никуда не уходила. Я украдкой, сквозь ресницы, проследила за его движениями. Он продолжал расслабленно держать поводья, лениво насвистывая под нос какую-то незнакомую, заунывную мелодию. Возможно, паранойя после пережитого стресса действительно брала верх, и я просто накручивала себя. Но инстинкты утверждали обратное. Остаток дороги тянулся с мучительной, почти осязаемой неторопливостью. Время словно завязло в раскаленной дорожной пыли, намеренно замедляя свой ход и превращая каждую прожитую минуту в бесконечный, изнуряющий час. Солнце неумолимо взбиралось к зениту, окончательно выжигая остатки утренней прохлады. Воздух густел, наливался тяжелым, приторным ароматом нагретого разнотравья и сухой земли, поднятой колесами. По обе стороны тракта до самого горизонта расстилались золотые волны полей. Иногда повозка ныряла под сень редких придорожных рощ. На несколько блаженных мгновений кожу обдавало тенью и сыростью. Мне так и не удалось сомкнуть глаз. Стоило тяжелой, свинцовой сонливости навалиться на плечи, как мир вокруг начинал потихоньку портиться: веки наливались чугуном, голова бессильно клонилась к груди, а мысли превращались в вязкую, бессвязную жижу. Но на самом пороге забытья резкий толчок телеги на ухабе или хрипловатый, нарочито будничный голос спутника выдергивали меня обратно в реальность. Сама мысль о том, что я заперта в этом тесном пространстве наедине с ним, действовала лучше любого стимулятора. Что-то в этом человеке было глубоко, фундаментально неправильным. Разум не находил зацепок — внешне он казался воплощением посредственности. Обычный мужчина средних лет, чье лицо покрывала сетка усталых морщин, потрёпанная, пахнущая кислым потом и дешевым табаком одежда, спокойный, даже усыпляющий голос. Но стоило мне перехватить его прямой взгляд, как глубоко в животе завязывался холодный, тугой узел. Подсознательный инстинкт самосохранения буквально кричал об опасности, пока рассудок пытался найти оправдания. — И давно ты из дома ушла? — вдруг нарушил он тишину, не оборачиваясь, но слегка подавшись назад, чтобы лучше слышать мой ответ. Я тяжело, шумно вздохнула, упираясь ладонями в жесткую доску сиденья. Очередной допрос, замаскированный под дорожную беседу. — Не знаю, — тихо обронила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально безразлично. — Не знаешь? — мужчина удивленно приподнял бровь, и в его интонации скользнуло фальшивое сочувствие. Он обернулся, внимательно вглядываясь в профиль моего лица. — Нет. Он коротко, как-то утробно усмехнулся, дернув поводья левой рукой. — Странная ты какая-то. Я оставила этот выпад без ответа, демонстративно уставившись на мелькающие за бортом сухие колосья. Некоторое время мужчина молчал. Он лениво, чисто механически управлял лошадьми и тихо, раздражающе свистел сквозь зубы какую-то монотонную мелодию. Но надолго его терпения не хватило. Потребность выудить из меня информацию росла. — А родители тебя искать будут? — спросил он как бы между прочим, хотя я заметила, как напряглись его плечи в ожидании ответа. — Наверное. — Наверное? — он хмыкнул, в голосе прорезалось едва скрываемое любопытство, смешанное с оценивающей жесткостью. — Угу. — Многословная, — процедил он, и в его пальцах, сжимающих вожжи, промелькнуло опасное напряжение. Я снова сделала вид, что полностью поглощена созерцанием дороги. После этого он замолчал минут на десять. Но затем всё повторилось с точностью до мельчайших деталей. Вопросы сыпались один за другим, методично и целенаправленно. Он выпытывал подробности про Стохесс, про планировку улиц, мою семью и точный адрес дома. Слишком плотный интерес к судьбе случайного ребенка.

***

Эта пытка продолжалась уже шесть дней. Шесть бесконечных дней пути, за которые этот человек успел до смерти мне надоесть. Его фальшивое дружелюбие, навязчивость и бесконечные расспросы изматывали сильнее физической усталости. Их первая крупная остановка случилась в Эрмиче — небольшом городке у Стены Сина. Там, как и на протяжении всего последующего маршрута, попутчик действовал по отлаженной схеме. Мы останавливались часто, едва ли не у каждого постоялого двора или крупного дорожного узла. Каждый раз он самолично приносил мне еду — черствый хлеб или дешевую похлебку. Он совал мне эти миски с приторной, заботливой улыбкой, настойчиво повторяя: «Ешь, ешь, тебе силы понадобятся». Но в этой щедрости не было ни капли искреннего тепла. От того, как он наблюдал за каждым моим глотком, кусок застревал в горле. Чем дальше мы продвигались, тем сильнее во мне разрасталось глухое сопротивление. Мои ответы становились все более куцыми. Я резала фразы, заменяла слова короткими кивками или просто неопределенно пожимала плечами, уходя в глухую оборону. Пару раз я и вовсе притворилась, что оглохла от грохота колес. Это начало его раздражать. Я улавливала, как на его лице на долю секунды проступала темная, хищная маска недовольства: уголки тонких губ судорожно дергались вниз, а в глазах вспыхивал холодный, расчетливый огонек. Но стоило мне повернуться, как он тут же, словно шут на ярмарке, натягивал обратно свою приторную, успокаивающую улыбку. К обеду безупречную синеву неба затянуло серой хмарью легких облаков, рассеивающих солнечный свет. Движение на тракте заметно оживилось — мы приближались к цивилизации. Навстречу нам все чаще попадались груженые телеги торговцев, патрульные всадники в серо-зеленых плащах и изможденные пешие путники с узлами за плечами. Именно в этот момент я зафиксировала деталь, от которой по спине пробежал настоящий мороз. Каждый раз, когда мимо нас проезжал военный патруль или богатый купеческий караул, мужчина резко подтягивался. Он не просто провожал их глазами — он сканировал их, оценивал степень их внимания к нашей повозке, просчитывал риски. А затем его взгляд возвращался ко мне. Это не был взгляд взрослого, сочувствующего ребенку. Он изучал меня так, словно высчитывал в уме чистую прибыль, взвешивал товар на невидимых весах перед заключением сделки. «Нет. Это паранойя. Я просто накручиваю себя после всего пережитого ужаса», — судорожно убеждала я себя, впиваясь ногтями в ладони. «За каждым углом мне мерещатся чудовища». Но удушливая тревога не отступала. Под вечер, когда тени удлинились, мужчина нарушил затянувшуюся паузу. Его голос прозвучал тише обычного, с какой-то новой, пугающей интимностью: — Слушай, Рейна… Я неохотно подняла голову, встречаясь с ним взглядом. — Что? Он выдержал паузу. Слишком неестественную, как будто взвешивал каждое последующее слово на аптекарских весах. — А тебя ведь… действительно никто не ищет? Ну, по-настоящему? Внутри меня всё рухнуло в ледяную пустоту. Сердце споткнулось, пропустив удар, а затем бешено заколотилось в самое горло. — Что? — переспросила я, чувствуя, как немеют губы. — Да ничего. Просто спросил, — он коротко, фальшиво усмехнулся и резко отвернулся к лошадям, подстегнув их кнутом. Теперь маски были сброшены. Сомнений не осталось: я в ловушке. С этого мгновения я не позволяла себе даже глубокого вздоха. Мое внимание сфокусировалось на его фигуре. Я следила за каждым микродвижением его заскорузлых пальцев, за траекторией его взглядов, за тем, как его правая рука то и дело нервно проверяла какой-то плотный, продолговатый свёрток в глубоком кармане куртки. Время от времени он безумно, тихо улыбался собственным мыслям. Когда на горизонте монолитной серой скалой выросла Стена Мария, уровень моего страха достиг апогея. Огромная, циклопическая каменная громада медленно поднималась над миром, заслоняя собой небосвод. Люди и повозки у ее подножия казались жалкими, копошащимися в грязи муравьями. Чем ближе мы подкатывали к внешнему выступу — Шиганшине, — тем сильнее менялось поведение моего похитителя. Вся его напускная усталость испарилась. Он оживился, на губах заиграла плотоядная, торжествующая улыбка, а из горла вырывался бодрый, заливистый свист. Впереди заскрежетали, открываясь, массивные кованые ворота. Перед пропускным пунктом образовалась плотная, гудящая пробка из крытых телег, фермерских повозок с сеном и разношерстной толпы путешественников. Солдаты Гарнизона в куртках с эмблемой роз лениво проверяли документы, покрикивали на зазевавшихся возниц и лениво обменивались пошлыми шутками. Вид этой толпы вернул мне надежду. Люди. Здесь слишком много свидетелей. Наконец-то этот кошмарный вояж завершится. Повозка с глухим стуком остановилась в общей очереди. — Посиди пока здесь, не дергайся, — бросил мужчина тоном, не терпящим возражений. Не дожидаясь моей реакции, он грузно спрыгнул на истоптанную землю и, придерживая карман со свёртком, быстрым шагом направился к двум дежурным солдатам Гарнизона. Я неотрывно следила за ним через щель в борту. Сначала всё шло штатно. Он подошел к военным, протянул какую-то бумагу. Но затем ситуация начала стремительно меняться. Один из солдат — плотный мужчина с усами — швырнул взгляд в сторону нашей повозки. Точнее на меня. Затем снова перевел тяжелый взор на моего спутника и нахмурился, положив ладонь на рукоять меча на поясе. Мужчина заговорил быстрее, активно, почти заискивающе жестикулируя. Он несколько раз ткнул пальцем в мою сторону, его лицо исказила гримаса фальшивого рвения. Солдат задал короткий вопрос. Мужчина интенсивно закивал, снова обернулся ко мне и расплылся в той самой зловещей, торжествующей улыбке, которую больше не считал нужным скрывать. Понимание прошило меня как электрический разряд: он сдает меня им. Или продает. Действовать нужно немедленно. Я бесшумно перелезла через противоположный, скрытый от глаз военных борт повозки и мягко соскользнула на землю. Ноги от долгого сидения отозвались резкой болью, но я проигнорировала ее. Пригнувшись, стараясь раствориться в удушливом мареве чужих тел и запахов, я двинулась прочь. Навстречу шла старуха с корзиной, доверху набитой гниловатой капустой; чуть левее двое торговцев едва ли не лезли друг другу в драку из-за цены на сушеную рыбу; у самой стены надрывно рыдал чумазый ребенок, размазывая грязь по лицу. До меня никому не было дела. «Еще немного… Господи, еще совсем чуть-чуть, за угол дома…» — умолял внутренний голос. В этот самый момент усатый солдат у ворот, словно повинуясь дурному предчувствию, вскинул голову и посмотрел поверх повозки. Наши взгляды скрестились. Его глаза расширились, лицо хищно подобралось. Я узнала этот взгляд — так смотрят на дичь, которая пытается сорваться с крючка. — Эй! Стоять! — громовой крик разорвал гул толпы. В груди словно лопнула струна. Страх испарился, оставив вместо себя чистый, первобытный адреналин. Я резко развернулась на каблуках и припустила вперед, вглубь жилых кварталов, вкладывая в этот рывок все имеющиеся силы. Позади мгновенно взвился вихрь паники и криков: — Стой, дура! — Девчонка побежала! Держите её, перекройте проход! Мир вокруг превратился в размытый, безумный калейдоскоп. Я пролетала между колесами чужих повозок, едва не сбивая с ног прохожих. Какой-то рослый ремесленник с руганью попытался перехватить меня за рукав куртки, но пальцы соскользнули по грубой ткани. Сердце колотилось в грудную клетку с такой силой, что удары отзывались в барабанных перепонках. Лёгкие горели от раскаленного воздуха, мышцы ног сводило судорогой от усталости, каждый вдох давался с хрипом и привкусом крови на языке. Но я не смела сбавлять темп. Петляя и задыхаясь, я неслась напролом через лабиринт грязных, незнакомых улиц старого приграничного города. Подошвы обуви с хлёстким стуком ударялись о неровную, выщербленную брусчатку, а за спиной, в опасной близости, отчетливо раздавался тяжёлый, размеренный топот — как минимум двое мужчин преследовали меня по пятам. Осознание того, что человек, которому я доверилась в минуту крайнего отчаяния, — без тени сомнения сдал меня преследователям ради звонкой монеты и собственной выгоды, болезненным, отравленным остриём кольнуло прямо в грудь. Впервые за все свои двенадцать лет я столкнулась лицом к лицу с по-настоящему гнилым, эгоистичным и порочным человеком. Наверное, правы были те, кто считал меня изнеженной столичной девчонкой. Я действительно слишком долго жила в своём иллюзорном, рафинированном «розовом мире», окружённая родительской заботой, книгами и безопасными каменными стенами Стохесса. Я многого, катастрофически многого не понимала в истинном устройстве этой жизни. И сейчас, задыхаясь от быстрого бега, я с детской, наивной тоской думала: господи, да лучше бы всё и дальше оставалось именно так. Я не хотела сталкиваться с этой леденящей, грязной реальностью, которая уже настигла меня, схватив за горло. Отчаянно, до крика внутри не хотела взрослеть слишком рано, примеряя на себя волчьи законы внешнего мира. Но, к глубокому сожалению, жизнь никогда не спрашивает, чего хочет конкретный человек. Резко вильнув за угол очередного обшарпанного, покосившегося от времени деревянного дома, я из последних сил рванулась в узкий, тупиковый проулок. Заметив небольшое углубление в стене, густо заросшее дикими, колючими кустами, я без раздумий нырнула в эту зелёную тень. Плотная листва мгновенно сомкнулась над моей головой, а я изо всех сил прижалась спиной к шершавой, холодной каменной кладке, буквально втискиваясь в неё, стараясь слиться с рельефом. Зажмурив глаза и до крови прикусив нижнюю губу, чтобы не выдать себя хриплым, рваным дыханием, я мысленно молила всех известных богов, чтобы меня не заметили. Тяжёлые шаги прозвучали прямо у входа в проулок. Чужие, грубые голоса раздавались так близко, что я, казалось, могла различить запах их дешёвого табака. — Сука, куда эта девка делась?! — яростно, надрывно выругался один из преследователей, и от его следующей фразы у меня по спине пробежал ледяной пот. — Хайнц клялся, что это девчонка Валентайнов! За её поимку в столице отвалят столько, что до конца дней работать не придётся! Ищи её, живей! Она не могла уйти далеко! Упоминание моей настоящей фамилии окончательно подтвердило худшие опасения: ищейки Военной полиции Стохесса действовали быстро и грязно, рассылая ориентировки даже по самым глухим приграничным трактам. Несколько бесконечных, удушающих секунд мужчины топтались у кустов. Я замерла, боясь сделать даже крошечный вдох. А затем… их недовольный ропот и шаги начали медленно, постепенно отдаляться, сворачивая в соседний переулок. Звук кованых ботинок стихал, пока окончательно не растворился в общем шуме города. Не заметили. Пронесло. Я медленно сползла по каменной стене на землю, обхватив руками дрожащие колени. И что мне делать дальше?