Солнце и Луна

Селена вошла на кухню и застала Елену, Деймона и Стефана в плотном кольце тишины. Разговор оборвался так резко, словно кто-то щёлкнул выключателем. Три пары глаз уставились на неё с одинаковым выражением — смесью осторожности и чего-то, похожего на приговор. Она нахмурилась. Она игнорировала их последние несколько дней — слишком многое случилось, слишком многое нужно было переварить, — и эта внезапная тишина показалась ей подозрительной до скрежета зубов. — Почему вы все на меня так смотрите? — спросила она с порога и, не дожидаясь ответа, жестом велела Деймону передать тарелку с печеньем. Тот пододвинул её без слов, но взгляда не отвёл. Она взяла печенье, откусила, запила глотком кофе из кружки, которую сжимала в другой руке. — Так в чём дело? — она обвела их взглядом поверх кружки. — С чего вы все такие надутые с утра? — Что случилось тогда случилось у Клауса? — спросил Деймон напрямую, без предисловий. Она фыркнула, закатив глаза. — Они тебя не обидели... ведь нет? — Нет, не обидели, — отрезала она, и её голос прозвенел сталью. — Ребекка — моя подруга. И Элайджа тоже. — Она сделала паузу, многозначительную, тяжёлую. — К тому же Клаус никогда бы им не позволил. Последние слова упали в тишину, как камень в воду. Она сказала это так, словно это было очевидно. Словно Клаус был не монстром, а мужчиной, который встанет между ней и любой опасностью, даже если эта опасность — его собственная семья. — Он плохой, Селена, — вставила Елена тоном, который обычно приберегала для нравоучений. Младшая сестра в досаде вздохнула — долгим, страдальческим выдохом, который ясно говорил: опять двадцать пять. — Послушай, может, мы не будем о нём говорить? Сколько ещё мы будем это обсуждать, — холодно произнесла она, и её пальцы крепче сжали кружку. Елена недоверчиво фыркнула. Это был тот самый звук — полу-смешок, полу-оскорбление, — который всегда выводил Селену из себя. — Он приносит одни неприятности, Селена. Почему ты этого не понимаешь? — в голосе старшей сестры зазвенел гнев. Праведный. Невыносимый. Селена медленно, очень медленно повернулась к ней. Её глаза сузились, превратившись в две опасные щёлочки. Кофе был забыт. Печенье отложено. Она выпрямилась во весь рост, и в этом движении было что-то от волчицы, защищающей свою стаю. — Ты не будешь читать мне лекции о плохих парнях, Елена. Ты поняла? Каждое слово было отчеканено отдельно. Она не повысила голоса — ей не нужно было. Воздух на кухне сгустился. Деймон и Стефан переглянулись — они знали этот тон. Это был тон Селены, за которым обычно следовали разрушения. Тон, говоривший: вы перешли черту, и я не собираюсь отступать ни на дюйм. Она смотрела на сестру в упор, не моргая, и в этом взгляде читалось всё: и что Елена сама разрывается между двумя братьями, и что никто из них не святой, и что Клаус по крайней мере никогда не притворялся хорошим. В отличие от некоторых. В дверь позвонили. Звук разорвал напряжение, как нож — натянутую верёвку. Все переглянулись. Селена первой вышла в прихожую. На пороге лежали два конверта — один с именем Елены, второй с именем Селены. И большая коробка рядом с ними. Дорогая бумага, каллиграфический почерк. Никакого сомнения, от кого это. — Что за... — пробормотала она, поднимая всё и занося в дом. — Это приглашение, — Елена развернула свой конверт, и её брови поползли вверх. — «Семья Майклсон просит вас оказать честь и посетить сегодняшний вечер: танцы, коктейли и празднование». — Ничего себе приглашеньице, — саркастически заметила Селена, разглядывая свой конверт. — Смотри, здесь ещё одно для тёти Дженны. Официальный приём. Они, похоже, решили втереться в доверие ко всей семье. — Им мало того, что они переезжают в город. Теперь им ещё и подарок на новоселье подавай? — Деймон закатил глаза с видом оскорблённого аристократа. Селена усмехнулась — коротко, остро. — Подождите, тут записка на обороте, — заметила Елена, переворачивая приглашение. Её лицо изменилось, стало тревожным. — «Елена, думаю, нам пора наконец встретиться. Эстер». — А что у тебя? — спросил Стефан, поворачиваясь к Чародейке. Она обречённо вздохнула и перевернула свою карточку. Уголок её губ дрогнул помимо воли. — «Прибереги для меня танец. С нежностью и любовью, Клаус», — прочитала она тихо, но и Стефан, и Деймон услышали каждое слово. Тишина. Густая, вязкая. — А как же я? — надулся Деймон, и в его голосе прозвучала почти детская обида. Селена нервно усмехнулась, качая головой. — Я ведь пытался ещё до него! — Может, вы двое прекратите? — холодно оборвал их Стефан, переводя взгляд с брата на Чародейку. Оба закатили глаза с почти идентичным выражением лица. — Ты не собираешься открыть коробку? — спросила Елена, кивая на свёрток. — Позже, — бросила Селена, подхватывая коробку со стола. Но Деймон немедленно выхватил её из её рук с вампирской скоростью. — Ты не пойдёшь, — твёрдо заявил он, прижимая коробку к груди. В его глазах горел вызов. Она усмехнулась. Медленно. Хищно. Подошла к нему той самой походкой — от бёдер, плавной, как течение расплавленного шёлка, — от которой у него всегда перехватывало дыхание. Привстала на цыпочки, приблизилась так близко, что их губы почти соприкоснулись. Он замер. Стефан замер. Елена затаила дыхание. Весь мир сузился до этой точки — она, он, и коробка между ними. — Я не подчиняюсь твоим приказам, — прошептала она с лёгкой, дразнящей улыбкой, выхватывая коробку обратно. Её глаза смеялись, но в них была непреклонность. — Увидимся позже, неудачники. И она выплыла из кухни, оставив троих с открытыми ртами и густым послевкусием её дерзости.

***

— Ты пошла за Еленой. Что с тобой не так? — Клаус ворвался в гостиную, и каждое его слово хлестало как пощёчина. Его глаза метали молнии, челюсть была сжата так, что желваки проступили под кожей. Он даже не пытался скрыть ярость — она клокотала в нём, как лава под тонкой коркой земли. — Ну вот, началось, — пробормотала Ребекка, даже не оборачиваясь. Она стояла у окна, скрестив руки, и в её голосе была тысячелетняя усталость. Сцена, знакомая до боли: Никлаус в гневе, она — в защите, и бесконечный круг взаимных обвинений. — Хочешь, чтобы я снова вонзил кинжал тебе в сердце? — угрожающе спросил он, делая шаг к ней. Угроза была реальной, и они оба это знали. За века он делал это слишком много раз. И всё же — в глубине его глаз, за пеленой ярости, прятался страх. Страх снова остаться одному. — Опять угрозы с кинжалом, брат? — насмешливо встрял Кол, появляясь в дверном проёме с ленивой грацией хищника. Его голос сочился ядом, а улыбка была острой, как бритва. — У тебя что, других трюков нет? Или дело в том, что наша маленькая Чародейка игнорирует тебя и не желает разговаривать? Удар пришёлся точно в цель. Кол знал, куда бить. — Иди полюбуйся на себя в зеркало! — раздражённо огрызнулся Клаус, резко разворачиваясь к младшему брату. В его голосе прозвучало что-то почти детское — обида, замаскированная под гнев. — А ты кто такой? Мой отец? — Кол шагнул ближе, сокращая расстояние. Его подбородок был вздёрнут, плечи расправлены. Вызов в каждом жесте. — Нет, Кол, но ты в моём доме! — прорычал Древний гибрид, и воздух между братьями накалился до предела. Ещё секунда — и они бы вцепились друг другу в глотки. Тысяча лет вражды, спрессованная в один миг. — Тогда, может, выйдем на улицу? — бросил вызов Кол, и его глаза загорелись предвкушением драки. Ему было всё равно, победит он или нет, — главное, вонзить когти поглубже. Клаус шагнул ещё ближе. Их лица разделяли какие-то дюймы. — Хватит! — Эстер вышла в комнату, и её голос разрезал напряжение, как нож. Властный. Спокойный. Материнский. Братья замерли, не сводя друг с друга горящих глаз. — Никлаус, пойдём. Она вывела его в коридор, подальше от Кола и Ребекки, подальше от свидетелей. И здесь, в полумраке, его броня дала трещину. — Ребекка и дня не пробыла без кинжала, как уже попыталась разрушить мою жизнь. Где же покой, принятие, семья? — спросил он мать, и его голос дрогнул. Он ненавидел эту дрожь. Ненавидел то, как эти слова обнажали его — его одиночество, его отчаянное, почти детское желание быть любимым теми, кого он любил больше всего на свете. — Ты вонзал кинжалы в их сердца, — напомнила Эстер. Мягко, без осуждения, но твёрдо. — Ты хочешь, чтобы они упали на колени и целовали тебе ноги за то, что ты воссоединил их? Прощение требует времени, Никлаус. — Значит, хотеть, чтобы наша семья стала такой, как прежде, — это преступление? — он смотрел на неё, и в его глазах была мука. Та самая, которую он никогда и никому не показывал. Кроме, может быть, одной ведьмы с огненным характером. — Дай им время, Никлаус. У меня была тысяча лет на другой стороне, чтобы злиться и исцелиться. Я здесь, чтобы убедиться, что эта семья пройдёт через то же самое, — сказала она, и её рука легла на его щёку. Материнский жест. Он почти забыл, каково это. Он нахмурился, переваривая её слова. — Я просто не понимаю. Я убил тебя, а ты всё равно простила меня. — Тысячу лет я мечтала о том, чтобы эта семья стала единым целым. Прощение — это не обязанность. Это дар... Пауза. Эстер сменила тон на более лёгкий, заметив, как он уходит в себя. — Так, кого ты приведёшь на бал сегодня вечером? Селену? И вот оно. Одно имя — и всё изменилось. Клаус улыбнулся. Улыбнулся тёплой улыбкой, которая шла откуда-то из глубины. Он думал о ней. О том, как она закатывает глаза на его выходки. О том, как дрожали её губы, когда он целовал её в лунном свете. О том, как она встала между ним и его семьёй, готовая разорвать их. О том, как она избегала его звонков последние дни — и как это сводило его с ума. — Не смеши меня. Тебе повезёт, если я вообще приду, — ответил он, но его улыбка всё ещё держалась на губах. О думал том, будет ли она сегодня вечером — и согласится ли наконец подарить ему этот танец. — Я бы хотела, чтобы ты передумал, — Эстер улыбнулась, заметив перемену в его лице. Она видела: он уже передумал. Ради одной-единственной ведьмы. — Это будет волшебный вечер. Клаус ничего не ответил. Он всё ещё думал о Селене. О том, как заставить её перестать убегать. О том, что готов ждать — но, чёрт возьми, как же трудно ждать, когда она где-то там, в этом же городе, и не отвечает на его звонки.

***

Селена два часа просидела на кровати, уставившись на коробку. Она не прикасалась к ней. Просто смотрела. Коробка стояла на туалетном столике — элегантная, перевязанная тёмно-синей лентой, — и, казалось, смотрела на неё в ответ. Она расхаживала по комнате босиком, нервно кусая губу, то приближаясь к коробке, то отступая, словно та была заминирована. Каждый раз, когда она протягивала руку к крышке, что-то внутри сжималось — страх, предвкушение, надежда, — и она отдёргивала пальцы. Это была не просто коробка. Это был выбор. Шаг. Прыжок в неизвестность, из которого она не знала, вернётся ли прежней. Вошла Дженна с мягкой улыбкой на губах. В руках у неё был собственный конверт. Она чувствовала присутствие тёти по лёгкому аромату её духов — ваниль и что-то цветочное. — Ты идёшь? Учти, я уже выбрала платье и не приму отказ. — Ещё не решила, — Селена вздохнула и опустилась на край кровати, снова глядя на коробку. Её взгляд был прикован к ней, как к противнику в шахматной партии. Дженна опустилась рядом, плечом к плечу, и проследила за её взглядом. — Дай угадаю, это Клаус прислал? Селена кивнула. Медленно. Словно само признание этого факта делало всё слишком реальным. — Открой, — мягко сказала Дженна. — Ладно, — Селена глубоко вздохнула, словно перед прыжком в ледяную воду, и взяла коробку в руки. Пальцы дрожали. Лента поддалась с мягким шорохом. Она подняла крышку — и замерла. Внутри лежало платье. Потрясающее. Небесно-голубое — цвета утреннего неба после грозы, цвета надежды. Тончайший шёлк переливался в свете лампы, струясь между пальцами, как жидкая акварель. Вырез был достаточно глубоким, чтобы соблазнять, но достаточно скромным, чтобы оставаться элегантным. Он выбрал его лично. Он думал о ней — о том, какой цвет подчеркнёт её глаза, какой фасон сядет на её фигуру. Её лицо озарилось восхищением — тем редким, детским, неудержимым, которое она так редко позволяла себе. Они с Дженной ахнули одновременно. — Ого, — прошептала Дженна, и в её голосе было благоговение. — У этого мужчины определённо есть вкус. Селена быстро захлопнула коробку. Слишком быстро. Словно испугавшись собственной реакции. Она отставила её в сторону и села, сжав руки на коленях. — Я передумала. Я не иду. Дженна недоверчиво на неё посмотрела — тем самым взглядом, который проникал под кожу и видел всё, что Селена пыталась спрятать. — Селена. Что случилось? Ты ведь хочешь пойти. Я вижу. Тишина. Долгая, натянутая, как струна перед тем, как лопнуть. А потом она сдалась. — Мы... поцеловались. — О боже! Когда?! — Дженна схватила её за руки, и её глаза загорелись тем самым восторгом, который бывает только у женщин, обсуждающих романтику. — В мой день рождения, — Селена выдохнула и почувствовала, как щёки заливает румянец. — Технически я поцеловала его, но потом он поцеловал меня в ответ. Это было взаимно... Я просто не могла сдержаться, Джен. Он стоял там, смотрел на меня так, словно я была единственным человеком в мире, и подарил мне этот невероятный браслет, и сказал, что всегда ждал меня, и я просто... — слова лились потоком, сбивчивым, горячим, словно она слишком долго держала их внутри. — Я просто не могла. Дженна усмехнулась — тепло, понимающе. — А потом что? Звучит как идеальный поцелуй. — Потом он остановился. Сказал, что я не соображаю, что делаю. Что он не станет одним из моих одноразовых романов. — Селена покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то уязвимое. — Просто... это странно. Не знаю. Я что-то чувствую к нему, не стану отрицать, и это потрясающе — вот так, до мурашек, до дрожи в коленях, — но это ещё и больно. Каждый раз, когда он смотрит на меня, у меня сердце разрывается, потому что я боюсь. Боюсь, что всё это не по-настоящему. Что он проснётся однажды и поймёт, что я — не та, кого он ждал тысячу лет. Дженна молчала. А потом сказала то, что перевернуло всё: — Потому что это по-настоящему. Селена печально улыбнулась. В памяти всплыл образ — светлые волосы, заразительный смех, слова, сказанные когда-то очень давно и осевшие в душе навсегда. — Ты только что напомнила мне кое-кого, — она нервно усмехнулась, и смех этот был с горчинкой. — Лекси. Она однажды сказала: «Когда это по-настоящему, ты не можешь уйти». Она была права. — Да, была, — мягко кивнула Дженна. — Знаешь, я видела, как он на тебя смотрит. На том ужине. И я видела выражение твоего лица, когда ты о нём говоришь... прямо сейчас, вот в эту секунду. Твои глаза светятся, Селена. Ты можешь обманывать себя сколько угодно, но меня ты не обманешь. Что тебя сдерживает? Вы ведь явно хотите быть друг с другом. Это видно невооружённым глазом. — Всё не так просто... — Селена вздохнула и откинулась на кровать, глядя в потолок. Слова давались тяжело — признаваться в своих страхах было хуже любой пытки. — Я не умею встречаться. Я не знаю, как это делается. Все мои отношения были... ну, ты знаешь. Поверхностными. Я даже не понимаю, почему я ему нравлюсь. — Она недоверчиво фыркнула. — Посмотри на него. Тысячелетний гибрид, создатель вампиров, мужчина, который мог бы заполучить любую женщину в мире. А я... я — хаос. Я грубая, я колючая, я отталкиваю людей, прежде чем они успевают подойти слишком близко. И ему надоест в первую же неделю, потому что так делают все парни... Не знаю. Просто не думаю, что мы подходим друг другу. Дженна наклонилась и взяла её лицо в ладони — мягко, но настойчиво, заставляя смотреть в глаза. — Ты слушаешь себя сейчас? Ты говоришь о страхах, которые придумала сама. Не он тебе их дал — ты. Ты боишься не его. Ты боишься того, что чувствуешь. Потому что ты не знаешь, что именно ты чувствуешь. Потому что ты боишься, что он не чувствует того же. Но, милая... если то, что ты описываешь, — дрожь в коленях, сердце, которое разрывается, невозможность сдержаться, — если это не любовь, тогда что? Селена вздохнула. Глубоко. Прерывисто. Словно выпуская из лёгких весь воздух, который держала годами. Ответа у неё не было. Только тишина. И правда, которую она слишком долго избегала. Дженна поднялась и хлопнула в ладоши, разрушая момент с практичностью, которая была её суперсилой: — Так. Поднимай свою задницу и собирайся на бал. Сегодня ты не будешь игнорировать свои чувства... — она сделала паузу и добавила с лукавой угрозой: — или я позвоню Кэролайн, и мы втроём будем обсуждать твою личную жизнь до рассвета. — Уже встаю, — Селена рассмеялась, вскакивая с кровати. Она взяла коробку с платьем и прижала к груди. Провела пальцами по шёлку. Небесно-голубой. Может быть, сегодня она наконец перестанет убегать. Может быть, сегодня она позволит себе быть счастливой. И где-то в глубине души, в том потайном уголке, который она так старательно запирала, она уже знала: Клаус будет ждать её. Как ждал всегда.

***

Сделав макияж и уложив волосы мягкими волнами, струящимися по плечам, Селена застыла перед открытым шкафом, отчаянно роясь в вещах. Платья летели на кровать одно за другим — чёрное, бордовое, тёмно-синее, — и каждое было «не тем». Она искала спасение в привычном, в том, что выбирала сама, но пальцы то и дело замирали на вешалках. — Должно же быть что-то ещё, — бормотала она себе под нос, раздражённо отбрасывая очередной наряд. Она знала, что ищет. Знала, что единственное правильное платье уже висит на дверце шкафа — небесно-голубое, переливающееся шёлком, — но надеть его означало признать слишком многое. Принять его выбор. Сказать «да» без слов. — Ты должна надеть платье, которое прислал Клаус, — раздался голос Кэролайн прямо у неё над ухом. Селена подпрыгнула на месте, прижав руку к груди. — Господи, Кэролайн! — воскликнула она, разворачиваясь к подруге. —  Ты меня до смерти напугала! Я думала, вы с Тео ждёте внизу! — Мы ждали. Ты застряла здесь на полчаса. Давай, быстрее! — поторопила блондинка, и в её голосе звенело то самое нетерпение, которое возникало у неё всякий раз, когда она чуяла романтику в воздухе. Селена закатила глаза, но к шкафу не двинулась. Кэролайн присела на край кровати, разглядывая подругу с тем особенным, проницательным выражением, которое говорило: я тебя насквозь вижу. — Можно тебя кое о чём спросить? — Давай, — Селена скрестила руки на груди, готовясь к обороне. Она чуяла неудобный разговор за милю. — Чего ты боишься? — Селена растерянно нахмурилась, и морщинка между бровей стала глубже. — Я имею в виду Клауса. Чего ты боишься? Ты явно влюблена в него, и он влюблён в тебя... это видно за километр, Лини, честное слово. Может, ты боишься, что он уйдёт, как... — Не произноси его имя, — резко оборвала Селена, и её голос стал холодным, как сталь в мороз. Стена выросла мгновенно — непробиваемая, старая, построенная из боли, которую она никому не позволяла трогать. Кэролайн в досаде вздохнула, но спорить не стала. Она знала эту стену. И знала, что сейчас не время её штурмовать. — Тео ждёт нас в машине, — сказала она вместо этого. — И знаешь, ты не можешь надеть своё платье с «Мисс Мистик». Оно официально списано в утиль. Селена громко застонала, запрокинув голову к потолку, как драматичная актриса немого кино: — Я ненавижу тебя. И Клауса ненавижу. И Тео ненавижу. И вообще всех ненавижу. Весь мир. Кэролайн рассмеялась — звонко, искренне, — и сама сняла с вешалки небесно-голубое платье. — Надевай. Сейчас же. Или я позову Дженну и мы оденем тебя силой.

***

Селена, Кэролайн и Тео стояли перед особняком Майклсонов. Огромные двери были распахнуты, и оттуда лился золотистый свет, смешанный со звуками струнного квартета и приглушённым гулом голосов. Весь дом сиял, как шкатулка с драгоценностями, и Селена вдруг почувствовала себя крошечной фигуркой, стоящей на пороге чужого мира. Она тревожно посмотрела на брата и подругу. — Я сейчас в обморок упаду, — выдохнула она, прижимая ладонь к животу. Платье струилось вокруг неё, как облако, но она чувствовала себя не сказочной принцессой, а загнанным зверем. Они усмехнулись с двух сторон. — Я серьёзно. Я хочу обратно домой. Хочу есть своё печенье, пожалуйста, — взмолилась она, пятясь к машине. — Домашнее. С шоколадной крошкой. Я не готова к этому. Тео и Кэролайн переглянулись, и в следующую секунду каждый взял её под руку. Они буквально втащили её внутрь, не слушая протестов. — Это незаконно. Я хочу назад. Вы похитили меня. — бормотала она, пока они пересекали холл. Они вошли в бальный зал — и Селена замерла на пороге. Огромное пространство, залитое светом сотен свечей, мраморные колонны, увитые живыми цветами, хрустальные люстры, рассыпающие радужные блики, и люди — вампиры, ведьмы, избранные гости — скользили по паркету в медленном танце. Но она не видела ничего из этого. Она сразу заметила его. Клаус стоял в дальнем конце зала, беседуя с каким-то гостем, но его аура — властная, магнетическая — была ощутима даже на расстоянии. Смокинг сидел на нём идеально, подчёркивая широкие плечи и узкие бёдра. Свет свечей играл в его волосах, и она вдруг поймала себя на том, что забыла, как дышать. Она бросила на брата умоляющий взгляд: — Тео, пожалуйста. Давай уйдём. Скажем, что мне стало плохо. Или что у меня аллергия на... на вампиров. — Я не собираюсь делать это, сестрёнка. — твёрдо ответил он, и в его глазах была непреклонность старшего брата. Она надулась — совсем по-детски. — К тому же, ты выглядишь великолепно... вы обе. — О, спасибо, — Селена чуть улыбнулась, поправляя прядь волос. Комплименты она принимала с радостью.. Кэролайн покраснела, и Тео чуть дольше задержал взгляд на её лице. — А где Деймон? Я не хочу быть третьей лишней с вами. Мне нужно подкрепление, — Селена огляделась. — Лини! — отчитала Кэролайн шёпотом, и её щёки стали ещё розовее. — Прекрати немедленно. Ты не третья лишняя. Ты гостья, и ты великолепна, и ты сейчас пойдёшь и найдёшь своего гибрида.

***

Взгляд Клауса упал на темноволосую красавицу, стоящую у входа, и мир вокруг него замер. Буквально. Звуки музыки стихли, голоса гостей превратились в белый шум, и осталась только она. Его челюсть буквально отвисла — от восхищения и удивления одновременно. Она надела его платье. Небесно-голубой шёлк струился по её телу, как вода, как утреннее небо, — она была прекрасна. Её длинные волосы мягкими волнами спускались по спине, переливаясь в свете свечей. Она стояла там, нервная и дерзкая одновременно, и он был заворожён ею. Только ею. Никто за тысячу лет — ни одна женщина, ни одно существо — не заставлял его чувствовать ничего подобного. Когда она подняла глаза и улыбнулась ему — коротко, неловко, чуть испуганно, — у него перехватило дыхание. Буквально. Воздух застрял в лёгких. Селена, в свою очередь, забыла, как дышать. Он стоял там, в безупречном чёрном смокинге, и смотрел на неё так, словно она была чудом. Не объектом желания — чудом. Явлением. Его синие глаза сияли даже через весь зал, и она была загипнотизирована. Это бесило её. Это сводило её с ума — то, как один его взгляд мог выбить почву у неё из-под ног. Их момент — этот бесконечный, наполненный электричеством миг, когда они смотрели друг на друга через весь зал, — прервал Кол. Он встал прямо перед ней, заслоняя обзор, и его дьявольская улыбка была полна озорства. — А я всё гадал, когда же ты появишься, — произнёс он с той самой соблазнительной интонацией, которая, должно быть, сводила с ума женщин на протяжении столетий. Она усмехнулась, возвращаясь на землю: — О боже, Кол! Прекрати, я соулмейт твоего брата, — насмешливо сказала она, но её глаза всё ещё искали Клауса поверх его плеча. Кол рассмеялся — открыто, беззлобно. Ему нравилась эта дерзкая Чародейка. — Может, попробуешь флиртовать с кем-нибудь другим? Тут полно красивых женщин. — Ну, ты могла бы, — поддразнил он, и в его глазах заплясали бесы. Она улыбнулась и отвела взгляд. — Шучу, — добавил он, поднимая руки в притворной капитуляции. — Я знаю, — сказала она, снова глядя на него. — У тебя неплохо получается. Серьёзно. Ты почти так же обаятелен, как думаешь. — Ты выглядишь изысканно прекрасно. Брат будет в восторге... хотя, судя по его лицу, он уже в нём. — Спасибо. Ты только что сделал мой день, — она драматично прижала руку к сердцу, копируя его же интонацию. Он рассмеялся — на этот раз искренне, оценив её игру. И в этот момент к ним подошёл Клаус. Он возник словно из ниоткуда — бесшумно, стремительно, — и его лицо было мрачным, как грозовое небо. Челюсть сжата, глаза потемнели. Он встал рядом с Селеной, и это было заявление. Территориальная метка. Моя. — Добрый вечер, — процедил он, яростно глядя на Кола. Одно слово, но сколько в нём было скрытого. — Увидимся позже, звёздочка, — бросил Кол с лёгкой улыбкой и удалился, явно довольный произведённым эффектом. Селена улыбнулась ему вслед, не в силах сдержать усмешку. Он был невыносим, этот Кол, но в нём было что-то чертовски забавное. — Вижу, ты уже успела пообщаться с Колом, — произнёс Клаус с нечитаемым выражением глаз. Его голос был ровным, но она слышала под ним  ревность — тугую, натянутую, как струна. Она фыркнула. — Ну, он милый, — заявила она с невинным видом, хотя её глаза смеялись. Она знала, что делает. Он посмотрел ей прямо в глаза. Долго. Пронзительно. Так, словно видел всё, что она пыталась спрятать. А потом взял её руку — бережно, как величайшую ценность, — и поднёс к губам. Поцелуй в тыльную сторону ладони. Его губы были тёплыми, а прикосновение — нежным. Её сердце пропустило удар. — Ты прекрасна, — сказал он тихо, и эти слова были только для неё. Она покраснела — предательски, неудержимо, до самых корней волос. — Мне нужно выпить, — выпалила она и быстро, почти бегом, скрылась в толпе. Клаус вздохнул, глядя, как она уходит. Её походка, её волосы, покачивающиеся в такт шагам, её платье — его платье — струящееся вокруг неё. Она убегала. Снова. Но он видел её румянец. Он улыбнулся. — Она образумится, — произнёс Элайджа, неслышно возникший за его спиной. Клаус слабо кивнул, не отрывая взгляда от удаляющейся фигуры. *** — Лини, — позвал Деймон, появляясь рядом с ней у бара. Она вздохнула — долгим, страдальческим вздохом — и обернулась с фальшивой улыбкой, натянутой до ушей: — Чему обязана, мистер Сальваторе? — саркастически спросила она, беря бокал шампанского с подноса. Её сердце всё ещё колотилось после встречи с Клаусом, но Деймону об этом знать не полагалось. Он закатил глаза — привычный жест, отточенный до совершенства за долгие годы их дружбы-вражды. — Ты невыносима, ты знаешь это? — Да. И я этим горжусь. — Что ты здесь делаешь? — спросил Деймон, и в его голосе сквозило то самое беспокойство, которое он безуспешно пытался маскировать под сарказм. Селена горько усмехнулась, поправляя прядь волос. — А ты что здесь делаешь? — парировала она с тем самым выразительным взглядом, который всегда выводил его из себя. Приподнятая бровь, лёгкий наклон головы, искорки вызова в глазах. — Мы оба здесь по одной причине — Елена. Он метнул на неё сердитый взгляд — острый, как бросок ножа, — а потом уголки его губ дрогнули против воли. — Ненавижу тебя. Она игриво закатила глаза — театрально, с наслаждением, растягивая момент: — Ты меня любишь. Признай, Сальваторе, без меня твоя жизнь была бы невыносимо скучной. Он кивнул. Медленно. Почти неохотно. Но в его глазах мелькнуло что-то тёплое — то, что он редко кому показывал. — Ты прекрасно выглядишь, — сказал он искренне, отбросив привычную иронию, и она, не удержавшись, сделала маленький пируэт. Небесно-голубой шёлк взметнулся вокруг неё, как крылья. — Должен признать, у Клауса есть вкус. Не думал, что когда-нибудь это скажу, но это платье... оно тебя достойно. — Ой, пожалуйста. Это я делаю платье прекрасным, а не наоборот, — самодовольно заявила она, но её щёки чуть порозовели от удовольствия. Он усмехнулся и предложил ей руку — галантно, как на старинных балах, которые он помнил слишком хорошо. Она, откинув волосы за плечо, приняла её с видом королевы, принимающей дань.

***

В другом конце зала Клаус стоял с Ребеккой. Сестра что-то говорила — кажется, о цветах, об убранстве зала, о том, кто из гостей одет вызывающе безвкусно, — но он не слышал ни слова. Его взгляд был прикован к двум фигурам у бара. Селена. Деймон. Они стояли близко. Слишком близко для его спокойствия. Она засмеялась над чем-то — и смех этот долетел до него через весь зал, как далёкая музыка, от которой сердце сжалось в болезненном спазме. Деймон наклонился к ней, что-то шепнув. Она игриво толкнула его в плечо. Клаус сжал челюсти. Это было невыносимо — видеть, как другой мужчина касается её, пусть даже по-дружески, пусть даже невинно. Его пальцы сжались на бокале с такой силой, что хрусталь едва не треснул. Тысяча лет самоконтроля — и всё летело к чёрту из-за одной улыбки, подаренной не ему. — Ник, ты вообще меня слушаешь? — голос Ребекки прорвался сквозь пелену его мыслей. Он перевёл на неё взгляд — рассеянный, отсутствующий — и промычал что-то невнятное, даже не пытаясь притворяться, что слушал. — Между ними ничего нет, — вздохнула Ребекка, проследив за его взглядом. Она слишком хорошо знала этот его взгляд. Взгляд собственника, который скорее разрушит мир, чем позволит кому-то прикоснуться к тому, что он считает своим. — Ты этого не можешь знать точно, — монотонно произнёс он, и в его голосе была та самая опасная тишина, которая предшествовала буре. — Знаю. Они просто лучшие друзья, которые... — она осеклась и замолчала, прикусив губу. — Которые что? — он резко повернулся к ней, и его глаза сверкнули. — Ничего. — Ребекка! — прорычал он, и в этом рыке были века разочарования и братской тирании. — Я сказала: ничего! — рявкнула она в ответ, вздёрнув подбородок, и отошла прочь, оставляя его одного с его демонами. Клаус остался стоять, вновь обращая взгляд к Селене. Она стояла вполоборота к нему, её профиль был освещён мерцанием свечей, и она была так прекрасна, что у него перехватывало дыхание. Платье струилось по её телу, как жидкое небо, и он на мгновение позволил себе забыть о ревности. Просто смотрел. С нежностью, которую не выразить словами. С тем самым трепетом, который она пробуждала в нём одним своим существованием. Она почувствовала его взгляд. Он знал это — видел, как она чуть выпрямилась, как её пальцы дрогнули на ножке бокала. Она всегда чувствовала, когда он смотрел. Их связь была глубже слов, глубже прикосновений. Селена медленно обернулась и встретилась с ним глазами через весь зал. Он не отвёл взгляда. Не отвёл бы, даже если бы захотел. Его глаза говорили то, что он не мог сказать вслух при всех: я здесь. я жду. ты — моя. Она покраснела и первой опустила взгляд, возвращаясь к разговору с Деймоном. Но он видел — видел! — как дрогнули уголки её губ. Маленькая, почти незаметная улыбка, предназначенная только ему. И эта улыбка стоила всех сокровищ мира.

***

— Прошу всех собраться, — голос Элайджи разнёсся по залу, как звук виолончели — глубокий, обволакивающий, притягивающий внимание. Разговоры стихли сами собой. — Добро пожаловать. Спасибо, что присоединились к нам. Вы знаете, когда моя мать собирает нашу семью вот так, по традиции мы начинаем вечер с танца. Сегодня это старинный вальс, так что, прошу вас, найдите себе пару и присоединяйтесь к нам в бальном зале. Селена обернулась и увидела, как Деймон уже взял Елену за руку. Их пальцы переплелись с той естественной лёгкостью, которая даётся только годами — или судьбой. Она улыбнулась краешком губ. — Потанцуй с Кэролайн, — сказала она брату, мягко подталкивая его в сторону блондинки. — А ты? — Тео нахмурился, и в его глазах мелькнуло то самое старшебратское беспокойство, которое он носил как доспех. — Иди. Я буду в порядке. Обещаю. Он колебался секунду. Потом кивнул и двинулся к Кэролайн, которая уже нервно поправляла платье. — Потанцуешь со мной? — рядом с Селеной возник Стефан. Его голос был тихим, почти робким, но в глазах стояло что-то тёмное. Она прожгла его суровым взглядом. Не злым — уставшим. Так смотрят на того, кто однажды предал и думает, что время всё стёрло. — Ты пытался меня убить, — она растянула губы в фальшивой улыбке, холодной, как зимнее стекло. — Так что нет, я не хочу с тобой танцевать. — Он тебя погубит, — сказал Стефан, и в его голосе не было угрозы. Только убеждённость. Он имел в виду Клауса. Она промолчала. Не потому, что нечего было ответить, а потому, что любые слова были бы бесполезны. Он не понял бы. Никто из них не понимал. У неё не было настроения спорить — и, честно говоря, не было нужды оправдываться. — Селена, — раздался голос Клауса за её спиной. Низкий. Бархатный. Она быстро обернулась — слишком быстро, чтобы притворяться равнодушной. — Не возражаешь, если я вмешаюсь? — он кивнул в сторону Стефана, который молча растворился в толпе. Вопрос был вежливым. Взгляд — нет. В его глазах горело собственническое удовлетворение. — Нет, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я всё равно собиралась уходить. Ложь. Они оба это знали. Она взяла его за руку — тёплую, сильную, — и он повёл её в центр зала, где пары уже выстраивались для танца. Их шаги были синхронны, словно они делали это сотни раз до этого. Зазвучала музыка — «Give Me Love» Эда Ширана, — и первая нота легла на тишину, как обещание. Они сделали первые шаги — медленные, тягучие, — и мир вокруг сузился до пространства между ними. — Я рад, что ты пришла, — сказал он мягко, почти шёпотом. Его дыхание коснулось её виска. Она подняла на него глаза, и на мгновение забыла, что нужно дышать. Он смотрел на неё так, словно она была первой звездой на темнеющем небе. — Я не могла остаться дома одна, — она отвела взгляд, уставившись куда-то в район его плеча. — Тётя Дженна и Кэролайн заставили. Буквально. Угрозами и шантажом. Она коротко, сжато улыбнулась — не той улыбкой, которой одаривала всех, а той, что появляется невольно, когда думаешь о людях, которые заставляют тебя быть лучше. — Я слышал о твоём брате. Тео, кажется? Она метнула на него яростный взгляд — острый, как лезвие. Улыбка исчезла в мгновение ока. — Не смей. Серьёзно, Клаус. Даже не начинай. Он выдержал паузу. Взвесил. И отступил — с той мудростью, которая приходит только с веками. — Хорошо. Тогда перейдём к более вежливым темам, — он чуть повернул её в такт музыке, и шёлк платья заструился вокруг них. — Например, как сногсшибательно ты выглядишь в этом платье. Она забавляясь, фыркнула — коротко, но в этом звуке было больше тепла, чем в иных объятиях. — Как я уже сказала, меня заставили прийти, а значит, у меня не было времени на шопинг. Пришлось надевать то, что прислали. Исключительно из практических соображений. — А браслет, который я тебе подарил? — его голос стал ниже, в нём появилась та самая насмешливая хрипотца, от которой у неё всегда подкашивались ноги. — Чем ты объяснишь то, что надела его? Тоже практические соображения? Она уклонилась от вопроса, отводя взгляд в попытке спрятаться от его обжигающего взора. Но он видел всё — и румянец на шее, и то, как её пальцы дрогнули на его плече, и то, как она чуть прикусила губу. Браслет мерцал на её запястье, ловя свет люстр. — Селена? — позвал он, возвращая её в реальность. Она посмотрела ему в глаза — и пропала. Снова. — Почему ты меня избегаешь? — Я? Нет, я не избегаю. С чего бы? — её голос прозвучал слишком быстро, слишком легко, слишком фальшиво. Он не стал настаивать. Вместо этого он чуть крепче сжал её талию и повёл в более сложном па. — Ты прекрасно танцуешь, любовь моя, — произнёс он низким голосом, и комплимент упал в тишину между ними, как камешек в воду. Она гордо улыбнулась — на этот раз по-настоящему, с той дерзкой самоуверенностью, которую он так в ней любил. — Ну, у меня была подготовка. Я, между прочим, вице-мисс Мистик Фоллс, — самодовольно сказала она, и её глаза блеснули вызовом. — Я знаю, — ответил он просто. Так, словно он знал о ней всё — и каждая деталь только подтверждала то, что он уже давно понял. Она удивлённо на него посмотрела. Сердце забилось быстрее — глупо, нелепо, как у девчонки на первом свидании. Он знал. Он следил за её жизнью. Он ждал. Эта мысль должна была напугать её. Но вместо этого она почувствовала что-то тёплое, разливающееся в груди. А потом он закружил её — плавно, сильно, — и она оказалась прямо в чужих объятиях. — Звёздочка, — поприветствовал её Кол, и его руки легли на её талию с фамильярностью, которая граничила с наглостью. Она хихикнула, всё ещё не успев перестроиться. — О, мой любимый Майклсон. После Элайджи, разумеется. Кол театрально прижал руку к сердцу, изображая смертельную рану, и они закружились в танце. Но его взгляд был острее, чем можно было ожидать от человека, который только что дурачился. — Мой брат тобой очарован, — сказал он, пока они делали па. — Никогда не видел его таким. А я знаю его тысячу лет. Она покраснела и, чтобы скрыть это, сосредоточилась на танцевальных шагах. — Ты ведь Чародейка, да? — спросил он, и тон изменился. Стал серьёзнее. — Ник говорил, что ты могущественная. — Да, так и есть, — ответила она, настороженно глядя на него. Он нахмурился. Между бровей пролегла складка. — Не хочу показаться грубым, но тебя ведь удочерили? Она чуть сбилась с шага, но удержала ритм. — Да. Моё имя при рождении не Селена Гилберт. Я — Эмбер Грей. — Она сказала это тихо, словно пробуя давно забытые звуки на вкус. Он тихо ахнул. Не театрально — искренне. Его глаза расширились, и в них мелькнуло что-то похожее на благоговение, смешанное с тревогой. — Ты — Чародейка из рода Грей? — недоверчиво переспросил он, и его пальцы чуть крепче сжали её руку. — Ого. — Ну да... наверное, — неловко сказала она, чувствуя, как земля под ногами становится зыбкой. — А что насчёт них? Ты говоришь так, будто это что-то значит. Кол замедлил шаг. Его лицо стало необычно серьёзным — без привычной ухмылки, без бесов в глазах. — За Чародейками Грей охотится множество людей. Веками. Их пытаются убить — всех до единой. Ваш род уничтожали целенаправленно. Если кто-то узнает, кто ты... — он осёкся, подбирая слова. — Будь осторожна, Звёздочка. Очень осторожна. Она сглотнула. Бальный зал вдруг перестал казаться безопасным. Свечи — тёплыми. Музыка — успокаивающей. — Буду, — пообещала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Кол кивнул, и в его глазах мелькнуло уважение. А потом он ухмыльнулся — легко, почти по-мальчишески, — и вернул их в ритм танца. Но его слова остались с ней, пульсируя где-то в глубине сознания, как предупреждение, которое она не имела права проигнорировать. *** Она вышла на террасу, спасаясь от духоты бального зала. Здесь было тихо. Прохладный ночной воздух касался разгорячённой кожи, принося облегчение. Звёзды рассыпались по небу, как бриллианты по чёрному бархату, и где-то вдалеке, за садом, слышалось тихое ржание лошадей в конюшне. Она стояла у каменных перил, глядя в темноту, когда за её спиной раздались шаги. — Ты любишь лошадей? — голос Клауса прозвучал мягко. Она обернулась и подошла к нему, останавливаясь рядом. Он смотрел не на неё — на конюшни вдалеке, и в его профиле было что-то неожиданно уязвимое. — Да... Я ездила верхом в детстве, — мягко ответила она, проследив за его взглядом. — С родителями, до того как уехала в Англию. У нас была маленькая ферма, и папа учил меня держаться в седле. Я любила этих лошадей больше, чем людей. Он чуть кивнул, словно понимал. Словно сам когда-то чувствовал то же самое. — Знаешь, лошади — полная противоположность людей, — произнёс он после долгой паузы. Его голос был тихим, задумчивым, каким-то далёким. — Они преданны. Они не предают. Не вонзают нож в спину. Мой отец охотился за мной тысячу лет, и ближе всего он подобрался в тот день, когда убил мою любимую лошадь. Он отсёк ей голову мечом. В качестве предупреждения. — Он помолчал. — Я плакал. Впервые за столетия. Селена смотрела на него, и её сердце сжималось от боли — не своей, его. Она видела перед собой не тысячелетнего Гибрида, не чудовище, которым его все считали, а мальчика, у которого отняли единственное существо, любившее его безусловно. — Что ж, твой отец был придурком, — заявила она твёрдо, без тени шутки. Он повернул голову и посмотрел на неё с лёгким, почти недоверчивым удивлением. А потом усмехнулся. — Что? Я серьёзно, — она пожала плечами. — Он был ужасным и жестоким. И то, что он сделал с тобой, не делает тебя плохим. Это делает плохим его. — Был, — тихо согласился он, и в этом слове прозвучало что-то похожее на освобождение. Она кивнула. Они стояли в тишине, разделяя что-то, чему не было названия. А потом она задала вопрос, который вертелся у неё на языке весь вечер: — Зачем ты пригласил меня сюда, Клаус? Он повернулся к ней полностью. Луна освещала его лицо. — Ты мне нравишься. Три слова. Простых. Честных. Без вековых интриг. Она посмотрела на него расширенными глазами. Она знала. Он показывал это взглядами. Поступками. Тем, как остановил их поцелуй, потому что хотел не только тела — её всю. Но услышать это вслух, сказанное так прямо, так обнажённо, — это было другое. Это оглушало. — В это так трудно поверить? — спросил он, заметив её молчание. В его голосе не было обиды. Только искреннее, тихое недоумение. Она молчала, потому что не знала, что сказать. Потому что верить в свою ценность было самым трудным из всего, чему ей приходилось учиться. И тогда он продолжил. Медленно. Словно каждое слово он выбирал, как драгоценный камень для короны: — Ты красивая. — Он не сказал это как комплимент. Он сказал это как факт, как констатацию того, что видели его глаза. — Но красота — это меньшее из твоих достоинств. Ты сильная — я видел, как ты сражаешься. Ты храбрая — я видел, как ты стоишь против тех, кто сильнее тебя, и не отступаешь. Ты умная — острее половины людей, которых я встречал за тысячу лет. — Он сделал паузу, и его голос стал ещё тише, ещё глубже, проникая прямо под кожу: — И ты полна света. Того самого света, который я не видел в себе веками. Ты не просто красива, Селена. Ты ослепительна. И ты мне нравишься — вся. Целиком. Она покраснела — предательски, неудержимо, до самых корней волос. Его слова легли на сердце, как бальзам на старую рану, и она почувствовала, как что-то внутри неё — та самая стена, которую она строила годами, — дала трещину. — Ну да... — нервно пробормотала она, отводя взгляд. Она не знала, как принимать такие слова. Не знала, как стоять под этим обжигающим светом его внимания и не сгореть. — Мне... мне нужно идти. Я буду внутри. — Селена, — позвал он, но она уже прошла мимо него, быстрая, как ветер. Он в досаде вздохнул, провожая её взглядом. Её плечи были напряжены, шаги — чуть быстрее обычного. Она снова убегала. Но в этот раз он не злился. Он видел — видел, как дрогнули её губы, как расширились зрачки, как она сжала пальцы в кулаки, пытаясь удержать контроль. Она не была равнодушна. Она была напугана. И это, как ни странно, давало надежду. *** Селена влетела в дом, нашла укромный угол у подножия лестницы и прижалась спиной к прохладной стене. Глубокий вдох. Ещё один. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё стояло его лицо — освещённое луной, с этими синими глазами, смотрящими прямо в душу. «Ты мне нравишься». Она прижала ладони к горящим щекам. Это было невыносимо. Он был невыносим. Как он смел говорить такие вещи — так просто, так честно, так обезоруживающе? Как он смел смотреть на неё так, словно она была не просто очередной женщиной, а чем-то драгоценным, чем-то, что стоит ждать тысячу лет? Внутри неё бушевали противоречивые чувства — страх, надежда, желание, паника, — но одно она знала точно, с той самой кристальной ясностью, которая приходит в моменты полной тишины: она любит него. Всё сильнее день ото дня, час от часу.

***

— Ты принесла то, о чём я просила? — спросила Эстер у Елены. Та кивнула. — Да, это её ожерелье. Раньше оно принадлежало её предкам, но теперь он её. Вы ведь разорвёте связь? Вы спасёте её? — Да, — солгала Первородная ведьма с лёгкой улыбкой. — Я спасу её. Она слишком невинна для него... Я разорву связь. — Хорошо, — кивнула Елена. Она просто хотела спасти сестру — напомнила она себе.

***

Звон бокала привлёк всеобщее внимание. На лестнице стояла Эстер — Первородная ведьма, мать вампиров, женщина, чьё имя нашёптывали легенды. В её руке искрился бокал шампанского, а улыбка была той самой — материнской, тёплой, — которая так легко усыпляет бдительность. — Добрый вечер, дамы и господа. Официанты сейчас разнесут шампанское. Я приглашаю всех присоединиться ко мне и поднять бокалы. Ничто не приносит мне большей радости, чем видеть мою семью вместе. Я хочу поблагодарить всех вас за то, что стали частью этого великолепного вечера. Ура. По залу заскользили официанты с подносами. Хрустальные бокалы переходили из рук в руки, и гости поднимали их в едином порыве. Селена машинально взяла бокал, но её взгляд был прикован к Эстер. Что-то было не так. Она чувствовала это кожей — то самое покалывание, которое всегда предупреждало её о магии. Пальцы сжались на ножке бокала, но она не поднесла его к губам. Вместо этого она повернулась к Клаусу, который стоял в нескольких шагах от неё и уже поднимал шампанское — в её сторону, с лёгкой улыбкой, предназначенной только ей. — Ник, не пей... — начала она, делая шаг к нему. Но он уже сделал глоток. Он опустил бокал и нахмурился, заметив её встревоженное лицо: — Что такое? Она смотрела на него секунду. Может, показалось. Может, её интуиция ошибалась. Может, она просто стала параноиком после всего, что случилось. Она опустила бокал с лёгкой улыбкой, решив не портить вечер подозрениями, которые не могла доказать: — Ничего. Просто показалось. Он кивнул, но его взгляд задержался на ней чуть дольше. Он тоже что-то почувствовал. — Пойдём, я хочу тебе кое-что показать, — сказал он, протягивая ей руку. Она вложила свои пальцы в его ладонь и последовала за ним прочь из шумного зала, вверх по лестнице, в тишину его личного крыла.

"**

Он привёл её в комнату, которая дышала искусством. Стены были увешаны картинами в тяжёлых рамах, на мольбертах стояли незаконченные картины, а на огромном дубовом столе были разбросаны наброски — уголь, карандаш, акварель. Селена замерла на пороге, и её глаза расширились. Она медленно вошла, поворачиваясь вокруг своей оси, пытаясь охватить взглядом всё сразу. Здесь был он — настоящий. Не Гибрид, не монстр. Мужчина, который рисовал. — Так вот что ты хотел мне показать? — спросила она, и её голос прозвучал тише, чем обычно. Благоговейнее. — Ого! — она подошла ближе к одной из картин, изображающей ночной пейзаж. — Дай угадаю: хранители Лувра не на вербене? — поддразнила она, оборачиваясь к нему через плечо. Он нервно усмехнулся, и это было так неожиданно — видеть его смущённым, — что у неё потеплело в груди. — Да. Что ж, это их ошибка. Я бы украсил их залы. — А что насчёт этого браслета? — она подняла руку, и бриллианты заискрились в мягком свете ламп. — Ну, это долгая история, — он подошёл ближе, и его голос стал ниже. — Но будь уверена: его носила принцесса, почти такая же прекрасная, как ты. Она густо покраснела. Слова застряли в горле, но она заставила себя ответить — дерзко, как всегда, потому что это была её броня: — Ну да, но чтобы ты знал... я слишком умна, чтобы поддаться твоему соблазнению. Он гордо улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое, от чего её сердце пропустило удар. — Именно за это ты мне и нравишься. Ты — единственная, кто не падает к моим ногам. Ты заставляешь меня становиться лучше. Она отвела взгляд, не зная, что делать с этой искренностью, и её внимание привлёк один из набросков на столе. — Ого, это потрясающе! — взвизгнула она, поднимая рисунок. Это был волк — не просто животное, а нечто большее. Дикое, свободное, одинокое. Она узнала в нём себя раньше, чем осознала это. Он покраснел. Клаус Майклсон — создатель вампиров, убийца, Гибрид — покраснел, как мальчишка, которого похвалил учитель. — Да... эм. Вообще-то один из моих пейзажей висит в Эрмитаже. Не то чтобы кто-то заметил, — он смущённо улыбнулся, потирая затылок. — Ты там была? — Нет. Только в то время, когда мы со Стефаном и тобой уехали из города искать оборотней, или когда я уезжала в пансион в Англию... Кроме этого, я никогда нигде толком не была, — призналась она, всё ещё восхищённо разглядывая его картины. В её голосе прозвучала тихая грусть — тоска по миру, который она видела только на картинках. Он шагнул ближе и сказал это так просто, словно предлагал чашку чая: — Я отвезу тебя. Куда захочешь. Рим? Париж? Токио? Она подняла на него глаза — и горько усмехнулась. Он растерянно нахмурился. Он ожидал радости. Удивления. Чего угодно, только не этой усмешки. — В чём дело? — Для этого тебе нужны гибриды? Маленькая армия слуг, чтобы вооружать тебя и приносить тебе всё, что ты пожелаешь? — спросила она, и её голос стал жёстче. Она снова смотрела на картину, но на самом деле смотрела вглубь себя. — Это же круто, да? Весь мир у твоих ног. Зачем тебе я? — Ты делаешь предположения, — сказал он, и в его голосе прозвучала не злость — печаль. — Правда? — она резко обернулась к нему, бросая вызов. Её глаза горели. — Догадки — это всё, что у меня есть. Ты не даёшь мне ничего другого. Он раздражённо нахмурился. Его челюсть сжалась, но он сдержался. А потом холодно произнёс: — Знаешь, это был приятный вечер, но, думаю, тебе пора уходить. Она безрадостно рассмеялась — сухим, горьким смехом, в котором было больше боли, чем веселья. — Я понимаю. Твой отец не любил тебя, и ты решил, что никто другой тоже не полюбит. Поэтому ты подчиняешь людей внушением, или привязываешь их, или пытаешься купить, — она сняла браслет и бросила его на стол. Звук упавшего серебра разрезал тишину, как пощёчина. — Но это так не работает. Ты не сближаешься с людьми, потому что даже не пытаешься их понять. Ты строишь стены, а потом удивляешься, что все стоят снаружи. Но я — не кто-то там. Хочешь моего уважения? Заслужи его. Она развернулась и пошла прочь. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но она не оглядывалась. Не могла. Он остановил её. Его рука мягко, но настойчиво легла на её запястье. Она замерла, но не обернулась. — Да. Я не сближаюсь с людьми, потому что они уходят или предают, — сказал он с ледяным взглядом, который она чувствовала затылком. — Каждый раз. На протяжении тысячи лет. Она медленно повернулась к нему, и её глаза были полны не гнева — понимания. — Поэтому ты просто заставляешь их бояться тебя. Чтобы они не могли предать или уйти? — она нахмурилась, пытаясь пробиться сквозь его защиту. — Ник, я пытаюсь дать тебе шанс, но каждый раз, когда я это делаю... ты отталкиваешь меня, причиняя боль тем, кого я люблю. — Потому что ты уйдёшь! — парировал он, и его голос сорвался. Впервые за весь вечер его самообладание дало трещину. Она ахнула. Он сказал это с такой обнажённой, отчаянной убеждённостью, что у неё перехватило дыхание. — Откуда ты знаешь? — прошептала она. — Потому что ты поймёшь, какой я монстр, и уйдёшь... Я знаю, что ты уйдёшь. Поэтому я спасаю себя от боли и печали. Я не даю тебе шанса причинить мне боль первым. Они всегда уходят. Все. Моя семья. Все, кого я когда-либо... Он осёкся. Не закончил. — Серьёзно? Откуда тебе знать, если ты даже не даёшь этому шанса? — спросила она, и её голос стал мягче. — Ты судишь меня за то, чего я ещё не сделала. Ты приговариваешь нас к провалу до того, как мы начали. Он отвёл взгляд — и она увидела это. Увидела, как за маской тысячелетнего монстра прячется кто-то, кто просто смертельно, до дрожи, боится. — Мне тоже страшно, знаешь? — её голос дрогнул. — Каждый раз, когда ты смотришь на меня так, как будто я — что-то драгоценное, мне страшно. Потому что я не знаю, что с этим делать. Потому что никто никогда на меня так не смотрел. Она выдохнула и продолжила — медленно, взвешивая каждое слово: — Ник... люди будут вонзать нож в спину, предавать, разочаровывать и уходить. Это правда. Но есть и те, кто всегда будут рядом, любить тебя, беречь, быть преданными до конца пути. Но ты должен впустить их. Не держать на расстоянии вытянутой руки. Э Просто... дай этому шанс. Они могут тебя удивить. Она закончила и повернулась, чтобы уйти. Ей нужно было пространство. Воздух. Тишина. — Я люблю тебя. Она замерла на месте. Ноги приросли к полу. Сердце остановилось — а потом забилось с утроенной силой. Он подошёл к ней — медленно, словно боялся спугнуть. Взял за руку и развернул к себе. Его пальцы дрожали. Клаус Майклсон, проживший тысячу лет, дрожал, как юноша на первом свидании. — Ты ничего не скажешь? — спросил он, вглядываясь в её лицо. Она просто смотрела на него. Её губы приоткрылись, но слова не шли. В голове был хаос. В его глазах она увидела всё сразу — гнев на самого себя за эту уязвимость, разочарование, что она молчит, и боль. Столько боли, что ей стало трудно дышать. Она открыла рот, чтобы ответить... И в этот момент снаружи раздался громкий шум. Крики. Звон разбитого стекла. Они оба выбежали из комнаты и увидели Деймона, который оседлал Кола прямо на мраморном полу бального зала и свернул ему шею одним резким, хрустящим движением. — Деймон! — закричала Селена, и её голос разрезал воздух. Он посмотрел на неё — и в его глазах была та самая тьма, которую она так хорошо знала. К ним уже бежал Стефан, расталкивая гостей. — Ты с ума сошёл? — спросил он брата. — Ну, может быть, немного, — ответил Деймон и перевёл взгляд на Елену, стоящую поодаль с побледневшим лицом. — С моей стороны было бы странно не создать проблему. Вы же знаете, я не умею скучать. Селена перевела взгляд на Елену. Та отвела глаза — и в этом жесте было больше признания, чем в любых словах. Она знала, что делает Деймон. И она позволила ему. Они обе смотрели, как он уходит — плечи расправлены, походка ленивая, словно он не только что сорвал бал Первородной семьи. Селена посмотрела на Стефана. Он стоял неподвижно, глядя то на удаляющегося брата, то на Елену, и в его глазах было что-то, чему она не могла подобрать названия. Но её мысли были не здесь. Её мысли всё ещё были в той комнате, наверху, где мужчина с синими глазами только что сказал ей три слова. И она не успела ответить. — Пойдём, Елена. Мы идём домой, — сказала она сестре и повернулась к Эстер. — Я приношу извинения от его имени, миссис Майклсон, — обратилась она к Первородной ведьме. Та тепло ей улыбнулась. — Всё в порядке, дорогая.

***

Селена зашла на кухню в тот момент, когда Елена и Стефан закончили разговор. Повисшая в воздухе недосказанность была такой плотной, что её можно было резать ножом, но она не стала спрашивать. У неё не было на это сил. Она проводила взглядом Стефана, выходящего через чёрный ход, и в тот же миг входная дверь распахнулась — на пороге стояла Дженна, раскрасневшаяся после бала, с блестящими глазами и загадочной улыбкой. — О, привет! — выдохнула Селена, и её лицо осветилось искренней радостью. Дженна была её якорем — единственным человеком, рядом с которым можно было не притворяться. — Привет! — Дженна улыбнулась в ответ, стягивая перчатки. — Как тебе бал, понравилось? Я видела, как ты танцевала. Вы были... — она помедлила, подбирая слово, — ...завораживающими. Все на вас смотрели. — Да, вечер был прекрасным, — Селена слабо улыбнулась, но улыбка вышла блёклой, как выцветшая фотография. Дженна заметила это сразу — слишком хорошо она знала свою племянницу. Она шагнула ближе и протянула ей небольшую бархатную коробочку. Тёмно-синюю, с серебряным тиснением. Селена нахмурилась. — Что это? — её пальцы зависли над коробочкой, не решаясь прикоснуться. — Откуда это у тебя? — Клаус передал. Просил отдать тебе, — Дженна мягко вложила коробочку в её ладонь. — Сказал: «Передайте ей, пожалуйста. Она поймёт». — Она помолчала, вглядываясь в лицо племянницы. — Селена... что-то случилось? Ты на себя не похожа. Ты бледная. Селена опустилась на стул. Бархатная коробочка лежала в её ладони, маленькая и невесомая, но почему-то она ощущалась как самая тяжёлая вещь в мире. — Он сказал, что любит меня, — произнесла она тихо, словно пробуя эти слова на вкус. Они всё ещё не укладывались в голове. Они были слишком большими. Слишком важными. Дженна ахнула и прижала ладонь ко рту. Её глаза расширились. — О боже! Только не говори, что ты не ответила ему тем же! — воскликнула она, опускаясь на стул рядом с Селеной. Племянница молчала. Тишина была ответом. — Селена! — Я не знала, что сказать! — взорвалась она, вскакивая. — Он сказал это, а потом — Деймон, Кол, весь этот хаос... А до того мы спорили. Я наговорила ему ужасных вещей. Сказала, что он не умеет сближаться с людьми. Бросила подаренный им браслет на стол. А потом он сказал... это. И я просто стояла как идиотка. Слова застряли в горле. Я не смогла. Дженна взяла её за руку и мягко потянула обратно на стул. — Ты его любишь? Селена закрыла глаза. Вопрос повис в воздухе, и она позволила себе честно, по-настоящему, заглянуть вглубь себя. И ответ был там. Он был там уже давно. — Люблю... — выдохнула она, и это признание прозвучало как освобождение. Как первый вздох после долгой задержки дыхания. — То есть, я не знаю. Мне кажется, люблю. Нет, я точно люблю. — Она открыла глаза и посмотрела на Дженну с той обнажённой уязвимостью, которую редко кому позволяла увидеть. — Мне страшно. До ужаса страшно. Что, если что-то случится? Например, они разорвут нашу связь, и он перестанет меня любить? Потому что я точно знаю: мои чувства — настоящие. Они не от связи. А что, если для него это просто магия соулмейтов? Что, если без неё он поймёт, что я — просто очередная ведьма с дурным характером? Дженна мягко взяла её лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза: — Послушай меня. Внимательно. То, что я видела сегодня — то, как этот мужчина смотрел на тебя через весь зал, — это не магия. Это не связь. Это выбор. Он выбрал тебя. Не потому, что судьба сказала «надо». А потому что ты — это ты. И, судя по тому, что он передал эту коробочку после всего, что ты ему наговорила, — он по уши в тебя влюблён. Без вариантов. Селена глубоко вздохнула и открыла коробочку. Её пальцы дрожали. Внутри лежал рисунок — небольшой, выполненный углём и сангиной, с той самой небрежной гениальностью, которая выдавала руку мастера. Это был её портрет. Она смотрела с листа — не позирующая, не глядящая в камеру, а живая. Такая, какой она была в тот момент, когда не знала, что на неё смотрят. Смеющаяся. С растрёпанными волосами. С глазами, полными света. Он нарисовал её по памяти. Он запомнил её такой. Они с Дженной одновременно тихо ахнули и переглянулись. В горле Селены образовался комок. Она провела пальцами по краю рисунка и заметила надпись внизу — его почерк, размашистый, элегантный: «Спасибо за твою честность. Твой Клаус». Не «от Клауса». Не «с уважением». «Твой». Он не злился.э. Он услышал всё, что она сказала, — каждое жестокое слово, — и ответил не обидой. Рисунком. Нежностью. Собой. Селена схватила ключи от машины с крючка у двери и распахнула её настежь. Ночной воздух ворвался в дом, прохладный и пахнущий жасмином. Дженна ошеломлённо посмотрела на неё: — Ты куда? Сейчас почти полночь! Селена обернулась на пороге. В её глазах горела решимость — та самая, которая всегда предшествовала либо великим победам, либо грандиозным катастрофам. — Сделать то, что правильно, — бросила она и захлопнула за собой дверь, оставляя Дженну стоять на кухне с понимающей улыбкой. Она бежала к машине, подобрав подол платья, и сердце колотилось не от страха — от предвкушения. Она знала, куда едет. Знала, к кому. И впервые за долгое время она не собиралась убегать.

***

Она примчалась к особняку Майклсонов, остановилась перед дверью и глубоко вздохнула. Отступать было поздно. Она позвонила. — Селена? — Элайджа открыл дверь и увидел юную Чародейку. — Всё в порядке? Ты в порядке? — Да, спасибо... Ник дома? — спросила она, и голос её дрожал от нетерпения. Он улыбнулся, кивнул и жестом пригласил её войти. — Он в своей комнате. Она не шла, она летела вверх по лестнице, сердце колотилось где-то в горле. Дважды постучала, сбивая костяшки пальцев. — Какого чёрта, Элай... — Клаус распахнул дверь и осёкся, увидев перед собой свою соулмейт. Его зрачки расширились, втягивая в себя янтарную радужку. — Селена? Что ты здесь делаешь? Вместо ответа она подалась вперёд и поцеловала его. Это не был нежный поцелуй — это был удар молнии, разряд электричества, который прошил их обоих от губ до кончиков пальцев. Он замер на долю секунды, а потом ответил с такой голодной, звериной силой, будто ждал этого тысячу лет. Его рука легла на её затылок, вторая обхватила талию, притягивая так близко, что между их телами не осталось и миллиметра. Он шагнул назад, увлекая её в комнату, и захлопнул дверь ударом ноги. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она прямо в его губы, и эти слова стали спусковым крючком. Он улыбнулся — широко, торжествующе, жадно — и снова захватил её рот. Этот поцелуй был уже не вопросом, а утверждением. Утверждением власти, желания, полного обладания. Его язык проник внутрь, сталкиваясь с её языком, обводил его, сплетался в древнем, как мир, танце. Он продолжал целовать её, и каждый шаг в сторону кровати отдавался у неё в животе горячей судорогой. Её пальцы вцепились в ткань его рубашки и рванули в стороны — пуговицы брызнули на пол, а её ладони тут же легли на обнажённую, горячую кожу его груди. Он был словно высечен из мрамора: твёрдые мышцы перекатывались под её прикосновениями, заставляя её тихо стонать ему в рот. Его ладони скользнули вверх по её бёдрам, задирая платье, забираясь под него. Когда его пальцы коснулись обнажённой кожи, её пронзило током. Она вцепилась пальцами в его затылок, путаясь в мягких кудрях, и слегка потянула, заставляя его зарычать. Клаус нащупал молнию на её спине и одним резким движением расстегнул её. Платье, тихо прошелестев, упало к её ногам алой волной. Он опустил её на кровать, накрывая своим телом, не прерывая поцелуя, который становился всё более ненасытным. И вдруг он замер, тяжело дыша. Воздух между ними раскалился добела. — Подожди, — прошептал он, и в его голосе слышалась не только страсть, но и благоговейный трепет. Её грудь вздымалась и опускалась от частого дыхания, соски тёрлись о его грудь, и каждое касание отдавалось внизу живота. — Ты уверена? — Я никогда в жизни не была так уверена, — сказала она с улыбкой, глядя ему прямо в глаза. Он усмехнулся, и от этой усмешки внутри неё всё перевернулось. Их губы столкнулись с силой, пославшей по её телу волну чистейшего наслаждения, смешанного с болью от того, как сильно она его хотела. Его губы оторвались от её рта и скользнули в уголок губ, потом вдоль челюсти, прикусывая кожу. Он спустился к горлу, посылая маленькие разряды ошеломляющего удовольствия по всему телу. Когда он прикусил то место, где шея переходит в плечо, она выгнулась под ним, застонав в голос. — Если мы сделаем это сейчас, я уже никогда не смогу тебя отпустить, — прошептал он, опаляя дыханием влажную от его поцелуев кожу. — Я и не хочу, чтобы ты отпускал, — она прикусила губу, и Клаус завороженно проследил за этим движением. — Я люблю тебя, — выдохнул он ей на ухо, втягивая мочку в рот и слегка прикусывая её зубами. Она тихо ахнула, и этот звук стал для него лучшей музыкой. Селена отдалась поцелуям — их языку, безмолвной речи, что проходила между ними без единого слова. Их обнажённые тела наконец прижались друг к другу полностью. Кожа к коже. Жар к жару. Твёрдость его возбуждения упиралась в её живот, обещая то, чего она так отчаянно жаждала. Он отстранился лишь на мгновение, чтобы посмотреть на неё. Его взгляд, потемневший от желания, медленно пропутешествовал по её телу, и под этим взглядом она чувствовала себя богиней. Он взял её левое бедро и закинул его себе на талию, притираясь ближе, заставляя её почувствовать всю степень его желания. Она мягко застонала и прикусила нижнюю губу, когда он жадно поцеловал её шею, потом опустился к ключице. Его рот прокладывал дорожку из поцелуев и лёгких укусов вниз по животу, дразня, обводя языком пупок, отчего её мышцы сводило судорогой предвкушения. Он спустился ниже, и когда его горячее дыхание коснулось самого чувствительного места между её ног, она застонала и крепко вцепилась пальцами в его волосы. Его язык скользнул в неё, собирая влагу, пробуя её на вкус, и она вскрикнула, закусывая кулак, чтобы не сорваться на безумные крики прямо сейчас. Когда напряжение стало почти невыносимым, он поднялся над ней и снова поцеловал в губы. Она почувствовала свой собственный вкус на его языке, и это было самым эротичным, что она когда-либо испытывала. Поцелуй стал жарче, он прикусил её нижнюю губу, и она застонала ему в рот. Он пристроился между её разведённых ног. Одной рукой он перехватил её запястья и прижал их по обе стороны от её головы, фиксируя её под собой, подчиняя. Второй рукой направил себя. Головка его члена скользнула по её влажным складкам, дразня, мучая, заставляя её извиваться в его железной хватке. — Смотри на меня, — приказал он низким, вибрирующим голосом. Их взгляды встретились. И он вошёл в неё. Резко, до самого конца. Она тихо ахнула от восхитительной наполненности, граничащей с болью, а он застонал от удовольствия, его глаза вспыхнули чистым золотом. На мгновение он замер, давая ей привыкнуть к его внушительным размерам, чувствуя, как её внутренние мышцы обхватывают его, словно мокрый бархат. Её тело принимало его, жадно вбирало в себя. — Ты моя, — прорычал он, отводя бёдра назад и снова толкаясь вперёд. На этот раз медленнее, но так глубоко, что у неё перехватило дыхание. Она громко застонала, выкрикивая его имя. Он устроился между её ног и начал двигаться — медленно, мощно, каждое его движение выбивало из неё воздух. Она крепче сжала его затылок, царапая кожу, и тогда он ускорил темп. Его толчки стали быстрее, жёстче. Звук их тел, сталкивающихся друг с другом, наполнил комнату. Он отпустил её запястья, и она тут же вонзила ногти ему в спину, оставляя длинные красные следы — свидетельства их любви и этой безумной, страстной ночи. Она чувствовала, как внизу живота закручивается тугая, раскалённая спираль. С каждым его глубоким толчком она приближалась к краю. Клаус почувствовал это. Он просунул руку между их телами и нажал большим пальцем на её клитор, делая круговые движения в такт своим ударам. — Кончи для меня, любовь моя, — прошептал он ей в губы, глядя прямо в душу. И она сорвалась. Её тело выгнулось дугой, глаза закатились, и она закричала — громко, не сдерживаясь, выкрикивая его имя снова и снова, словно молитву. Внутренние мышцы начали ритмично сжиматься вокруг его плоти, и это стало последней каплей. Клаус зарычал, и его собственный оргазм накрыл его с сокрушительной силой. Он вбился в неё ещё несколько раз, резко и глубоко, а потом замер, изливаясь горячей спермой в самое лоно, прижимаясь лбом к её лбу, заглушая свои стоны в её рту. Он кончал так долго, как никогда в жизни, пока последние капли не были выжаты до дна её сжимающимся бархатом. Тяжело дыша, он рухнул на неё, но тут же скатился набок, увлекая её за собой и укутывая в кольцо своих рук. Его горячее дыхание всё ещё обжигало её шею. Она чувствовала, как его семя вытекает из неё, смешиваясь с её влагой на простынях, но ей было всё равно. В этот момент не существовало ничего, кроме их сплетённых тел и бьющихся в унисон сердец.