Солнце и Луна

Сознание возвращалось медленно — мучительно, рывками, будто кто-то намеренно удерживал его в густой, вязкой темноте, не позволяя окончательно очнуться и заставляя барахтаться где-то на грани между забытьём и реальностью. Первым, что почувствовал Клаус, была оглушительная, раскалённая боль, тяжёлым гулом отдававшаяся в висках, словно его голову медленно сжимали невидимые тиски, и каждый удар сердца отзывался в черепе новой вспышкой агонии. Следом пришёл резкий вдох — судорожный, жадный, почти болезненный, как у утопающего, которому наконец удалось пробить поверхность воды. Он резко распахнул глаза и несколько долгих секунд просто смотрел перед собой, пытаясь собрать рассыпающуюся картинку мира воедино, пока его взгляд хаотично скользил по разгромленной гостиной особняка Локвудов. Перевёрнутая мебель. Осколки стекла, хрустящие под ногами. Следы крови на полу — уже запёкшиеся, тёмные, пугающие. Неподвижные тела тех, кто ещё не пришёл в сознание. На короткое, почти блаженное мгновение в его голове образовалась звенящая, абсолютная пустота. А затем память обрушилась на него с такой сокрушительной силой, будто кто-то одним безжалостным ударом проломил плотину, удерживавшую весь пережитый ужас. Барьер. Невозможность сделать даже шаг, хотя он разбивал кулаки в кровь об эту проклятую магическую стену. Крик Селены — пронзительный, полный боли. Подснежник, вонзившийся ей в шею, и то, как её тело обмякло. Цепи на её запястьях, раздирающие кожу. Аластер, поднимающий её на руки, словно трофей. Её медленно закрывающиеся глаза, в которых ещё теплился страх. И собственное бессилие — бессилие, которого он не испытывал уже больше тысячи лет. Клаус резко вскочил на ноги так стремительно, что стоявший рядом столик с грохотом перевернулся, ударившись об пол и разлетевшись на куски. Он даже не заметил этого. Его взгляд метался по комнате с безумной, отчаянной надеждой найти её, зацепиться хоть за что-нибудь, что убедило бы его в том, что всё произошедшее было чудовищным кошмаром, что сейчас она поднимется с пола, раздражённо закатит глаза, отряхнётся и скажет, что с ней всё в порядке. Но её нигде не было. Вообще. — Селена! — его голос, сорванный и хриплый, эхом прокатился по всему особняку, ударился о стены и вернулся обратно, никого не найдя. Ответом стала лишь мёртвая, глухая тишина. — СЕЛЕНА! Этот крик был уже не просто громче. Он был отчаянным — настолько отчаянным, что заставил остальных начать приходить в себя, вырывая их из бессознательного состояния. Тео резко открыл глаза и тут же болезненно схватился за голову, застонав. Джереми застонал, пытаясь подняться с пола, опираясь на дрожащие руки. Бонни тяжело вдохнула, морщась от боли, пронзившей виски. Дилан медленно сел, прижимая ладонь ко лбу и пытаясь вернуть себе способность соображать. Но Клаус уже никого не замечал. Он почти бегом обходил гостиную, распахивал двери одну за другой, заглядывал в каждый угол, будто она могла каким-то чудом оказаться там — за диваном, в коридоре, на лестнице. Он проверял каждую комнату, каждую нишу, каждое пространство, куда мог поместиться человек, пока наконец резко не остановился посреди гостиной. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание было рваным и громким. Он медленно повернулся к остальным, и те, кто успел прийти в себя, замерли под его взглядом. В его глазах не осталось ничего, кроме настоящего, обнажённого, первобытного ужаса. — Они забрали её... Эти слова прозвучали настолько тихо, что сначала никто даже не понял, сказал ли он их вслух или они просто померещились. Затем Клаус резко запустил обе руки в волосы, с такой силой сжав их у корней, словно хотел физической болью заглушить ту, что разрывала его изнутри. — Они забрали её! — сорвался он уже во весь голос, и стёкла в окнах задрожали. — Её здесь нет! Она исчезла! В комнате повисла тяжёлая, свинцовая тишина. Никто не решался произнести ни слова. Все прекрасно понимали, что это значит. Они проиграли. И проиграли ещё до того, как успели осознать, что битва началась. Первым заставил себя думать Тео. Он резко поднялся на ноги, заставляя себя отбросить эмоции в сторону, потому что паника сейчас была непозволительной роскошью. — Поисковое заклинание, — быстро, чеканно произнёс он, поворачиваясь к Бонни. — Бонни, ты сможешь? Ведьма тяжело поднялась, всё ещё держась рукой за висок, и на её лице читалась та же потерянность, что и у всех остальных. — Я... не знаю, — честно призналась она после нескольких секунд мучительного молчания. — Но могу попробовать. Она тяжело сглотнула, облизнув пересохшие губы. — Только... они намного умнее, чем кажутся. Они наверняка понимали, что мы сразу начнём её искать, и, скорее всего, заранее подготовились к этому. Могут быть контрзаклятия, блоки, ловушки... Слова Бонни ещё сильнее разожгли ярость Клауса. Он в одно мгновение оказался рядом с ней — так быстро, что никто не успел даже заметить движения. — Мне плевать, к чему они подготовились! — рявкнул он так громко, что окна задрожали, а сама Бонни вздрогнула всем телом. — Мне абсолютно всё равно! Читай это чёртово заклинание! Никто даже не попытался его остановить. Все понимали: сейчас перед ними стоял уже не Первородный гибрид. Перед ними стоял мужчина, у которого только что забрали единственного человека, ради которого он был готов уничтожить весь мир, и которому теперь было нечего терять. Бонни глубоко вдохнула, стараясь не обращать внимания на его ярость, на его перекошенное лицо, на его дрожащие от гнева руки. — Мне нужна вещь, которая принадлежала Селене, — сказала она, стараясь сохранять голос ровным. — Что-то, что долго находилось рядом с ней. Что-то личное. Все переглянулись. Тишина снова затянулась. Никто ничего не мог вспомнить — в этом доме, где они собирались так часто, вещей Селены почти не было. — Я быстро съезжу к ней домой, — первым нарушил молчание Джереми, уже делая шаг к выходу. — Наверняка найду что-нибудь. Её одежду, книгу, украшение... — Нет. Голос Клауса прозвучал неожиданно спокойно. Так спокойно, что это испугало присутствующих даже сильнее, чем его крик. Он медленно засунул руку во внутренний карман пиджака, на несколько секунд замер, а затем осторожно разжал пальцы. На его ладони лежал тонкий серебряный браслет. Совсем простой, без драгоценных камней, без вычурной гравировки, без особой ценности для кого-либо другого. Но для него эта вещь значила неизмеримо больше всего золота, которое он успел собрать за тысячу лет своей жизни. Его большой палец медленно, почти нежно скользнул по холодному металлу. Перед глазами Клауса вспыхнул тот день. Их первая по-настоящему серьёзная ссора. Слова, брошенные друг другу в порыве злости — острые, как лезвия. Её взгляд, полный боли и разочарования. И тот самый браслет, который когда-то он сам подарил ей. Тогда, ослеплённая обидой, Селена сорвала его с запястья и с силой бросила на стол. Она ушла, даже не оглянувшись, а он так и остался стоять на месте, молча глядя на маленькое серебряное украшение, которое ещё несколько минут назад находилось на её руке. Он медленно взял его, сам не понимая зачем. Может быть, потому что не смог заставить себя оставить его там. А может быть, потому что даже в тот момент, когда между ними всё рушилось, какая-то часть его отчаянно не хотела отпускать хоть что-нибудь, что принадлежало ей. С тех пор браслет всегда был рядом с ним. Он носил его с собой каждый день, куда бы ни отправлялся, ни разу не оставив его дома, словно это украшение незримо связывало его с Селеной даже тогда, когда между ними были расстояние, ссоры или молчание. За долгие месяцы этот небольшой серебряный браслет перестал быть просто украшением. Он стал напоминанием о ней, о чувствах, от которых Клаус не собирался отказываться. Именно поэтому сейчас, протягивая его Бонни, он отдавал ей не просто вещь. Он отдавал единственную ниточку, которая, как он отчаянно надеялся, всё ещё могла привести их к Селене. — Найди её. Бонни осторожно взяла браслет обеими руками — так бережно, словно он был сделан из живого света, — и, встретившись с его взглядом, молча кивнула, понимая, что сейчас от неё зависит слишком многое. — Я позвоню Деймону и Елене, — быстро сказал Джереми, уже доставая телефон и набирая номер. Тео нервно расхаживал по комнате, пытаясь просчитать хоть какой-нибудь вариант, хоть какую-то зацепку. — Где они вообще могут быть? — наконец произнёс он, резко останавливаясь. — Мы были без сознания почти три часа. За это время они могли оказаться где угодно... хоть в другом штате. — Не думаю, — неожиданно заговорил Дилан. Все сразу повернулись к нему. Он выглядел мрачнее обычного — его лицо осунулось, а в глазах застыло выражение, которое появляется только у людей, заново переживающих давний, но так и не забытый кошмар. — Они не настолько глупы, — тихо продолжил он. — Если бы я был на их месте, я бы никуда не уезжал. Наоборот... я бы остался здесь. Совсем рядом. Он медленно обвёл взглядом комнату, и под его взглядом всем стало не по себе. — Они хотят, чтобы мы решили, будто они скрылись далеко отсюда. Чтобы мы тратили драгоценное время, прочёсывая соседние города, пока они спокойно заканчивают то, ради чего пришли. Он тяжело сглотнул. — Именно так они поступили восемнадцать лет назад. После этих слов в комнате стало ещё тише — тишина стала почти осязаемой, густой, удушающей. — Мы с Хейли прочешем окрестности, — первым нарушил молчание Тайлер. — Заодно свяжемся с Деймоном и Еленой. Если разделимся, сможем проверить больше мест за меньшее время. Хейли молча кивнула, и в её глазах читалась та же мрачная решимость. — Клаус, я останусь здесь вместе с тобой, — сказал Тео, глядя на гибрида. — Бонни понадобится время, и кто-то должен быть рядом. — Я тоже пойду, — добавил Стефан, уже направляясь к двери. — Позову Кэролайн, и мы начнём искать с другой стороны города. Если кто-нибудь что-нибудь найдёт, сразу звоним остальным. Никто не стал спорить. В течение нескольких секунд дом почти опустел — остались лишь Клаус, Тео, Дилан, Джереми и Бонни. Ведьма уже стояла в центре комнаты, крепко сжимая в ладонях серебряный браслет Селены и тихо, сосредоточенно читая древнее поисковое заклинание, снова и снова повторяя одни и те же слова, сплетая из них невидимую сеть, которая должна была зацепиться за след Чародейки. Каждая секунда тянулась мучительно долго. Для остальных прошло всего несколько минут. Для Клауса — целая вечность. Он не мог стоять на месте, не мог думать, не мог дышать. Он ходил из одного конца комнаты в другой, снова возвращался назад, сжимая кулаки так сильно, что ногти до крови впивались в ладони, и капающая на пол кровь оставалась незамеченной. Каждый раз, когда Бонни хоть ненадолго замолкала, его сердце будто переставало биться, а мир вокруг замирал. Наконец он не выдержал. — Ты нашла её? — резко спросил он, и голос его был похож на удар хлыста. Бонни не ответила. Она продолжала читать заклинание, даже не открывая глаз, погружённая в транс поиска. — Она пытается, — тихо, почти шёпотом произнёс Джереми, стараясь не спровоцировать новую вспышку. Клаус медленно повернул голову в его сторону. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы младший Гилберт тут же замолчал и отступил на шаг. В этих сине-зелёных глазах больше не осталось ничего человеческого — только ярость, чёрная и бездонная, и страх потерять единственного человека, без которого весь мир вдруг перестал иметь для него хоть какое-то значение.

***

Сознание возвращалось к Селене рывками — сначала сквозь плотную, вязкую пелену забытья пробился едкий запах гари, затем веки, непослушные и тяжелые, словно налитые свинцом, дрогнули, и она, часто моргнув, чтобы разогнать мутную пелену перед глазами, наконец открыла их. Она пришла в себя посреди незнакомого леса, и первое, что обожгло ей нервы, — это кольцо ревущего, пляшущего пламени, которое вздымалось со всех сторон, отрезая её от внешнего мира стеной беспощадного жара и оранжевого света. В голове всё ещё гулко стучала кровь, перед глазами плыли темные круги, а слабость была такой сокрушительной, что каждое движение требовало невероятного усилия воли, но она всё же заставила себя приподнять голову — и тут же ее внутренности скрутило ледяным узлом узнавания: она лежала в самом центре идеально вычерченной на черной, выжженной земле пентаграммы, чьи линии тускло мерцали зловещим, умирающим светом. — Нет! — это слово вырвалось из ее горла не криком даже, а хриплым, животным протестом, когда она инстинктивно рванулась всем телом, пытаясь вскочить на ноги, чтобы бежать прочь из этого гибельного круга, но сталь безжалостно впилась в запястья, останавливая её рывок короткой, мучительной болью: ее руки, раскинутые в стороны, словно у жертвы на алтаре, были намертво прикованы тяжелыми, грубо скованными цепями, прочно и глубоко вбитыми в мёрзлую землю. В тот же миг ледяной воздух, густой от ночной сырости и дыхания близкой смерти, хищно коснулся ее обнаженного плеча, заставив её содрогнуться всем телом в приступе такого лютого, пронизывающего до костей холода, какого она, казалось, не испытывала никогда в своей жизни, и от этой мучительной, мертвящей стужи, пробирающей до самого нутра, её начал колотить животный, неконтролируемый ужас. Губы ее, единственное яркое пятно на стремительно бледнеющем лице, были алыми, точно свежая, только что пролитая кровь, и она почти физически ощутила, как тёплая, липкая струйка медленно, щекотно стекает по внутренней стороне запястья из-под рвущего кожу железа, сбегая тонкой дорожкой по предплечью и срываясь вниз. Подняв полный муки и нарастающей паники взгляд, она проследила за движением этой алой капли и увидела, как её собственная кровь, густая и почти черная в неверном свете огня, жадно впитывается в сухую, потрескавшуюся землю под ней, оставляя на поверхности лишь влажное, быстро темнеющее пятно. — Нет! Нет! Нет! Что я сделала? — выкрикнула она, и голос её сорвался в отчаянный, сдавленный шёпот, когда она в бессилии уронила голову обратно на жёсткую, холодную землю, затылком ощутив каждый мелкий камешек и сухой корешок; она снова рванулась из пут, выгибая спину дугой, до скрежета стискивая зубы от напряжения, но цепи держали крепко, безжалостно, лишь заставляя сталь глубже вгрызаться в израненную плоть. Именно в этот момент женщина — Сильвия — с грацией хищницы, вышедшей на финальную охоту, плавно и бесшумно ступила внутрь чёрного круга, начерченного на земле, и при виде неё дыхание Селены с шипением, полным жгучей, бессильной ярости, вырвалось сквозь стиснутые зубы. — Глупая, маленькая девочка, — выплюнула Сильвия, и слова её упали в тишину, точно сгустки концентрированного яда, а на её красивом, словно выточенном из мрамора лице расцвела жестокая, торжествующая улыбка. — Ты и вправду полагала, что сможешь убежать? Что у тебя хватит хитрости скрыться от нас? Или, быть может, ты тешила себя жалкой иллюзией, что способна нас победить? — спросила она, и в каждом слоге звенело такое издевательское, снисходительное недоверие, что оно хлестало похлеще пощёчины. — Яблочко от яблони, — добавила она с уничтожающей усмешкой. Селена лежала, распятая и беспомощная, и была настолько бледна, что её кожа приобрела почти синеватый, неживой оттенок — возможно, виной тому был лютый, пробирающий до костного мозга холод, а возможно, безжалостная, неумолимая потеря крови, что медленно, по капле вытягивала из неё жизнь. — Почему вы это делаете со мной? — с трудом ворочая непослушным, пересохшим языком, слабо, но с проблеском непокорённого духа спросила Селена, и дыхание её было тяжелым, прерывистым, каждый вдох давался с боем. В ответ на это Сильвия лишь презрительно фыркнула, и в этом коротком звуке было больше высокомерия, чем в самой длинной тираде. — Я полагала, что к этому моменту ты уже должна знать историю своей семьи, — саркастично, почти лениво усмехнулась она, и эта усмешка заставила Чародейку метнуть на свою мучительницу испепеляющий, полный лютой ненависти взгляд, в котором полыхнул прежний огонь. — Ах, так это твой излюбленный сценарий? — голос Селены, хотя тело её и слабело, зазвучал с намеренной, отточенной ровностью, осторожный, как шаг над пропастью, но полный сокрушительного спокойствия, которое пугало сильнее крика. — Что ты и твой жалкий братец-близнец пытаетесь украсть мою силу? Чтобы жить вечно и уничтожить мир, или какое там ещё убогое, предсказуемое желание движет вами? — произнесла она, и в её душе всё кричало от боли и ярости, но она удержала этот крик за зубами, не доставив им удовольствия видеть её сломленной. — Ты не можешь с нами бороться, девчонка! — внезапно взорвалась Сильвия, и её напускное спокойствие дало трещину, обнажив клокочущую под ним злобу. — Просто прими свою судьбу, закрой рот и заткнись! От холода, что пробирал до самых костей, Селена замёрзла так сильно, что почти онемела не только физически, но и душевно, ощущая, как леденеют конечности и тяжелеют мысли. И в этом стылом, отчаянном забытьи, сквозь пелену застилающей глаза боли, она вдруг вспомнила клятву. Вспомнила обещание «Всегда и навечно», которое они дали друг другу, обменявшись взглядами в полумраке. Вспомнила священное обещание, данное брату — вернуться к нему несмотря ни на что. Вспомнила свою семью, их лица, их тепло... своих друзей. Она судорожно осознала, что не знает, что ей делать — её силы были блокированы, словно их отрезало от неё невидимой стеной, по крайней мере пока, и она медленно, неотвратимо умирала на этой холодной земле. Она заставила себя подумать о том, что сказал бы ей сейчас Клаус, но, если честно, гадать не было нужды — она и так знала этот ответ сердцем. Он велел бы ей сражаться зубами и когтями, он велел бы ей никогда, ни при каких обстоятельствах не сдаваться. Он велел бы ей выжить и вернуться к нему любой ценой. — Аластер! — резкий, властный оклик Сильвии прорезал воздух, и от звука этого имени сердце Селены пропустило удар. — Её силы всё ещё не восстановились. Что мне с ней делать? — в ее тоне слышалось нетерпение хирурга, ждущего подходящего момента для операции. Сердце Селены мучительно сжалось в груди, сбиваясь с ритма, и в голове молнией пронеслась холодная, липкая мысль: она понятия не имела, убьют ли её прямо сейчас, заставят истечь кровью до дна, или всё же решат подождать, пока её магия вернётся. Цепляясь за угасающее сознание, она отчаянно надеялась на второе — по крайней мере, с вернувшейся силой она смогла бы дать им бой, попытаться разорвать их на куски, даже ценой собственной жизни. — Как ты прекрасно знаешь, дорогая моя сестра, нам придется проявить терпение и подождать, — голос, произнёсший это, был обволакивающим и вкрадчивым, и его обладатель, Аластер, бесшумно выступил из теней, приблизившись к ним. Её затуманенный взгляд мгновенно метнулся к Мужчине, вставшему перед ней плечом к плечу со своей сестрой, и, хотя черты его лица были ей совершенно незнакомы, этот глубокий, проникающий в самую душу голос она узнала безошибочно. — Ты, — выдохнула Селена, и это слово прозвучало как самое страшное проклятие, наполненное шипящей ненавистью. — Это вы были той женщиной и тем мужчиной, что проникали в мои сны, отравляли их. — Дорогая сестра, не хочешь ли ты проявить любезность и объяснить нашей гостье, что к чему? — с издевательской любезностью спросил Аластер, с интересом естествоиспытателя разглядывая распятую Чародейку; он откровенно злорадствовал, наслаждаясь её уязвимостью, в то время как его сестра просто наблюдала за ней бездонными, холодными глазами, похожими на идеально отполированные плоские обсидиановые диски. — Думаю, ей будет полезнее догадаться обо всём самой, — залилась колючим, переливчатым смехом Сильвия, и этот смех эхом прокатился между деревьями. — Она так же умна, как и её драгоценная мать. Я абсолютно уверена, что рано или поздно она догадается. — И я почти на сто процентов уверена, что тебе до скрежета зубовного больно это признавать вслух, — произнесла Селена с тяжелым, неподъемным сарказмом, и каждое её слово сочилось ядом. — В этом и заключается истинная, восхитительная ирония всей ситуации. Она криво, дерзко, насмешливо улыбнулась им обоим окровавленными губами, и Сильвия с Аластером невольно переглянулись, впервые по-настоящему осознавая, что эта девчонка не похожа на других Чародеек, которых они ломали, как сухие ветки, до неё. В её глазах не было страха — там пылала бесстрашная, чистая, абсолютная ненависть. Аластер удивлённо, медленно поднял брови вверх, и на его лице отразилось неприкрытое, искреннее изумление: за долгие века ему ещё не встречалась такая Чародейка, как эта, которая, умирая, осмеливалась скалиться в лицо своим палачам. И, вопреки всякой логике, ему почему-то начинала нравиться её безрассудная, невероятная храбрость. — Я искренне удивляюсь тому, как твой острый язык не довел тебя до могилы раньше, — задумчиво заметил Аластер, и это заставило её презрительно фыркнуть, несмотря на боль. — Ты другая. Не такая, как все. — Освободи меня от этих проклятых цепей, и, возможно, так уж и быть, я скажу тебе кое-что интересное, — произнесла она, и её голос был слаб, но полон соблазнительного, ядовитого меда, и он невольно хмыкнул, наклоняясь ближе, почти вплотную к ней. — И с какой стати мне вообще делать это? — прошептал он ей прямо на ухо, так близко, что она ощутила щекой тепло его дыхания, скользнувшее по шее вниз, вызывая непроизвольную волну отвращения. Превозмогая мучительную, выкручивающую суставы боль, Селена медленно, с нечеловеческим усилием повернула голову в другую сторону и издала сухой, горький смешок, от которого он озадаченно нахмурился, не понимая причины её веселья на краю гибели. — Потому что я всё ещё нужна тебе живой, — произнесла она почти интимным, соблазнительным шёпотом, глядя ему прямо в глаза. — И если ты не освободишь меня прямо сейчас, я просто истеку кровью и умру, а вместе со мной умрут и все ваши драгоценные планы. — Освободи её, Аластер, — внезапно скомандовала Сильвия брату ледяным тоном, не терпящим возражений, заставив его резко поднять голову и посмотреть на неё с немым протестом. — Она абсолютно права. Посмотри на неё — она уже истекает кровью, и процесс зашёл слишком далеко. — Она же сбежит в ту же секунду, как только окажется на свободе, — с сомнением возразил он, но его сестра лишь властно покачала головой, и в этом жесте читалась вековая уверенность в своей правоте. — Она сейчас слишком слаба даже для того, чтобы просто подняться на ноги, не говоря уже о побеге. А ты останешься здесь и будешь сторожить каждое её движение, пока я буду работать над подготовкой заклинаний, — отчеканила она, и Аластер, всё ещё колеблясь, наконец нерешительно кивнул, опускаясь на корточки и начиная развязывать жесткие, пропитанные кровью путы на её запястьях; когда цепи наконец упали на землю с глухим лязгом, из груди Селены вырвался долгий, судорожный вздох облегчения. — Спасибо, — она подняла на него глаза и улыбнулась — устало, но так открыто и обезоруживающе, что он, помедлив долю секунды, едва не улыбнулся ей в ответ. — Она соблазнительница, это же очевидно — просто взгляни на её откровенное декольте, — сухо и раздраженно предупредила Сильвия, даже не оборачиваясь. — Не позволяй ей пробраться к тебе в голову и добраться до тебя. В таких, как она, это врожденное, и это опасно. Селена в ответ лишь медленно, демонстративно закатила глаза к небесам, на мгновение прикрыв веки. — Вы серьёзно сейчас пытаетесь пристыдить меня моим же телом? — недоверчиво, почти оскорблённо спросила она, покосившись на собственное декольте. — Спешу вас разочаровать, но я не просто горжусь собой и тем, как выгляжу, — я в абсолютном восторге. — Честное слово, эта девчонка невыносима, — тяжело вздохнул Аластер, потирая переносицу, но в его голосе помимо досады сквозило то самое, опасное для них обоих, невольное восхищение.

***

Тем временем в особняке Локвудов воздух был раскалён до предела, густым и спёртым, пропитанным той особой, липкой разновидностью страха, которая возникает лишь тогда, когда часы неумолимо отсчитывают последние минуты, а надежда начинает крошиться в пальцах, словно высохшая глина. Клаус стоял у окна, но ничего не видел за стеклом — всё его существо, каждая клетка его гибридной сути, было обращено внутрь этой проклятой комнаты, к ведьме, которая сейчас являлась единственной нитью, связывающей его с Селеной. Он ждал, и это ожидание было для него страшнее любой пытки, потому что бездействие, когда где-то там, в неизвестности, истекала кровью и мучилась она, разъедало его изнутри быстрее самого сильного яда. Бонни стояла в центре гостиной, вытянув руки и закрыв глаза, погружённая в транс поиска, который требовал от неё всей её ведьмовской концентрации, и вдруг она резко ахнула — этот звук был похож на удар хлыста, — а в следующую секунду из её носа побежала тонкая, но стремительная струйка тёмной крови, закапав на дорогой паркет тёмными, зловещими кляксами. Любой другой на месте Клауса, возможно, бросился бы к ней, чтобы поддержать или хотя бы спросить, что случилось, но гибрид лишь хищно развернулся на звук, и в его глазах не промелькнуло ни капли сочувствия — только обжигающее, граничащее с безумием нетерпение. — Где она? — спросил он, и голос его прозвучал низко, опасно, как рычание зверя, готового сорваться с привязи в любую секунду. Тео, стоявший в углу с побелевшим от напряжения лицом, инстинктивно встал, расправив плечи, словно пытаясь заслонить собой ведьму от того урагана, который, он знал, сейчас разразится. — Они борются со мной, — произнесла Бонни, и голос её дрожал от усилий, слетая с губ сбивчивым, прерывистым шёпотом. — Там какая-то тёмная магия, она отталкивает меня, они знают, что я ищу... Она не успела договорить. Клаус в ярости, слепой и сокрушительной, схватил тяжёлый дубовый стол, стоявший рядом, и с нечеловеческой, пугающей лёгкостью швырнул его об стену — дерево взорвалось щепками, разлетевшимися по всей комнате, а на стене осталась глубокая, уродливая вмятина, свидетельство той мощи, которую он едва сдерживал. — Мне плевать, борются они с тобой или нет! — заорал он, и в этом крике выплеснулось всё то, что закипало у него внутри с того самого момента, как Селена исчезла — страх, который он никогда бы не признал, ярость на самого себя за то, что не уберёг, и дикая, первобытная жажда разорвать каждого, кто посмел к ней прикоснуться. — НАЙДИ ЕЁ! — Я не могу, ясно! — крикнула она в ответ. Этого Клаус вынести уже не смог. Он сорвался с места быстрее, чем кто-либо успел моргнуть, и в следующую секунду Бонни уже была прижата спиной к холодной стене, а его рука сдавила её горло — не перекрывая воздух полностью, но достаточно, чтобы она закашлялась, судорожно хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. — Отпусти её! — потребовал Джереми, бросаясь вперёд, но голос его утонул в звенящей тишине. — Если мы хотим найти Лини, она наш единственный шанс, чёрт тебя возьми! Последние слова — «единственный шанс» — пробили пелену его ярости отрезвляющим ударом. Клаус разжал пальцы, и Бонни рухнула на пол, хватая воздух и заходясь в кашле, её горло горело, но она понимала — он мог бы убить её в то же мгновение, если бы захотел, и то, что он остановился, говорило о том, насколько отчаянно он сам цеплялся за неё как за последнюю надежду. Джереми и Тео немедленно оказались рядом с ней, помогая подняться на ноги и бросая на гибрида яростные, полные негодования взгляды, но Клаус уже не смотрел на них — он отошёл на пару шагов, тяжело дыша и сжимая кулаки, пытаясь собрать себя воедино. — Я не могу найти её, — заговорила Бонни, всё ещё судорожно потирая покрасневшую шею и тяжело, с присвистом дыша, — потому что сама Селена позаботилась о том, чтобы её нельзя было отследить. Она поставила мощнейший блок, понимаете? Абсолютную магическую изоляцию. И сделала она это в ту ночь, когда твоя мать пыталась убить её... во второй раз. Каждое её слово падало в комнату, точно свинец. Клаус замер, и на одно короткое, мучительное мгновение его лицо утратило всю свою жестокость, оставшись просто усталым и бесконечно измученным. — О, Селена... — пробормотал он так тихо, что едва можно было расслышать, и на секунду закрыл глаза, прикрывая веками ту боль, которую никто здесь не должен был увидеть, — что же ты, чёрт тебя возьми, наделала? — Шериф Форбс ищет всё, что могло бы нам помочь, — сообщил Дилан, прерывая тяжёлую паузу, и все присутствующие, кроме Клауса, обернулись к нему. — Она отслеживает телефонные звонки, проверяет камеры, поднимает записи со всех постов в округе. Присутствующие кивнули, но в глубине души каждый понимал, что на одних камерах и звонках далеко не уехать — им нужно чудо, и оно должно случиться прямо сейчас. — Есть другой способ, — вдруг произнесла Бонни, и её слабый, охрипший голос прозвучал громче любого крика. Все, как один, повернулись к ней с надеждой — той самой, хрупкой и почти мучительной надеждой, которую они боялись спугнуть неосторожным словом или движением. — Какой? — спросил Джереми, и в его голосе дрожала мольба. — Мне нужна помощь Тео, — ответила она и перевела взгляд на брата Селены, который немедленно выпрямился, готовый на всё. — Просто скажи мне, — произнёс он, и в его голосе зазвучала та самая, отчаянная, трепещущая надежда, которая была страшнее любого отчаяния. — Я сделаю всё, что угодно, Бонни. Что бы ты ни попросила — я это сделаю. — Будет очень больно, Тео, очень больно, — предупредила она, глядя ему прямо в глаза с предельной, безжалостной честностью. — Но очень вероятно, что сработает. Понимаешь? Твоя связь с ней, ваша кровь — это ключ. Но если ты зайдёшь слишком глубоко в этот транс, если потеряешь себя в её сознании... будут последствия, понимаешь? Ты можешь не вернуться обратно тем же, кем был. — Не зайду, — отрезал он с той упрямой, бесстрашной уверенностью, которая так роднила его с сестрой. — Просто скажи, что мне нужно делать, Бонни. Пожалуйста. У нас заканчивается время, я чувствую это, чувствую каждой клеткой, — произнёс он, и голос его сорвался на последнем слове. Бонни кивнула, принимая его решение, и велела Джереми принести нож — тот немедленно повиновался, исчезнув на кухню и вернувшись через считанные секунды с острым серебряным лезвием, которое зловеще блеснуло в тусклом свете гостиной. — Тео, ты уверен? — спросила она снова, давая ему последний шанс отступить, хотя по его глазам уже знала ответ. — Если это поможет найти мою сестру, тогда да, — твёрдо, без тени колебания сказал он ей. — Я уверен. Она кивнула и велела ему лечь на пол, прямо на холодный паркет посреди разрушенной гостиной. Тео опустился на спину, чувствуя, как холод дерева проникает сквозь одежду, и уставился в потолок, стараясь выровнять дыхание. — Дай мне руку, — приказала она, и он подчинился, протянув ей раскрытую ладонь. Бонни не колебалась ни секунды — лезвие ножа полоснуло по его ладони быстро и глубоко, и густая, тёмная кровь немедленно потекла по руке, сбегая вниз к запястью тёплыми, извилистыми дорожками. Она немедленно схватила его окровавленную руку своей, сцепив их пальцы в единый замок, и начала читать заклинание — слова древнего языка полились из её уст размеренно и властно, заполняя комнату гудящей, потусторонней энергией. Тео почувствовал, как невидимая сила мягко, но настойчиво тянет его куда-то вглубь, прочь из этой комнаты, прочь из собственного тела, и он закрыл глаза, крепко сжав её руку в ответ, концентрируясь только на одном — на образе сестры, на её смехе, на её глазах, на тонкой серебряной нити, которая связывала их от рождения и которую он сейчас должен был проследить до самого её конца.

***

— Phasmatos Tribum Nas Ex Veras, Sequita Saguines, Ementas Asten Mihan Ega Petous. Заклинание тяжёлым, пульсирующим ритмом ввинчивалось в самую суть реальности, и Тео застонал — сначала глухо, сквозь стиснутые зубы, а затем громче, потому что боль, о которой предупреждала Бонни, оказалась вовсе не метафорой. Она была настоящей, раскалённой добела, и когда у него из носа хлынула кровь, заливая губы и подбородок горячей, солёной волной, он не остановился — наоборот, его хватка на руке Бонни стала только крепче, до побелевших костяшек. Он концентрировался, продираясь сквозь ментальные шипы и щиты, расставленные теми, кто держал сейчас его сестру, и каждое мгновение этого пути отдавалось в висках молотом. Бонни тоже не останавливалась — она продолжала читать, голос её креп, вплетаясь в саму ткань магии, и их общая кровь, смешавшаяся на сцепленных ладонях, начала слабо светиться, отзываясь на древние слова тусклым, пульсирующим алым сиянием.

***

Селена сидела, подтянув колени к груди, в самом центре проклятой пентаграммы, и её глаза, широко распахнутые и блестящие от страха, который она отчаянно пыталась запрятать поглубже, метались между двумя фигурами, возвышавшимися над ней. Близнецы стояли по краям круга, словно два изваяния, и она чувствовала их взгляды кожей — холодные, оценивающие, голодные. Ей нужна была её магия, и нужна она была немедленно, как воздух нужен утопающему, потому что без неё она была просто девушкой с острым языком и никаких козырей в рукаве. И, определённо, ей нужен был план — чёткий, дерзкий и молниеносный, потому что времени на раздумья эти двое ей не оставят. На какую-то долю секунды, поддавшись панике, сдавившей горло ледяной рукой, она подумала о том, чтобы закричать — просто закричать во всю мощь своих лёгких, вложив в этот крик всю ярость и ужас. Но она тут же отбросила эту мысль, потому что прекрасно понимала: близнецы окажутся быстрее. Они вонзили бы ей кинжал в сердце прежде, чем первый звук сорвался бы с её губ, или свернули бы шею одним неуловимым движением, и она даже не успела бы почувствовать приближения смерти. — Лини. Её имя прозвучало в голове так ясно, так отчётливо, что она вздрогнула всем телом и резко, до хруста в шейных позвонках, обернулась, ожидая увидеть его за своей спиной. Но там никого не было — только колышущаяся стена огня и чёрные, безмолвные деревья за ней. И тогда до неё дошло. Это был голос Тео, проникший в её сознание напрямую сквозь ту самую незримую связь, которую они делили с рождения. Они отследили её. Нашли способ пробиться через её блоки, и она поняла как — с помощью его крови, крови Грей и Лабонэйр, которая текла в их жилах и была сильнее любых заклинаний. И в тот самый миг, когда Аластер, повинуясь какому-то безмолвному приказу сестры или собственной неосторожности, вышел за пределы чёрного круга, оставив Сильвию внутри одну, инстинкты Селены сработали быстрее разума. Она вскочила на ноги одним слитным, пружинистым движением, в котором не осталось и следа от её недавней слабости, и в следующую секунду её рука уже мёртвой хваткой сомкнулась на запястье Сильвии, разворачивая её и притягивая спиной к своей груди. Свободная рука метнулась к бедру, туда, где в маленьких, незаметных постороннему глазу ножнах она всегда носила при себе нож — тонкий, острый, который ни разу её не подводил. Она выхватила его в долю секунды и приставила лезвие к горлу ведьмы, прижимая сталь вплотную к бледной, беззащитной коже над пульсирующей сонной артерией. — Я не колеблясь убью её, — произнесла Селена, и голос её был спокоен и страшен, полный той абсолютной, леденящей уверенности, которая не оставляет пространства для торга. Ведьма в её руках тяжело, судорожно сглотнула, и Селена почувствовала, как острый кадык дёрнулся под лезвием, едва не проткнув кожу. Она ждала, что Аластер дрогнет, что в его глазах мелькнёт хотя бы тень беспокойства за сестру, но вместо этого он лишь склонил голову набок, разглядывая их двоих с выражением холодного, почти научного любопытства. — Давай, убей её, — произнёс он ровным, безэмоциональным тоном, от которого кровь стыла в жилах, и обе девушки — и пленница, и та, что держала нож, — удивлённо уставились на него, на мгновение забыв о своей смертельной борьбе. — Я сказал — убей её. Чего же ты ждёшь? — Не искушай меня! — выкрикнула Селена, и голос её сорвался на крик, полный ярости и растерянности. Аластер в ответ лишь горько, криво усмехнулся, и в этой усмешке было столько же холода, сколько и в его глазах. — Вот только в ту же секунду, как ты проведёшь лезвием по её горлу, я убью твоего младшего брата, — сказал он, и слова эти обрушились на неё, словно удар под дых. Селена ахнула, и рука её, держащая нож, дрогнула. Этого не могло быть. Тео был в безопасности, он был дома, под защитой... Но Аластер смотрел на неё без тени сомнения, и ужас, холодный и липкий, начал растекаться по её внутренностям. — Ты и правда думала, что его у нас нет? — продолжал он тем же вкрадчивым, почти нежным голосом, наслаждаясь каждым мгновением её паники. — Пока ты тут играешь в героиню, мои люди уже добрались до твоего дома. Или ты думала, что мы настолько глупы? — Где он? — потребовала она, и каждое слово давалось ей с трудом, потому что воздух в лёгких внезапно стал густым и горячим. — Скажи мне, где он, или я ослаблю её, клянусь. Я знаю, что её нельзя убить, по крайней мере сейчас, но я могу сделать так, что она будет умолять о смерти. — Сделай это, — всё так же холодно, с издевательской, почти ленивой усмешкой ответил Аластер, — и я прикажу убить его. Медленно. Так, чтобы ты слышала каждый его крик через вашу драгоценную связь. Готова рискнуть жизнью своего брата ради минуты торжества? Мир вокруг Селены сузился до одной-единственной точки — до этой невыносимой, неразрешимой дилеммы, в которой она не могла пожертвовать ни Тео, ни собой. Она медленно, словно во сне, опустила нож, разжала пальцы, и клинок со стуком упал на выжженную землю, подняв облачко чёрной пыли. Затем она подняла руки вверх, раскрытыми ладонями вперёд, признавая своё поражение, и Сильвия в тот же миг резко высвободилась из её ослабевшей хватки, отскочила в сторону и встала рядом с братом, потирая покрасневшее горло и тяжело дыша. — Где мой брат? — спросила Селена, и голос её, вопреки всем усилиям, дрогнул. Аластер не ответил. Вместо этого он запрокинул голову и рассмеялся — громко, раскатисто, и смех этот эхом прокатился по лесу, отражаясь от невидимых стен огня, и Селена солгала бы, сказав, что этот смех не привёл её в ужас. Он приводил. Он был звуком, от которого всё внутри сжималось в тугой, болезненный ком. Голова её раскалывалась, пульсирующая боль стучала в висках в такт ударам сердца, и она знала — она чувствовала это с леденящей ясностью — что была слишком слаба. У неё не было ни времени, ни сил, ни магии, чтобы сбежать, и у неё не было рычагов давления. Она поднесла дрожащую руку к лицу и вытерла кровь со щеки; губы её уже были разбиты, из уголка рта сочилась тонкая струйка, и она чувствовала металлический привкус на языке. И вдруг — словно вспышка молнии посреди этого кошмара — её осенило. Детали. Детали не сходились. Если бы у них был Тео, они бы уже притащили его сюда, они бы предъявили его, они бы мучили его у неё на глазах. В этом была вся их суть — они не умели ждать, они упивались болью здесь и сейчас. — Его нет у вас, — произнесла она, и голос её, всё ещё дрожащий, зазвенел от облегчения, которого она не могла и не хотела скрывать. — Его нет, ведь так? Аластер перестал смеяться. Его лицо на мгновение застыло, превратившись в непроницаемую маску, а затем он сорвался с места и в два шага оказался прямо перед ней. Она не успела среагировать — он схватил её за запястье, сжал до хруста и полоснул ножом по раскрытой ладони, глубоко, безжалостно. Боль была острой, обжигающей, и Селена застонала, сжав зубы, чтобы не закричать. Сильвия уже приблизилась, и в её руках блеснула золотым ободком массивная чаша — древняя, покрытая выцветшими рунами, которые хищно мерцали в свете огня. Аластер грубо, не церемонясь, дёрнул её за руку вперёд, подставляя открытую рану прямо над чашей. Кровь хлынула щедро, закапала густыми, тяжёлыми каплями на дно, и каждая капля отдавалась в висках новой вспышкой боли. Сильвия склонилась над чашей и начала читать заклинание — низкое, гортанное, ритмичное, и кровь внутри начала пузыриться и менять цвет, отзываясь на магию. Как только чаша наполнилась до краёв, Аластер резко, с отвращением толкнул её назад, и Селена не удержалась на ногах, рухнув спиной на твёрдую, холодную землю, снова оказавшись в центре проклятой звезды. Она застонала от боли, пронзившей всё тело при падении, а он уже навис над ней, заслоняя собой звёзды и огонь, и в его глазах она увидела нечто такое, от чего кровь стыла быстрее, чем от самой страшной угрозы. Его рука метнулась вперёд и сомкнулась на её горле — не перекрывая воздух полностью, но давая понять, что любое движение может стать последним. Она глубоко, судорожно вздохнула, всё ещё не в силах поверить в реальность происходящего, в то, как стремительно всё обернулось против неё. Он наклонился совсем близко, так, что она ощутила его холодное дыхание на своей разбитой губе, и заговорил — голос его был низким и грубым, точно камни перемалывали. — Если ты не закроешь свой поганый рот, я убью тебя прямо здесь и сейчас, — прошептал он, и каждое слово было точно удар хлыста по обнажённым нервам. Селена сухо, горько усмехнулась прямо ему в лицо, и в этой усмешке было больше вызова, чем в любом крике. — Нет, не убьёшь, — произнесла она с дразнящей, окровавленной улыбкой, которая обнажила вымазанные красным зубы. — Я нужна тебе живой. Без меня ваш ритуал — просто кровавое месиво в чашке. Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, а затем — совершенно неожиданно — улыбнулся в ответ. И от этой улыбки ей стало страшнее, чем от всех его угроз вместе взятых. Потому что она означала, что он что-то задумал. Она почувствовала холодное прикосновение стали к нежной коже прямо под подбородком, и прежде чем она успела понять, что происходит, он резко, одним отточенным движением, порезал её. Она вскрикнула — не столько от боли, сколько от неожиданности, и тут же ощутила, как горячая, липкая жидкость потекла по шее, спускаясь вниз по ключице и исчезая в вырезе платья. Она знала, что это кровь. Её кровь. И по тому, как затуманился его взгляд при виде этой алой дорожки, она поняла, что он наслаждается. — Не испытывай меня, — парировал он. Она метнула на него испепеляющий взгляд, полный такой концентрированной ненависти, что любой другой отступил бы, но только не он. Селена ничего не сказала в ответ. Она знала, что если скажет сейчас хоть слово, если даст волю тому, что кипело у неё в груди, то подпишет себе смертный приговор. И она не могла умереть. Пока не могла. — Её силы вернутся с минуты на минуту, — раздался голос Сильвии откуда-то из-за круга, спокойный и деловитый, словно она говорила о погоде. — Мы закончим через несколько мгновений, и тогда... — она сделала короткую, издевательскую паузу, — твоя мамочка умерла напрасно. — Заткнись! — прошипела Селена, и слово это вырвалось из неё прежде, чем она успела себя остановить, полное такой боли и ярости, что воздух вокруг, казалось, завибрировал. Она не хотела плакать перед ними, она держалась из последних сил, но слёзы — горячие, жгучие, неконтролируемые — уже потекли по её щекам, смешиваясь с кровью и грязью, и она ничего не могла с этим поделать.

***

Тем временем в доме Локвудов парадная дверь распахнулась, и в гостиную стремительно вошли Елена и Деймон, а следом за ними — Кэролайн и Стефан. Все четверо замерли на пороге, едва увидев картину, представшую их глазам: перевёрнутая мебель, щепки от разбитого стола на полу, кровь на лице Бонни и Тео, и Клаус, стоящий посреди этого хаоса с таким выражением лица, будто он в любую секунду готов был разнести весь особняк по кирпичику. Их лица отражали одну и ту же тревогу, сгустившуюся в воздухе до такой степени, что её, казалось, можно было потрогать руками. — Что, чёрт возьми, здесь происходит? — спросил Деймон, обводя взглядом комнату и задерживаясь на измученном, окровавленном лице Тео, а затем на Бонни, которая всё ещё тяжело дышала, приходя в себя после транса. — Они пытаются найти её, — коротко и напряжённо ответил Дилан, не отрывая взгляда от двоих на полу, словно боялся, что если отведёт глаза, то их усилия пойдут прахом. — Мы нигде не могли её отыскать, — сказал Стефан, и в его голосе звучало мрачное, тяжёлое разочарование. — Буквально обыскали всё. Каждый переулок, каждое заброшенное здание, каждую чёртову поляну на окраине. Её нигде не видно, ни следа, ни запаха, ничего. — Должно быть, они скрыли себя заклинанием, — произнёс Клаус, не глядя ни на кого из вошедших, и его голос был низким и глухим, словно он разговаривал сам с собой. Все в комнате молча кивнули, потому что другого объяснения просто не оставалось. Магия была единственным, что могло обмануть вампирский слух, нюх и скорость. — Думаете, они всё ещё в Мистик-Фоллс? — спросила Кэролайн, и её голос дрогнул от едва сдерживаемой паники, прорывающейся сквозь привычную собранность. — В смысле, у нас может заканчиваться время, и если они уже вывезли её куда-то... — Я уверен, что они всё ещё в Мистик-Фоллс, — перебил её Дилан твёрдым, не допускающим сомнений тоном. — Нам просто нужно найти их. Это их излюбленный трюк — прятаться у всех под носом, заставляя нас бегать по кругу и тратить драгоценное время. — Я не могу просто стоять здесь и ждать, пока вы будете строить догадки, — прорычал Клаус и сделал решительный шаг вперёд, уже готовый выйти из дома и начать прочёсывать город квартал за кварталом, дом за домом, пока не найдёт её. И в этот самый момент Тео внезапно резко, судорожно вздохнул — так, словно вынырнул из толщи воды, в которой провёл целую вечность, — и одновременно с ним Бонни открыла глаза, возвращаясь в реальность с тихим, обессиленным стоном. Все взгляды в комнате мгновенно оказались прикованы к ним. — Я нашёл её, — выдохнул Тео, всё ещё лёжа на полу и торопливо, смазанным движением вытирая кровь из-под носа тыльной стороной ладони. — В лесу. Они держат её в лесу. — Я уже смотрел там, — возразил Стефан, нахмурившись и делая шаг вперёд. — Я был в том лесу двадцать минут назад и прошёл его насквозь. Там никого не было. Тишина. Вообще никаких следов. Но Клаус не дал им закончить этот разговор. Он не стал тратить время на споры, на уточнения, на «как» и «почему». Он просто исчез — с той самой вампирской скоростью, которая стирала грань между движением и телепортацией, оставив после себя лишь взметнувшийся вихрем воздух. Он умчался в лес на поиски своей девушки, и Деймон, не проронив ни слова, сорвался следом за ним с той же молниеносной стремительностью. Тео с трудом поднялся на ноги, всё ещё пошатываясь, и, поймав взгляд Стефана, взглядом же указал ему на дверь. — Ты за рулём, — бросил он хриплым, срывающимся голосом и, выудив из кармана ключи от машины, кинул их Стефану. Тот поймал их на лету, и в следующую секунду все, кто оставался в комнате, поспешили наружу, к машинам, не теряя больше ни мгновения. Только Кэролайн задержалась, уже сделав шаг к двери, но Стефан остановил её коротким, но твёрдым жестом. — Кэролайн, останься с Бонни, — велел он, и в его голосе не было места для возражений. — Ей нужна помощь, и кто-то должен быть здесь на связи. — Хорошо, — ответила она, сглотнув ком в горле, и кивнула, принимая свою роль в этом хаосе, хотя каждая клеточка её существа рвалась туда, в лес, вместе с остальными. — Но позвоните мне, пожалуйста, если что-нибудь найдёте. Умоляю. Стефан и остальные кивнули ей, и через секунду входная дверь захлопнулась, оставив Кэролайн и Бонни в разрушенной, пропитанной страхом и надеждой тишине особняка.

***

Сильвия и Аластер вскинули руки в унисон — идеально синхронно, как два лезвия одних ножниц, — и воздух вокруг них сгустился, наполнившись древней, удушающей магией, которая хлынула из их ладоней прямо в центр пентаграммы, прямо в неё. Заклинание, вытягивающее силы, вонзилось в Селену, словно тысячи невидимых крючьев, раздирающих саму её суть, и Чародейка закричала — этот крик был не просто звуком, это был вопль самой жизни, которую у неё отнимали по капле, и он разнёсся по лесу, заставив содрогнуться даже вековые деревья. Близнецы переглянулись, и на их лицах расцвели одинаковые, торжествующие улыбки — жестокие и голодные. — Работает! — крикнула Сильвия, и её голос прорвался сквозь завывания поднявшегося ветра, который швырял им в лица сухие листья и пепел. — Не останавливайся! Оно работает! Селена задыхалась. Каждый вдох давался с усилием, она чувствовала, как жизнь вытекает из неё вместе с кровью, которой она потеряла уже слишком много, непозволительно много. Мысли путались, расползались в стороны, но одна оставалась ясной и твёрдой, как алмаз: её мать хотела бы, чтобы она боролась. Её брат хотел бы, чтобы она боролась. Её родители, её семья, все, кто отдал за неё свои жизни, — они все хотели бы, чтобы она не сдавалась. И Клаус... Клаус хотел бы, чтобы она боролась. При мысли о нём — о его глазах, о его голосе, о том, как он смотрел на неё, когда думал, что она не видит, — что-то внутри Селены вспыхнуло с новой, отчаянной силой. Она слабо, превозмогая боль и головокружение, села, уперев ладони в холодную землю, и подняла взгляд на близнецов. Её глаза налились алым — тем самым, колдовским, пульсирующим светом, который означал только одно: её магия проснулась. Заклинание близнецов застопорилось, наткнувшись на невидимую стену её сопротивления, и Сильвия с Аластером подозрительно, почти испуганно уставились на неё, не понимая, откуда в этой измученной, истекающей кровью девчонке взялись силы для отпора. Клаус стоял посреди леса, и его грудь вздымалась от бешеного, загнанного дыхания. Он лихорадочно озирался по сторонам, вглядываясь в каждый просвет между стволами, в каждую тень, отбрасываемую луной, и его ноздри раздувались, ловя малейшие оттенки запахов. Он знал, что она здесь. Он не просто верил, не просто надеялся — он чувствовал её, каждой клеткой своего существа, каждой каплей крови, которая текла в его жилах. Она всё ещё была жива. Она всё ещё была жива, и она нуждалась в нём, и эта мысль жгла его изнутри сильнее любого пламени. Он замер и прислушался, обратившись в слух целиком; где-то неподалёку Деймон всё ещё рыскал между деревьями, но Клаус уже не обращал на него внимания. — Я слышу её, — произнёс он, и голос его был тихим, но полным такой непоколебимой уверенности, что Деймон мгновенно замер на месте, обернувшись к нему. — Она здесь. Она прямо здесь. — Где? — спросил Деймон, делая шаг ближе, но Клаус резким, повелительным жестом велел ему замолчать. Он снова прислушался, затаив дыхание, отфильтровывая шум ветра и шелест листвы, — и сумел различить далёкий, едва уловимый шум. Голоса. Магические разряды. Её крик. С его губ сорвался вздох облегчения, короткий и судорожный, и в следующую секунду он уже сорвался с места, устремляясь на звук с такой скоростью, что деревья слились в сплошную тёмную стену по бокам. — Что ты делаешь? — резко спросил Аластер, заметив, как изменился цвет её глаз, как алая волна затопила радужку, вытесняя страх и заменяя его чем-то смертоносным. — Останови её, сейчас же! — Я пытаюсь! — выкрикнула Сильвия, и её голос сорвался в истеричную, напряжённую ноту, когда она удвоила усилия, вкладывая в заклинание всю свою волю. И в этот самый миг лес прорезал крик — но не её. — Селена! Голос Клауса, полный отчаяния, ярости и невыносимой, разрывающей грудь любви, заставил её поднять голову. Её глаза, только что пылавшие алым, вернули свой прежний цвет, и она увидела его. Он стоял там, за границей магического круга, и смотрел на неё так, словно она была единственным, что имело значение во всём проклятом мире. На какое-то бесконечно долгое мгновение Селена просто не могла поверить собственным глазам — он был здесь, он пришёл за ней, и это было чудо, которого она не смела ждать. А затем её сердце сжалось от ужаса, потому что он был здесь, а она не хотела, чтобы он был здесь, не хотела, чтобы он видел это. Если ей суждено умереть, если это её последняя битва, она не желала, чтобы это случилось у него на глазах. Она знала, каково это — смотреть, как умирает любимый, и не могла обречь его на ту же муку. — Ник! — закричала она, и голос её надломился. — Уходи! Уходи отсюда, пожалуйста! Но он не ушёл. Он бросился к ней, всем телом, со всей своей гибридной мощью — и был отброшен назад невидимой стеной. Заградительное заклятие, сотворённое близнецами, вспыхнуло алым, когда он ударился о него, и Клаус зарычал от бессильной ярости, молотя кулаками по магическому барьеру. Селена перевела взгляд с него на близнецов, и что-то в ней окончательно, бесповоротно переменилось. Страх ушёл, оставив после себя только холодную, чистую, абсолютную ярость, которая вспыхнула в её глазах с новой силой. — Моя мама умерла не напрасно! — прошипела она сквозь стиснутые зубы, и слова эти были обращены не столько к ним, сколько к самой себе, как клятва, которую она больше не нарушит. — Я убью вас. Я закончу то, что она начала. — Чёрта с два! — выкрикнул Аластер, и в его голосе, помимо злобы, впервые послышался страх. Они с сестрой начали читать заклинание с новой силой, в унисон, сплетая свои голоса в один смертоносный поток, и Селена закричала от боли — такой невыносимой, что она выгнулась дугой на земле, царапая ногтями выжженную почву. — Нет! — заорал Клаус, и в этом крике было столько муки, словно каждую каплю её боли он чувствовал как свою собственную. Он чувствовал, как её силы медленно, неумолимо покидают её, и это ощущение было хуже всего, что он когда-либо испытывал за тысячу лет. Но Селена не сдалась. Она закрыла глаза, отсекая себя от внешнего мира, от боли, от страха, от крика Клауса, и начала шептать контрзаклинание. Слова срывались с её губ быстро и размеренно, и каждое из них давалось с трудом, как шаг сквозь толщу воды. — Contrarium incantatorum unde veni. Contrarium incantatorum unde veni. Contrarium incantatorum unde veni. Чудовищная боль разливалась по венам, словно расплавленный свинец, но она не останавливалась. Она не могла остановиться. Это была её битва — не только её, но и битва её матери, и битва её предков, которые стояли за её спиной невидимой армией, вплетая свои голоса в её шёпот. — Ты справишься, — голос матери эхом отозвался в ушах, такой знакомый и такой родной, что слёзы брызнули из её глаз, смешиваясь с кровью. — Ты справишься, моя девочка. Продолжай. И она продолжала. Она обращала их заклинание против них самих, заставляя магию течь вспять, и близнецы начали слабеть. Кровь хлынула у неё из носа, горячая и густая, заливая губы и подбородок, но она продолжала бороться. Близнецы тоже не останавливались, отказываясь признать поражение, отказываясь быть побеждёнными какой-то девчонкой, которая даже стоять на ногах не могла. И тогда Селена заговорила громче. Она отбросила контрзаклинание и перешла к тому, чего они не ожидали, — к смертельному заклинанию, к самой чёрной и опасной магии, которую она знала, но которая была единственным, что могло их остановить. — Tenebris anima vestra contundito mortem et conteret spiritum. Frange vitam nolite corde ut sub terra esse, ad tenebras usque in sempiternum. Tenebris anima vestra contundito mortem! Она выкрикивала слова во весь голос, вкладывая в них всё, что у неё осталось, зная, что это чёрная магия, зная, что это опасно и что цена может быть непомерной, но оно того стоило. Они стоили того. Заклятие, призванное убить их обоих, не сработало полностью, но страшно, сокрушительно ослабило обоих. Они пошатнулись, и Селена увидела то, чего не замечала раньше: у обоих близнецов одновременно из носа потекла кровь. Одинаково. Синхронно. И в этот миг она поняла — они связаны. То, что происходило с одним, происходило и с другим, и это было их слабостью, их ахиллесовой пятой, и она точно, с кристальной ясностью поняла, что делать. В ней была сила всех предков — поколений ча чародеев, чья кровь текла в её жилах, — и это делало её исключением из их правил, единственной, кто мог разорвать их связь и убить их раз и навсегда. Она продолжала бросать им вызов, вскинув руки вверх, и вокруг близнецов вспыхнуло пламя — на этот раз её пламя, подвластное только ей. Она игнорировала боль, которая разрывала её тело на части, и сражалась за тех, кого любила. За Клауса. За Тео. За мать. За отца. Она была в долгу перед ними, перед всеми, кто умер за неё, и она заплатит этот долг. На мгновение её пронзила шокирующая, ослепляющая агония — но это уже не имело значения. Селена приблизилась к ним с ножом в руке, тем самым, что всегда носила при себе, тем самым, что уже успел побывать у горла Сильвии. Она выжидала момент, когда близнецы окажутся на пике своей слабости, когда их связь станет для них не защитой, а петлёй, и она нанесёт удар. Этот момент настал. Сильвия, обессиленная, сломленная, закричала от боли и пошатнулась, хватаясь за грудь, а Аластер зеркально повторил её движение. Селена не колебалась. Она стремительно шагнула внутрь круга и вонзила нож в сердце Сильвии — глубоко, до самой рукояти. Ведьма судорожно хватала ртом воздух, на её губах запузырилась кровь, а глаза расширились от ужаса и неверия. Аластер, стоявший в нескольких шагах, находился в том же состоянии — кашлял кровью, задыхался, и его лицо исказилось гримасой агонии. — Ты был прав, — произнесла Селена, глядя на них сверху вниз, и голос её был ровным, холодным и безжалостным. — Я другая. — Это за моих родителей, — выплюнула она, резким движением вытаскивая нож из груди Сильвии и отступая на шаг назад. Она смотрела, как они умирают. Как их тела опадают, словно пустые оболочки, и обращаются в пепел, подхватываемый ветром. Заградительное заклятие, державшее Клауса, рассеялось с тихим звоном, и пламя вокруг начало медленно угасать, оставляя после себя только выжженный круг и запах гари. Клаус наконец смог выдохнуть — этот выдох был полон такого облегчения, что у него подогнулись колени. Он осторожно, почти благоговейно приблизился к ней и замер. В свете угасающего огня он увидел её целиком — и его сердце, которое только что билось как бешеное, пропустило удар. Она была в ужасающем состоянии. Вся в синяках, которые расцветали на коже чёрными и лиловыми пятнами, вся в крови — своей и чужой. Длинная рваная царапина пересекала щёку, нижняя губа была разбита и опухла, а одежда во многих местах пропиталась кровью, прилипая к телу. Запястья, там, где цепи вгрызались в плоть, были жестоко, чудовищно изранены, и его взгляд, скользнув выше, остановился на её горле — там, на нежной коже, всё ещё алел свежий порез. — Я хочу домой, — произнесла она. Это были последние слова, прежде чем её веки дрогнули и сомкнулись, а тело начало заваливаться вперёд, погружаясь в темноту, из которой она не знала, вернётся ли. — Эй! Эй! — Клаус бросился к ней, и в его голосе был страх. На этот раз он не медлил. Он подхватил её прежде, чем её тело успело коснуться земли, — одну руку под колени, другую под плечи, — и поднял так бережно, словно она была сделана из самого хрупкого хрусталя. Прижав её к своей груди, он прислушался — и похолодел. Биение её сердца, которое он так ясно слышал всегда, начинало затихать, замедляться, угасать, как последние угли костра. — Останься со мной, — проговорил он, и его голос, обычно такой властный и твёрдый, сейчас дрожал. — Не покидай меня. Слышишь? Не смей покидать меня, Селена. Деймон и остальные подоспели к нему через секунду, запыхавшиеся и бледные, и первыми к ней бросились Тео и Джереми. Они замерли, увидев её, и ахнули — Тео прижал ладонь ко рту, а Джереми просто стоял, не в силах отвести взгляд от израненного, почти безжизненного тела сестры. — Что они с ней сделали? — выдохнул Тео, и его голос сорвался. — Она... Они... — Она убила их, — перебил его Клаус коротко и резко, не тратя времени на объяснения, потому что каждая секунда сейчас была на счету. — Ей нужно в больницу. Сейчас же. И в тот же миг, не дожидаясь ответа, он умчал их прочь — так быстро, как только мог, прижимая её к себе и мысленно повторяя одно и то же, снова и снова, как молитву: «Останься со мной. Останься со мной. Останься...»

***

В больничном коридоре, пропахшем антисептиком и тревогой, Дженна стояла перед стойкой регистрации с побелевшими костяшками пальцев, вцепившись в край столешницы так, словно та была единственной опорой, удерживающей её на ногах. Её голос прозвучал ровно, но в нём слышался тот особый, с трудом сдерживаемый надрыв, который бывает только у людей, готовых в любую секунду сорваться на крик, но держащих себя в узде ради тех, кто нуждается в их силе. — Селена Гилберт? Я её тётя и опекун, — произнесла она, и медсестра, взглянув в её лицо, немедленно закивала, протягивая планшет с бумагами и указывая на нужную палату в конце коридора. Елене и Дженне выделили палату, выдали пропуск и доступ, но вместе с этим обрушили на них ту особую, холодную тишину больничных стен, которая хуже всяких слов говорила: дело серьёзно. Дженна шла по коридору быстрым, почти бегущим шагом, и Елена едва поспевала за ней, всё ещё вытирая мокрые от слёз щёки рукавом. У дверей палаты, прислонившись плечом к холодной стене и скрестив руки на груди, стоял Клаус. Его поза казалась почти расслабленной, но те, кто знал его, видели правду: он был натянут как струна, которая вот-вот лопнет. Врачи не пустили его внутрь, и он стоял здесь, вынужденный ждать, вынужденный слушать приглушённые голоса и писк приборов за дверью, и это бессилие разъедало его быстрее любой кислоты. — Где она? Что случилось? — спросила Дженна, останавливаясь прямо перед ним, и её голос дрогнул на последнем слове. Клаус не успел ответить. Рядом с ним, привалившись к стене и обхватив себя руками за плечи, стоял Тео. Он выглядел не лучше сестры — бледный, с запёкшейся кровью под носом, с трясущимися руками и глазами, в которых застыл ужас от всего, что он видел и чувствовал через их связь. — Нас не впускают, — ответил Тео за Клауса, и его голос был тихим, дрожащим, почти неузнаваемым. — Она сильно ранена. Очень сильно. И она потеряла так много крови, Дженна... так много, что я не понимаю, как она вообще... Он осёкся, не в силах закончить фразу. Елена, стоявшая рядом с тётей, прижала ладонь ко рту, но слёзы уже снова текли по её щекам. Она сделала шаг вперёд, обхватила Дженну руками и уткнулась лицом в её плечо, и слова, которые она произнесла, были больше похожи на молитву, чем на утверждение. — Она поправится, — сказала Елена сквозь слёзы, и голос её звучал отчаянно и твёрдо одновременно. — Я знаю, что поправится. Я не могу её потерять. Мы не можем. Дженна обняла её в ответ, крепко, до побелевших пальцев на спине племянницы, и поверх её головы посмотрела на дверь палаты, за которой врачи боролись за жизнь ещё одной её девочки. Повисла тяжёлая, наполненная только тихими всхлипами Елены и далёким гулом больничных ламп тишина. И в этой тишине Тео поднял голову и посмотрел на Клауса — на гибрида, который не сводил глаз с двери, не шевелился и, казалось, даже не дышал. — Клаус, — позвал он негромко. Гибрид обернулся, и их взгляды встретились. Тео смотрел на него без тени прежней неприязни, которую так долго носил в себе, — только с измученной, искренней благодарностью. — Спасибо тебе, — произнёс он, и в этих двух простых словах было больше смысла, чем в длинной речи. Дженна, всё ещё обнимавшая Елену, подняла взгляд на Клауса и мягко, по-матерински коснулась его плеча. Он вздрогнул от этого прикосновения — не ожидал, не привык к такому, — но не отстранился. Она тоже смотрела на дверь палаты, туда, где за стеклом лежала её племянница, всё ещё не пришедшая в сознание, всё ещё балансирующая на грани. — Да, спасибо тебе, — тихо повторила Дженна, и её голос был полон той усталой, но несокрушимой веры, которая появляется только у людей, прошедших через слишком много потерь и всё равно не разучившихся надеяться. — Она выживет. Она всегда выживает. Такая уж она у нас.

***

Селена обнаружила себя в том самом доме — в старом фамильном особняке, где прошло её детство, где каждый угол пах корицей и сушёными травами, а солнечный свет лился сквозь высокие окна мягкими, золотыми потоками. Она стояла посреди гостиной и оглядывалась по сторонам, впитывая каждую деталь: потёртые половицы, потрескивающий камин, плед, небрежно брошенный на подлокотник кресла, — и на её губах расцвела тихая, умиротворённая улыбка. Где-то глубоко внутри она подумала, что если это и есть смерть, если это и есть то, что ждёт её после всего пережитого ужаса, то, пожалуй, это не так уж и страшно. Здесь был покой. Настоящий, глубокий, обволакивающий покой, которого она не чувствовала уже очень, очень давно. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула, впуская в лёгкие этот мир, эту тишину, это тепло. — Я горжусь тобой, — раздался голос позади неё, и этот голос сердце замереть, а затем пуститься вскачь. Селена резко обернулась и увидела её. Элоиза стояла в нескольких шагах, залитая тёплым светом из окна, и выглядела точно такой же, какой дочь запомнила её в самый счастливый день их жизни: мягкая улыбка, лучистые глаза, полные любви и гордости, и руки, протянутые к ней. — Я знала, что ты обладаешь великой силой. Знала с того самого дня, как впервые взяла тебя на руки. — Я сделала это ради всех вас, — произнесла Селена, и голос её сорвался до почти неслышного шёпота, потому что слова были слишком велики, чтобы произносить их в полный голос. — Ради тебя и папы. Ради моего брата. Ради всех наших предков, чья кровь течёт во мне. И ради... Ника. Она запнулась на его имени, и что-то дрогнуло в её груди, потому что даже здесь, в этом месте покоя, мысль о нём заставляла её сердце биться чаще. — Мама, я умерла? Скажи мне честно. Я умерла? — Ещё нет, — ответила Элоиза с лёгкой, загадочной улыбкой, от которой в уголках её глаз собрались крошечные морщинки. — Ты всё ещё там, на грани. Именно поэтому тебе нужно проснуться, моя девочка. Твоё время ещё не пришло, и поверь мне, ты нужна им там гораздо больше, чем здесь. Они ждут тебя. Все они. Селена перевела дыхание и посмотрела на мать долгим, изучающим взглядом, в котором читался вопрос, мучивший её с того самого момента, как близнецы обратились в пепел у её ног. — Как мне это удалось, мам? — спросила она, и в голосе её звучало искреннее, почти детское непонимание. — Как я смогла убить их, а ты не смогла? Ты была сильнее меня. Опытнее. У тебя было больше знаний и больше сил. Почему я? — Потому что ты умна и сильна, — произнесла Элоиза с гордой улыбкой, от которой её лицо словно осветилось изнутри. — Но главное не в этом. Впервые в жизни ты действовала осторожно, Селена. Ты не бросилась в бой сломя голову, ты выждала, ты изучила их слабость и ударила именно туда, где они были уязвимее всего. Вот почему ты победила, а я — нет. — Отличный способ задеть мои чувства, мам, — пошутила Селена дрожащим от подступающих слёз голосом, и Элоиза тихо, мелодично усмехнулась, качая головой. — Моя милая маленькая девочка, — произнесла она, и в этих словах было столько нежности, что Селена почувствовала, как по щекам всё-таки потекли слёзы. — Ты боец. Ты всегда была бойцом, с самого первого дня, и я так сильно тебя люблю. Так сильно, что ты даже не можешь себе представить. — Она помедлила, и улыбка её стала чуть более серьёзной. — И передай Тео, что я им очень горжусь. Слышишь? Передай ему эти слова от меня. И ещё скажи ему... всегда прикрывайте друг друга, несмотря ни на что. Вы — всё, что есть друг у друга. Селена больше не могла сдерживаться. Она бросилась вперёд и крепко, до боли в руках обняла мать, уткнувшись лицом в её плечо, вдыхая родной, давно забытый запах, и чувствовала, как руки Элоизы смыкаются на её спине с той же силой, с той же любовью. — Мы ещё увидимся, — прошептала Элоиза ей в волосы, и её голос был полон такого покоя и такой уверенности, что Селена поверила ей сразу, безоговорочно. — Неужели ты думаешь, что я могу уйти, не оглянувшись? Ты та ещё нарушительница спокойствия, мой маленький воин. Я всегда буду рядом. Просто не всегда ты сможешь меня видеть. — Это у меня от тебя, — улыбнулась Селена, отстраняясь и вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Элоиза улыбнулась в ответ — тепло и чуть печально — и коснулась ладонью её щеки. — И я тебя люблю, — ответила она, заглядывая дочери в глаза. — А теперь, моя родная, пришло время просыпаться. Иди к ним. Они заждались.