Поле Боя

Тьма в казарме была не просто тёмной — она казалась осязаемой, густой, липкой, словно разбавленные водой чернила. Воздух, насквозь пропитанный едким, бьющим в нос запахом дезинфекции, дешёвой хлорки и сырого сукна от сохнущих шинелей, застревал в горле. За высокими, лишёнными штор окнами шумел глухой, бесконечный хвойный лес Оригамии. Огромные лапы вековых елей царапали стёкла под порывами ледяного северного ветра, и затяжной ночной дождь с металлическим стуком швырял в окна пригоршни тяжёлых капель. ​Огромный спальный зал напоминал склеп. Большинство кадетов после чудовищного дневного марш-броска, сбившего ноги в кровь, и выматывающих, парализующих мозг расчётов на уроке Мисс Тавел, спали мёртвым, беспамятным сном. Со всех сторон доносилось тяжёлое, хриплое дыхание, судорожные вздохи и тихий, жалобный стон измученных подростковых мышц. Кто-то во сне звал маму, кто-то бредил цифрами баллистических графиков. ​Эбби не спал. ​Он лежал на боку, сжавшись в тугой комок под колючим, жёстким шерстяным одеялом, которое нисколько не грело. Парень невидящим, стеклянным взглядом смотрел на блеклую полоску лунного света, которая уродливым изломом разрезала бетонный пол прохода. Всё его тело горело, словно в лихорадке. Каждая мышца ныла от истощения, стёртые пятки пульсировали тупой болью, но воспалённый разум наотрез отказывался отключаться. Стоило ему на секунду прикрыть глаза, как серая пустота взрывалась картинами из прошлого: оглушительный грохот артиллерии, унёсший жизнь отца, и страшный, неестественный хруст дерева в момент того рокового несчастного случая, в котором погибла мать. ​Эбби чувствовал себя абсолютно голым и беззащитным перед этим миром. Пальцы его правой руки до судороги, до белых костяшек и боли в суставах сжимали стальной отцовский жетон на груди. Холодный металл был его единственным якорем, не позволяющим окончательно сойти с ума от подступающей панической атаки. Одиночество давило на грудь многотонной плитой. Как назло, в памяти всплывало лицо Ланы. Эбби до боли в зубах пытался вспомнить ощущение её тёплой ладони, её тихий, успокаивающий голос, который всегда вытаскивал его из ментальных срывов. «Дыши, Эбби, просто дыши», — говорила она. Но Ланы здесь не было. Лана осталась в глубоком тылу, за колючей проволокой. ​Вдруг в монотонном, привычном ритме казарменных звуков — между чужим храпом и шумом дождя — что-то изменилось. ​Едва слышный, предательский скрип ржавых пружин на койке напротив. Эбби мгновенно замер, перестав дышать. Его сердце пропустило удар, а затем заколотилось в горле с утроенной силой. В полумраке прохода между рядами кроватей показался тёмный силуэт. Высокий, поджарый, неестественно длинный. Фигура двигалась без обуви, в одной лишь белой нательной рубахе, ступая по ледяному бетону абсолютно бесшумно, словно хищная ночная тень. ​Эбби хотел было приподняться, хотел окликнуть Энджела, спавшего на нижнем ярусе рядом, но его горло сковал глухой, парализующий спазм. Страх сковал конечности, превратив тело в свинец. Тень приближалась, росла в размерах, заслоняя собой окно. На секунду тучи расступились, и мертвенно-бледный лунный свет выхватил из темноты искажённое лютой, затаённой злобой лицо Оливера. Его глаза бешено блестели, а губы были растянуты в жестокой ухмылке. ​Не успел Эбби даже открыть рот для крика, как Оливер резко, всем своим весом обрушился на него сверху, намертво вдавливая хрупкого подростка в жёсткий, пахнущий хлоркой матрас. ​Тяжёлая, мозолистая ладонь хулигана с силой запечатала рот и нос Эбби, полностью заглушая испуганный, задушенный писк. В ту же секунду вторая рука Оливера — пальцы, похожие на железные тиски — намертво сомкнулась на его тощей, беззащитной шее. ​— М-м-м!.. Гхм!.. — судорожно задёргался Эбби под ним, выгибаясь дугой и отчаянно пытаясь глотнуть хотя бы каплю воздуха. ​— Заткнись, бумажный брак. Только пикни, и я вскрою твою глотку, — яростно прошипел Оливер прямо ему в ухо. Его дыхание было горячим, частым и сочащимся чистой ненавистью. Пальцы хулигана вдавились в горло Эбби ещё сильнее, безжалостно давя на хрящи и полностью перекрывая кислород. — Ты думаешь, ты особенный, да? Из-за тебя, психованная, никчёмная сирота, меня сегодня эта тварь Блуми макала лицом в грязную лужу перед всем строем! Мой отец — министр, а я стоял на коленях в грязи из-за того, что ты, ублюдок, не умеешь завязывать свои грёбаные ботинки! Из-за тебя мы бежали эти бесконечные километры! ​Воздух в лёгких Эбби стремительно заканчивался, грудную клетку жгло огнём. Перед глазами поплыли тяжёлые, чернильные пятна, сменяющиеся яркими вспышками. Он отчаянно, слепо бил Оливера свободной рукой по плечам, царапал ногтями его шею и лицо, пытался сбросить этот давящий вес, но из-за дикой паники и полного истощения после дневного марш-броска его удары были слабыми, беспомощными, словно у тонущего ребёнка. Тонкая стальная цепочка на шее натянулась до предела, глубоко врезаясь в кожу и оставляя кровавую полосу. ​В голове Эбби, сквозь нарастающий гул крови в ушах, пронеслась страшная, отчётливая мысль: «Это конец. Вот и всё. Я умру прямо здесь, в этой вонючей казарме, в полной темноте, так и не дожив до фронта. Отец... мама... я иду к вам». Из глаз парня брызнули слёзы бессилия, они покатились по вискам, пропитывая казённую подушку. Пальцы начали слабеть, трястись и медленно выпускать стальной отцовский жетон. Оливер сверху лишь безумно, торжествующе скалился, наслаждаясь своей абсолютной властью над чужой жизнью. Ему нужно было вернуть ощущение контроля, и ради этого он был готов сломать Эбби шею. ​Вдруг сверху, со второго яруса койки Эбби, бесшумно и пугающе быстро, словно сорвавшийся с цепи хищник, спрыгнула тень. ​Это был Скелл. Он не спал с самого момента отбоя — его чуткий слух, обострённый годами одиночества и недоверия к окружающим, уловил подозрительную возню и сдавленные хрипы в проходе. Без единого слова, без предупреждения, с холодным, звериным бешенством Скелл обхватил шею Оливера сзади мёртвым замком из своих костлявых рук и с силой рванул его на себя, сдёргивая с тела хрипящего кадета. ​Оливер с глухим, тяжёлым стуком повалился спиной на бетонный пол, едва не взвыв от резкой боли в позвоночнике. ​В ту же секунду с нижней койки подорвался проснувшийся от грохота Энджел. Его заспанные глаза за долю секунды оценили обстановку: судорожно кашляющий, хватающий ртом воздух Эбби, который держался за горло, Скелл в боевой стойке и Оливер на полу. В Энджеле мгновенно включился тот самый яростный защитный инстинкт, который в школе заставлял его бросаться на любого, кто обижал слабых. Лицо парня налилось бешеной кровью. Он сделал широкий шаг вперёд и своим тяжёлым, подкованным армейским сапогом с силой наступил прямо на грудь Оливеру, намертво прижимая того к ледяному бетону и не давая подняться. ​— Ещё раз... — тихо, но так отчётливо и зловеще, что у Оливера мороз прошёл по коже, процедил Энджел. Он наклонился к самому лицу хулигана, и его пальцы сжались в тяжёлые кулаки. — Ещё хоть раз я увижу тебя в радиусе двух метров от нашей койки... и клянусь, Мисс Циркуль завтра найдёт твоё грёбаное тело в баке для утилизации брака. Ты понял меня, высокородный ублюдок? Я лично тебе шею сверну. ​Сбоку из темноты к ним уже подскочил Эдвард, на ходу сжимая кулаки и готовый защищать своего вожака. Но дорогу ему мгновенно преградил Скелл. Он не двинулся с места, лишь лениво сунул руку в карман форменных брюк, многозначительно приподняв бровь, словно у него там было что-то потяжелее кулаков. В этот же момент со своих мест поднялись Кевин и Робби. Кевин испуганно поправлял очки, но стоял твёрдо, а Робби тяжело дышал, готовый поддержать друзей. Они встали плотной, нерушимой живой стеной. Численное и моральное преимущество этой ночью было явно не на стороне хулиганов. ​Оливер, тяжело и прерывисто дыша под подошвой сапога Энджела, чувствуя, как бетонный пол вытягивает из спины последнее тепло, зловеще прищурился. Он переводил взгляд с Энджела на Скелла, понимая, что если сейчас начнётся массовая драка, патруль охраны с Мисс Блуми во главе просто уничтожит их всех. Оливер медленно, демонстративно поднял открытые ладони вверх. ​— Ладно... ладно, тихо, придурки, — процедил он сквозь зубы, скрывая за маской безразличия глубокую, ядовитую обиду и ещё более страшную ненависть. — Уберите от меня свои копыта. Я просто пошутил. Хотел проверить, насколько этот трус готов к ночным атакам Чернилии. Отвалите. ​Энджел медленно, не спуская с него глаз, убрал ногу с его груди. Оливер тяжело поднялся с пола, потёр ушибленное плечо, брезгливо отряхнул белую нательную рубаху от казарменной пыли. Бросив на Эбби прощальный, испепеляющий взгляд, обещающий скорую и жестокую расплату, он вместе с хмурым Эдвардом отступил обратно к своим кроватям в противоположном ряду. ​В казарме снова повисла звенящая, густая и пугающая тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за окном. ​Энджел тут же развернулся к Эбби, осторожно присаживаясь на край его матраса. Его ярость мгновенно испарилась, сменившись глубокой тревогой. Он аккуратно, стараясь не причинить боли, убрал трясущиеся ладони Эбби от его шеи, осматривая в тусклом свете луны наливающиеся багровые следы от пальцев Оливера. — Дыши, Эбби. Слышишь меня? Глубже дыши, — тихо, успокаивающе зашептал Энджел, слегка похлопывая друга по плечу, заземляя его и вытаскивая из остатков панического ступора. — Всё закончилось. Мы здесь. Скелл успел. Ложись и попытайся уснуть. Мы рядом, он больше не сунется этой ночью. ​Эбби судорожно, часто кивал, из его глаз всё ещё катились горячие слёзы, а худая грудь высоко и прерывисто вздымалась, жадно ловя ртом воздух. Он снова, теперь уже бережно, спрятал под гимнастерку стальной жетон отца, чувствуя, как металл постепенно согревается от его тела. Скелл молча кивнул Энджелу, запрыгнул обратно на свой второй ярус и мгновенно затих, словно ничего не произошло. Кевин и Робби тоже вернулись на свои места, но спать теперь никто не собирался — все караулили темноту. ​Из дальнего угла казармы на Эбби по-прежнему неотрывно смотрели полные яда и мести глаза Оливера. ​Эбби повернулся на бок и натянул одеяло до самого носа, содрогаясь от беззвучных рыданий. Он отчётливо понимал: Оливер не отступит, это была лишь первая проба сил. Но этой страшной ночью пугливый парень осознал и кое-что другое. Среди этого бетонного, безжалостного ада, призванного превратить их в безликое оружие, он больше не один. Военная машина Оригамии ломала их индивидуальность, стирала имена, но их старая школьная дружба и эта внезапная ночная взаимовыручка прямо сейчас превращались в единственный щит. Если они хотят дожить до выпуска и не сгнить в этих стенах, им придётся держаться друг за друга до самого конца.