Поле Боя

Лазарет Академии Оригамии располагался в изолированном крыле главного корпуса и больше всего напоминал стерильный карцер. Длинный коридор с высокими белыми стенами, покрашенными масляной краской до половины, был залит резким, бьющим по глазам светом люминесцентных ламп. Здесь пахло концентрированной хлоркой, спиртом, застарелым эфиром и какими-то горькими армейскими мазями. На полу лежала идеально чистая, скользкая плитка, на которой эхом отзывался каждый шаг. Эбби сидел на жёсткой деревянной кушетке в приёмном покое, сжавшись в комок. Его правая ладонь, раздавленная Оливером на полосе препятствий, к вечеру распухла ещё сильнее, превратившись в багровую, горячую массу, а порванная спина под грязной гимнастёркой горела так, словно туда плеснули кипятком. Энджел буквально силой притащил его сюда сразу после ужина, понимая, что если раны воспалятся, парня просто спишут на утилизацию как брак. Сам Энджел остался дежурить на входе в крыло, чтобы не создавать толкучку перед кабинетом. Из-за приоткрытой массивной двери кабинета доносился чёткий, ритмичный звон металлических инструментов и шуршание бинтов. Там хозяйничала Мисс Эмили. В Академии она выполняла обязанности старшего полевого фельдшера. Это была строгая, подтянутая женщина в безупречно белом военном халате, из-под воротника которого виднелись петлицы медицинской службы. Её аккуратные очки в тонкой оправе и собранные в строгий пучок светлые волосы создавали обманчивое впечатление мягкости, но кадеты знали: Эмили прошла не одну горячую точку. Она могла зашить рану без анестезии и даже не поморщиться, а за симуляцию болезни могла отправить под трибунал быстрее, чем Мисс Циркуль. — Кадет Эбби, сидите смирно и ждите, — донёсся из кабинета её спокойный, но леденящий, командный голос. — Сейчас я подготовлю антисептик и займусь вашими пальцами. Если разнылись — зря, в моём лазарете жалобы не принимаются. — Есть, госпожа фельдшер, — тихо отозвался Эбби, сильнее вжимаясь в стену. В этот момент тяжёлая входная дверь в коридор со скрипом приоткрылась. Эбби инстинктивно поднял голову и замер. В приёмный покой, слегка прихрамывая, вошёл Оливер. Без своего взвода, без Эдварда и привычной свиты он выглядел иначе — бледный, злой, со свежей, наспех размазанной ссадиной на лбу после лесного патруля. Его правая кисть, которую за обедом так удачно заломил Скелл, была неестественно подвёрнута — палец заметно опух и посинел. Очевидно, боль стала невыносимой, раз вожак хулиганов решился прийти к Эмили сам. Оливер остановился посреди коридора. Заметив сидящего на кушетке Эбби, он на секунду замер, и его глаза опасно сузились. В приёмном покое не было никого — только они двое и Мисс Эмили, гремящая скальпелями за дверью. Хулиган медленно, стараясь не выказывать боли в ноге, подошёл к кушетке и встал прямо над Эбби, нависая своей массивной фигурой. На его лице попыталась проступить привычная надменная ухмылка, но из-за бледности она выглядела жалко. — Надо же, какие люди в лазарете, — тихо, почти шёпотом, чтобы не услышала фельдшер, процедил Оливер. — Что, побежал жаловаться, сирота? Решил Мисс Эмили мамочкой сделать, чтобы она тебя от меня спрятала? Эбби почувствовал, как внутри него по привычке поднимается знакомая, липкая волна страха. Сердце застучало быстрее, напоминая о ночном удушении. Ему безумно захотелось втянуть голову в плечи, закрыть лицо руками и промолчать, как он делал всегда. Но в этот момент его пальцы на здоровой руке наткнулись сквозь ткань на стальной, холодный жетон отца. В памяти мгновенно пронеслись события сегодняшнего дня: как пацаны перебрасывали его через двухметровый барьер, как Скелл макнул Оливера лицом в грязь под колючей проволокой, и как этот самый Оливер, всемогущий вожак, только что на глазах у всей столовой грыз чёрствый сухарь, позорно оправдываясь перед Блуми. И страх внутри Эбби внезапно наткнулся на глухую, каменную стену. Парень не опустил глаза. Он медленно выпрямил спину, превозмогая боль в разорванной лопатке, и посмотрел прямо в лицо Оливеру — в упор, холодным, ровным взглядом, какого хулиган от него никогда в жизни не видел. — Я никому не жаловался, Оливер, — так же тихо, но поразительно твёрдо ответил Эбби. Его голос больше не дрожал, как на вокзале. — А вот ты зачем пришёл? Пальчик болит? Что, трудно сухарь ломать, когда тебе его вывернули? Оливер от такой дерзости даже на секунду потерял дар речи. Его лицо из бледного мгновенно стало багровым. Он сделал шаг вперёд, его здоровая рука сжалась в кулак, готовая обрушиться на парня. — Ты что пасть раскрыл, кусок брака? — прорычал он, наклоняясь к самому лицу Эбби. — Ты думаешь, если за тебя твои шавки впряглись, ты теперь неприкосновенный? Да я тебя в первой же ночной вылазке в лесу оставлю, и никто твоих костей не найдёт! Ты как был ничтожеством, так им и сдохнешь! Эбби даже не шелохнулся. Он смотрел прямо на сочащуюся кровью ссадину на лбу Оливера. — Не оставишь, — спокойно произнёс Эбби. — В лесу ты слепой и глухой, Оливер. Ты прёшь как танк и ломаешь ветки. Если бы не патруль Блуми, ты бы на первой же растяжке подорвался. Ты сильный, когда вас много против одного в темноте. А сам по себе... ты просто глупый заяц, который попался в первый же капкан. Эти слова ударили по эго Оливера сильнее, чем любой кулак Энджела. Его буквально затрясло от бессильной ярости. Он понял, что Эбби больше его не боится. Тот самый затравленный мальчик, которого можно было пинать в школьном коридоре, исчез. Перед ним сидел кадет Академии Оригамии, который научился огрызаться и смотреть смерти в глаза. Оливер занёс руку для удара, наплевав на последствия, но в этот момент дверь кабинета с сухим щелчком распахнулась настежь. На пороге стояла Мисс Эмили. В её руках был металлический лоток с зажимами, бинтами и флаконом тёмного йода. Её ледяной взгляд из-под очков мгновенно зафиксировал застывшего с занесённым кулаком Оливера и спокойно сидящего Эбби. — Кадет Оливер, — чеканно, со стальными интонациями произнесла Эмили, и её голос заставил хулигана инстинктивно опустить руку и вытянуться по струнке. — Мне показалось, или вы пытаетесь нарушить уставной порядок в моём отделении? Лазарет — это зона демилитаризованная. Если вы хотите проявить свою агрессию — я могу организовать вам перевод в хирургическое отделение в качестве подопытного для практики старших курсов. Там как раз нужны добровольцы на ампутацию без наркоза. Оливер сглотнул, его спесь мгновенно испарилась перед лицом сурового фельдшера. — Никак нет, госпожа фельдшер. Потерял равновесие, — глухо соврал он, глядя в пол. — В строй! Оба! — скомандовала Эмили, проходя мимо них к манипуляционному столу. — Кадет Эбби — в кабинет, на кушетку. Будем чистить ваши раны от лесной грязи. Гарантирую, будет больно, так что приготовьтесь терпеть как солдат. Кадет Оливер — сидеть на скамье и ждать своей очереди. И не дай бог я услышу хоть один звук. Эбби поднялся с кушетки. Проходя мимо замершего Оливера, он на секунду задержался и бросил на него последний, короткий взгляд. В этом взгляде не было злорадства — только холодное понимание своей новой силы. Оливер остался сидеть в коридоре, баюкая свой сломанный палец и злобно глядя в стену. Зайдя в кабинет, Эбби сел на операционный стул. Мисс Эмили со звоном опустила инструменты на стол и повернулась к нему, натягивая тонкие резиновые перчатки. — Ну что, герой, — уже чуть тише, но всё так же строго произнесла она, осматривая его порванную спину. — Спина в кровь, ладонь вдребезги, а на шее следы от пальцев. Но в глазах я паники не вижу. Отец, небось, офицером был? — Был, госпожа фельдшер, — тихо ответил Эбби, сжав зубы, когда Эмили коснулась первой раны смоченным в спирте тампоном. — Вижу, — коротко отрезала Эмили, начиная обработку. — Терпи. Твой отец бы тобой гордился. Ты начинаешь понимать, как устроен этот мир. Эбби зажмурился от дикой, жгучей боли, но из его груди не вырвалось ни единого стона. Он терпел. Потому что знал: этот лазарет он покинет уже совершенно другим человеком.