Солнце и Луна

— Маленькая волчица, — прошептал Клаус, склонившись над кроватью, и его голос, низкий и бархатистый, проник в её сон, размывая границу между сновидениями и реальностью. Селена застонала, перевернулась на другой бок и натянула одеяло до самого подбородка, даже не открывая глаз. Он усмехнулся — тихо, почти нежно, но в этой усмешке уже таилось предвкушение. — Просыпайся. — Что, чёрт возьми, происходит? — пробормотала она, с трудом разлепляя веки и щурясь в темноте комнаты. Её взгляд метнулся к часам на прикроватном столике, и цифры «04:32» обожгли её хуже утреннего солнца. — Уходи. Ещё не утро, и нет, я никуда не пойду. Особенно в школу. Даже не мечтай. — Просто проснись, — повторил он с той самой интонацией, которая означала, что он уже всё решил и её возражения — всего лишь декорация к его плану. — Тебе понравится, обещаю. — Нет, я не собираюсь просыпаться в четыре тридцать утра, Ник, — она отмахнулась от него рукой, даже не глядя, и жест этот был полон царственного пренебрежения. — Оставь меня в покое. Я сплю. Это моё законное право. — Ты доверяешь мне? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, хорошо знакомая ей нотка, которая всегда предшествовала чему-то грандиозному. Она фыркнула в подушку: — Нет, только не сейчас. В четыре тридцать утра я не доверяю никому. Даже себе. Так что дай мне просто спокойно поспать. — Это сюрприз, — сказал он, и слово это упало в тишину спальни, словно ключ, поворачивающийся в замке. Она потёрла глаза, вздохнула так тяжело, словно на её плечах лежала вся тяжесть этого раннего пробуждения, и наконец села — с его помощью, потому что сама она вряд ли справилась бы с гравитацией в такой час. — Это не может подождать? — спросила она, глядя на него с мольбой. — Дай мне всего три часа, и, клянусь, я проснусь счастливой, улыбающейся и даже, возможно, милой. А не ворчливой и опасной для окружающих. — Нет, — ответил он, вставая с кровати и направляясь в ванную с тем невозмутимым видом, который бесил её ровно настолько, насколько и восхищал. Она снова рухнула на подушки, раскинув руки в стороны, и издала трагический вздох. — Селена! — донеслось из ванной. — Вставай и одевайся. — Ладно, я встала! — крикнула она в ответ, хотя на самом деле всё ещё лежала и смотрела в потолок, проклиная тот день, когда связалась с гибридом, который не нуждается в нормальном человеческом сне. — Я уже встала, видишь? Она наконец сползла с кровати и поплелась к шкафу, распахивая дверцы и оглядывая ряды платьев, блузок и джинсов с таким видом, будто они все лично были виноваты в её страданиях. — Это пытка, — пробормотала она себе под нос, перебирая вешалки. — Настоящая средневековая пытка. Что мне вообще надеть? Куда мы едем? Зачем? Почему так рано? Есть ли в этом мире справедливость? В итоге она выбрала белое платье — простое, но элегантное, — и уселась за туалетный столик, нанося макияж с той сосредоточенностью, на которую способен только человек, которого разбудили до рассвета. Клаус вошёл в комнату, уже одетый, но с всё ещё мокрыми волосами, с которых капли воды срывались на воротник его рубашки. Он приблизился к ней сзади и, наклонившись, поцеловал её в шею — туда, где кожа была особенно нежной и чувствительной. — Прекрати, — она отстранила его, даже не оборачиваясь, и её кисточка с тональным кремом замерла в воздухе. — У тебя всё ещё мокрые волосы, и ты испортишь мне макияж. Я потратила на него последние остатки сил. — Ой, да ладно тебе! — заныл он тем самым тоном, который так не вязался с его тысячелетним возрастом, и она усмехнулась, качая головой. — Ты знаешь, как сильно... — Даже не начинай, — предупредила она, поднимая указательный палец. — Ты разбудил меня в четыре тридцать утра, Ник. Принимай последствия своего выбора. Никаких поцелуев, пока я не закончу. — Это нечестно, — заявил он, отступая на шаг и скрещивая руки на груди. — Думаешь? — она фыркнула, возвращаясь к макияжу. — Я не сплю в пять утра, жизнь вообще несправедлива, милый. Привыкай. — Она нанесла последний штрих и повернулась к нему. — Куда мы едем? — Я же сказал, это сюрприз, — ответил он с той самой самодовольной улыбкой, от которой у неё всегда возникало желание запустить в него подушкой. — Ник... — У нас будет несколько выходных, — добавил он, наслаждаясь её растерянностью. — В смысле, несколько выходных? — переспросила она, и её брови поползли вверх. — Прямо несколько? Дней? Подряд? — Это всё, что я скажу, — произнёс он и, прежде чем она успела засыпать его новыми вопросами, поцеловал её в щёку — быстро, но нежно. — Мы уезжаем из города. — Правда? — спросила она, и в её голосе, только что полном сонного недовольства, зазвучало искреннее, детское волнение. — Ты серьёзно? Он кивнул, и его глаза сверкнули. — Ты мог бы так и сказать вместо того, чтобы изображать загадочного незнакомца: «Селена, просыпайся. Просто просыпайся», — передразнила она его низким, драматичным голосом. Он рассмеялся — тепло и открыто, — и протянул ей руку. — Пошли, — сказал он, беря её за ладонь и заставляя подняться с кровати. — Давай. Нас ждёт кое-что грандиозное.

***

После долгого, утомительного перелёта, за время которого Селена успела и поспать у Клауса на плече, и потребовать ещё одну порцию печенье, и трижды спросить «мы уже прилетели?», они наконец вышли из здания аэропорта в мягкие, бархатные сумерки незнакомого города. Воздух здесь был совсем другим — не таким, как в Мистик-Фоллс, не пропитанным привычной тревогой и вечным ожиданием беды, а свежим, прохладным, пахнущим осенней листвой, и чем-то едва уловимо пряным. Селена оглядывалась по сторонам, старательно пытаясь найти хоть какую-то табличку или указатель, который подсказал бы ей, где они, но всё вокруг было написано на языке, которого она не знала. — Где мы? — спросила она, поворачиваясь к Клаусу, и в её голосе звучало искреннее, детское любопытство, смешанное с нетерпением. — Пожалуйста, скажи, что мне не придётся угадывать, потому что я видела указатель, и это точно не английский. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую она любила больше всего: не насмешливой, не опасной, а тёплой и чуть загадочной, как у человека, приготовившего самый лучший подарок. — Мы в Праге, — сообщил он. Её рот открылся от изумления, и она замерла прямо посреди тротуара, заставив пару туристов обойти её с двух сторон. — Ты шутишь, — выдохнула она, а потом взвизгнула от восторга так громко, что несколько прохожих обернулись. — Прага, которая в Чехии? Та самая Прага? С замками, и башнями, и Карловым мостом? — Да, — кивнул он, наслаждаясь её реакцией больше, чем самим городом. — Та самая. Ты заслужила ненадолго покинуть Мистик-Фоллс и всё, что с ним связано. — Мы и правда здесь, в Праге, — пробормотала она, всё ещё не в силах поверить, и медленно, словно в полусне, повернулась вокруг своей оси, впитывая и старинные здания, и жёлтый свет фонарей, отражающийся в мокрой брусчатке, и далёкие шпили соборов, темнеющие на фоне закатного неба. — Настоящая Прага. Я видела её только по телевизору. — Да, а теперь мы едем в отель, и ты будешь отдыхать, — сказал он тоном, не терпящим возражений, но при этом в его глазах плясали искорки веселья. — Никаких экскурсий сегодня. Ты валилась с ног ещё в самолёте. Она кивнула, слишком уставшая, чтобы спорить. Они взяли такси, и всю дорогу до отеля Селена прижималась носом к стеклу, как ребёнок, впервые попавший в Диснейленд, и комментировала каждое здание, которое видела. Когда они наконец добрались до номера — роскошного, с высокими потолками, огромной кроватью и окнами от пола до самого верха, — Клаус коротко поцеловал её в лоб и сказал, что отлучится ненадолго, чтобы принести ей что-нибудь поесть. И, конечно же, печенье. Потому что она была бы не Селеной, если бы не потребовала печенье даже посреди Европы. Она осталась одна в номере, разобрала вещи, плюхнулась на кровать и решила, что это идеальный момент, чтобы позвонить девочкам. У них как раз был запланирован девичник, и она знала, что они собрались у Деймона. Видеозвонок соединился почти мгновенно, и на экране возникли три знакомых лица — Елена, Кэролайн и Бонни, сидящие на огромном диване с бокалами в руках. — Привет, девчонки! — поприветствовала Селена, и они тут же заулыбались, замахали руками, зашумели. — Веселитесь без меня? — Ты знаешь, что ты — само определение веселья, так что нет, — заявила Кэролайн, и Селена рассмеялась. — Где твой парень? И, главное, где ты? Что это за номер такой? Это точно не особняк Майклсонов. — Он вышел, а мы в Праге, — сказала она будничным тоном, как будто это было самое обычное дело. Экран взорвался. — Что?! — хором воскликнули все три девушки, и их лица вытянулись в одинаковом, почти комичном изумлении. — Ты в Праге?! — Ага, — Селена откинулась на подушки, наслаждаясь их реакцией. — Мы сбегаем от драмы Мистик-Фоллс на несколько дней. Никаких вампиров, никаких заговоров, никаких древних проклятий. Только я, Клаус и этот потрясающий номер. — Нам всем нужен такой Клаус, — заметила Бонни, качая головой с завистливой улыбкой. — Эй, руки прочь, он мой, — произнесла Селена с той собственнической ноткой, которая была у них обеих, и вдруг осеклась, вглядываясь в экран. — Погодите-ка... вы что, в комнате Деймона? — Ага, и я обожаю эту ванну, — Елена мечтательно вздохнула. — Она размером с мою спальню. Нам стоит чаще собираться здесь и просто тусить. — Я скажу тебе, почему нет, — Кэролайн подалась вперёд с тем самым выражением лица, которое всегда предвещало что-то язвительное. — Микробы. Только подумай обо всех этих кишащих заразой шлюхах, которых Деймон заманивал в своё логово разврата. Селена неловко уставилась на них, чувствуя, как атмосфера на том конце провода начинает накаляться. — Прости, я весь вечер была паинькой, — Кэролайн подняла руки в капитулирующем жесте. — Заканчиваю. Молчу. — Нет, не останавливайся ради меня, — резко бросила Елена, и её голос приобрёл тот самый оттенок горечи, который появлялся у неё всякий раз, когда речь заходила о Деймоне. — Продолжай рубить правду-матку, это же всего лишь Деймон, верно? — Ну, говори что хочешь о Стефане-потрошителе, но он хотя бы не был шлюхой-мужчиной, — парировала Кэролайн, и в комнате повисла тяжёлая, звонкая тишина. — Кэролайн! — прошептала Бонни, округляя глаза. — А что именно в нём такого, что заставило тебя прыгнуть с ним в постель, как только ты его встретила? — спросила Елена, и её голос был холодным и режущим, как лезвие. — Елена! — воскликнула Селена, подаваясь вперёд к экрану. — Ты не имеешь права её об этом спрашивать. Совершенно. — Я не знала, каким социопатичным нарциссом он был, — парировала Кэролайн, и её щёки вспыхнули. — Он всегда был рядом, когда я в нём нуждалась, — заявила Елена. — Да, потому что он надеется с тобой переспать, — вздохнула Кэролайн, и в её голосе прозвучала усталость, а не злость. — Что ж, — Елена скрестила руки на груди и посмотрела прямо в камеру, — возможно, я уже переспала. Повисла такая тишина, что было слышно, как за окном номера Селены проехало далёкое такси. — Что ты сделала? — лицо Кэролайн вытянулось. — Что? Когда? — одновременно спросила Селена, и её глаза расширились. — Ты не могла, — Бонни посмотрела на Елену с тихим разочарованием, от которого было больнее, чем от любого крика. — Могла, — Елена вздёрнула подбородок. — Слушайте, я знаю, что у вас есть проблемы с ним. Но я счастлива и хотела провести вечер со своими лучшими подругами и сестрой, чтобы рассказать им об этом. И, Селена, он извинился перед тобой за то, что сделал, и ты его простила. Хотя нет, постой... — её голос стал резким, почти жестоким, — ты ведь сама с ним спала. Так что не тебе меня судить. Селена глубоко вздохнула, пытаясь сохранить спокойствие. — Стефан знает? — спросила она ровным голосом. — А ты, Кэролайн, пока продолжаешь меня осуждать, — Елена повернулась к блондинке, — Лини вообще-то встречается с монстром. Так что ты не имеешь права что-то говорить обо мне и Деймоне. Селена недоверчиво фыркнула, и этот звук был похож на треск льда перед лавиной. — Дай угадаю. Ты ждала возможности бросить это мне в лицо, да? — спросила она, и её голос стал ниже, опаснее. — Слушай, да, Клаус — монстр в твоей истории. Но что насчёт Стефана? Когда он вырезал целую деревню, убил Викки Донован, и этот список можно продолжать... что насчёт твоего парня? Он убивает ради забавы, и нужно ли напоминать тебе, что он издевался над Кэролайн — и морально, и физически? Использовал её как личный кровавый запас? Или как он убил Джереми, пытался дважды убить меня и пытался убить Бонни тоже? Ты и об этом забыла? Она перевела дыхание и продолжила, не давая сестре вставить ни слова: — Клаус совершал ужасные вещи, я не собираюсь этого отрицать и не буду. Но он спасал мою жизнь бесчисленное количество раз, пока все были заняты спасением тебя. Я не ревную, правда, потому что у меня уже есть тот, кто любит меня и готов на всё, чтобы уберечь. Я не осуждала тебя, Эл, я волновалась за Стефана. За человека, которого ты сломала. Так что да, Елена, спасибо за твою поддержку, кстати. Она нажала на отбой прежде, чем кто-либо успел что-то ответить, и глубоко вздохнула, прижимая ладонь ко лбу. Тишина номера показалась ей оглушительной. — Ой! — вырвалось у неё, когда она оглянулась и увидела Клауса, стоящего в дверях с пакетом в одной руке и коробкой печенья в другой. — Ты вернулся... — она попыталась выдавить виноватую улыбку. — Ты всё слышал? — Не всё, — ответил он, и в его голосе не было ни осуждения, ни вопроса. Он подошёл ближе и протянул ей печенье. — Но достаточно, чтобы понять: ты только что защищала меня. Перед собственной сестрой. — Что ж, извини, что тебе пришлось услышать то, что ты услышал, — произнесла она, принимая коробку и чувствуя себя немного неловко. Он улыбнулся — мягко, тепло, без тени своей обычной усмешки, — сел рядом с ней на кровать и взял её руки в свои. — Я люблю тебя, — сказал он, и слова эти были простыми и настоящими, как биение сердца. — Ты ведь знаешь это? Она очаровательно улыбнулась, и на её щеках проступил лёгкий румянец. — Знаю. И я тоже тебя люблю. Селена была недостающей частью его души, а он — её. Она любила его слишком сильно, до дрожи, до боли, до готовности разорвать на части любого, кто посмеет назвать его монстром. И он любил её не меньше — может быть, даже больше, потому что у него было тысячелетие, чтобы понять цену настоящей любви. Он потянулся и взял локон её волос между пальцами, перебирая мягкие пряди, и был достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его тела, его дыхание, его присутствие всем своим существом. Всё, что случилось в их прошлом, не имело значения. Всё, что случится в их будущем, подождёт. Они были вместе — здесь и сейчас, в этом прекрасном, чужом городе, вдали от всего, что пыталось их разрушить. Он заправил прядь волос ей за ухо — медленно, бережно, — и его пальцы задержались на её щеке. Их губы разделяли миллиметры, а потом и они исчезли. Сначала лёгкое, почти невесомое касание, словно вопрос, словно обещание. А затем — более настойчивое, более глубокое. Они прильнули друг к другу, и мир за окнами номера перестал существовать. Отчаяние, которое они оба носили в себе последние месяцы, сменилось покоем и тихим, солнечным счастьем — тем самым, которое не кричит, не требует, не сжигает, а просто греет изнутри. Она могла видеть жизнь с ним — настоящую, долгую, полную вот таких моментов, — без того, чтобы кто-то пытался им помешать. Или хотя бы сейчас, в это мгновение, им хотелось только одного: жить этим моментом и не думать ни о чём, кроме друг друга. Селена была человечностью Клауса — так однажды сказал Элайджа. Но сама она в это не верила. Она верила, что просто помогла ему найти эту человечность в себе и увидеть её тоже. А пока она в это верила, Клаус знал — знал каждой клеткой своего тысячелетнего тела, — что она была его жизнью. Его всем. Потому что она дарила ему столько любви, столько прощения, столько надежды, сколько он не заслуживал и сколько не получал ни от кого и никогда. Она была всем, о чём он когда-либо мечтал, даже когда не позволял себе мечтать. Они были безумно и безрассудно влюблены друг в друга. Их любовь была страстной, яростной, всепоглощающей, но в то же время она была тем единственным, что делало их обоих сильными. Она делала их готовыми бороться — не друг с другом, а за друг друга. Когда они наконец отстранились, она улыбнулась, пытаясь выровнять дыхание, и он заметил, как блестят её глаза. Он поцеловал её в нос — легко, игриво, — и она тихо усмехнулась, сморщившись от щекотки. — Я пойду приму душ, — сказал он, вставая и потягиваясь. — Можешь присоединиться, если хочешь. — Мы оба знаем, что это никогда не бывает просто душем, а я устала, — ответила она, и её улыбка стала чуть лукавой. Он мягко рассмеялся — тем самым смехом, который она слышала так редко и которым дорожила больше всего, — и скрылся в ванной. Через несколько минут, оставшись одна, она оглядела номер и заметила в углу, у окна, гитару. Старую, немного потёртую, с выцветшими струнами, но явно настроенную. Она нахмурилась, подошла, взяла её в руки с осторожностью, с какой берут чужую реликвию. — Должно быть, кто-то забыл, — прошептала она себе под нос. Она села на стул у окна, за которым внизу сияла огнями вечерняя Прага, и глубоко вздохнула. Пальцы сами легли на струны, и она начала тихо, почти шёпотом напевать: — Что ж, я не могла тебе сказать, почему она так себя чувствовала, она чувствовала это каждый день, и я не могла ей помочь, я просто смотрела, как она совершает те же ошибки вновь... Она сбилась на аккордах, пальцы соскользнули не туда, и она тихо выругалась: — Чёрт. — У тебя отлично получилось, — раздался мягкий голос позади неё. Она вздрогнула, быстро отложила гитару и вскочила, оборачиваясь. Клаус стоял в дверях ванной, и от него ещё шёл пар. Капли воды блестели на его плечах и груди, а полотенце было небрежно повязано низко на бёдрах — так низко, что она невольно проследила за линией ткани взглядом. — Я думала, ты... — начала она торопливо, чувствуя, как заливаются краской щёки. — В душе. — Ты потрясающая, — сказал он, и в его голосе не было ни капли насмешки. — Ты хорошо поёшь. — Это просто так, для удовольствия, — проговорила она, отводя взгляд и пытаясь скрыть смущение. Она махнула рукой в сторону гитары. — Кто-то забыл. — Ты уходишь от темы, — заметил он, и в его голосе появилась та самая, хорошо знакомая ей хрипотца. — Видишь что-то, что тебе нравится? Она снова посмотрела на него — на эти капли воды, сбегающие по твёрдому животу, на эти мышцы, перекатывающиеся при каждом движении, на это полотенце, которое держалось, казалось, на честном слове. — Нет... В смысле, да... — запинаясь, пробормотала она и быстро, почти бегом направилась к кровати, схватила подушку и прижала её к груди. — Спокойной ночи! Он рассмеялся — громко, открыто, откинув голову назад, — и этот смех был полон такого счастья, что Селена невольно улыбнулась, утыкаясь лицом в подушку. За окном мерцала Прага, древняя и прекрасная, а в номере пахло печеньем, дождём и любовью.

***

Селена медленно открыла глаза, и первое, что она почувствовала, — это тяжесть сильной, тёплой руки на её талии, прижимающей её к горячему, расслабленному во сне телу. Лицо Клауса уткнулось в изгиб её шеи, его дыхание было ровным и глубоким, а волосы — растрёпанными так, словно он всю ночь летал во сне. Она улыбнулась — той самой, особенной, утренней улыбкой, которая появляется только тогда, когда просыпаешься рядом с любимым человеком и понимаешь, что мир пока что не требует от тебя ничего, кроме этого мгновения. Она медленно, осторожно пошевелилась, чтобы не разбудить его, но он всё равно почувствовал — конечно, он всегда всё чувствовал. — И ты ещё говоришь, что это жутко, когда я смотрю, как ты спишь, — произнёс он низким, хриплым со сна голосом, всё ещё не открывая глаз. Она хихикнула, и этот звук был похож на звон маленького серебряного колокольчика. — Я не смотрела, — поправила она с притворным достоинством, поправляя волосы. — Я восхищалась. Это совершенно разные вещи, и ты не имеешь права их путать. Он наконец открыл глаза, и в них уже плясали те самые опасные искорки, которые она слишком хорошо знала. — Ты крадёшь мои слова, — заметил он, растягивая слова. — Я не краду, я заимствую, — ответила она, качая головой, но договорить не успела — в одно мгновение он перевернул её, оказываясь сверху, и прижал к матрасу своим телом, не давая вырваться. — Признай, что это моя фраза, — потребовал он, и его лицо было так близко, что она могла сосчитать каждую золотую искорку в его сине-зелёных глазах. Она усмехнулась — дерзко, вызывающе, — и он почувствовал, как что-то внутри него отзывается на эту усмешку с той силой, которую он едва контролировал. — Ты играешь в опасную игру, маленькая волчица, — предупредил он низким, вибрирующим голосом. — Я не понимаю, о чём ты, — отмахнулась она с самым невинным выражением лица, и в ту же секунду его пальцы атаковали её рёбра — быстро, безжалостно, щекотно. Она закричала. Закричала так громко, что, наверное, слышно было в соседнем крыле отеля. Она извивалась под ним, пыталась вырваться, смеялась и визжала одновременно, а он не останавливался, наслаждаясь каждым мгновением её капитуляции. — Сдаюсь! — выдохнула она, задыхаясь от смеха. — Сдаюсь, сдаюсь, сдаюсь! НИК! — Ладно, ладно! — засмеялся он, прекращая пытку и поднимая руки в знак перемирия. — Не хватало ещё, чтобы весь отель решил, что я тебя тут мучаю или что-то в этом роде. — Или определённо «что-то», — произнесла она, всё ещё тяжело дыша, и подняла брови с дразнящей, многообещающей улыбкой. Он замер. Его взгляд изменился — стал темнее, глубже, опаснее, — и он медленно наклонился к её уху. — Если ты не прекратишь, они точно узнают, что это за «что-то», — прошептал он, и его дыхание обожгло её кожу. — Ты заставляешь меня терять контроль, Селена. Это становится проблемой. Его губы прижались к её шее, и она почувствовала, как тает под этим поцелуем — медленно, неумолимо, как масло на солнце. — Ты ведь в курсе, что нам пора вставать? — спросила она, изо всех сил стараясь сохранить остатки здравого смысла, хотя голос её уже дрожал. — У нас планы. Прага. Замки. Мосты. Все дела. — Ещё всего несколько минут, — проговорил он, не отрываясь от её шеи, и его губы скользнули ниже, к ключице. Она тихо застонала, и он улыбнулся, не поднимая головы. — Это никогда не бывает минутами, Ник, — возразила она, но очередной стон сорвался с её губ против её воли, когда он принялся целовать её шею более жадно, более настойчиво, явно намереваясь оставить несколько заметных следов. — Нет! — воскликнула она и резко отстранила его, упираясь ладонями в его плечи. — Ты не оставишь засосы на моей шее! У нас экскурсия, а не выставка твоих собственнических наклонностей! — Я уже оставил, — самодовольно заявил он, откидываясь на подушки и закладывая руки за голову с видом полного удовлетворения. Она застонала — на этот раз не от удовольствия, а от искреннего отчаяния, — и сползла с кровати, чтобы подойти к зеркалу. — Мои тональный крем и консилер буквально закончились из-за твоих засосов, — заявила она, разглядывая свежие отметины на коже и понимая, что спрятать их будет практически невозможно. Он лишь пожал плечами, и в этом жесте было столько самодовольства, что ей захотелось запустить в него подушкой. — Люди должны знать, что ты моя, — произнёс он, и голос его звучал до отвратительного разумно. Она фыркнула, поворачиваясь к нему и упирая руки в бока. — К этому моменту весь мир уже знает, что я твоя! — с недоверием заметила она. — Ты оставляешь засосы каждую ночь. Ты метишь меня, как волк метит территорию. Честное слово, Ник. Найди другое оправдание, потому что это уже даже не смешно. Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, а потом вдруг улыбнулся — той самой, редкой улыбкой, которая была предназначена только для неё и которую она хранила в своей памяти как самое драгоценное сокровище. — Ты права, — сказал он, поднимаясь с кровати и подходя к ней. — Весь мир знает. Но мне всё равно хочется напоминать тебе об этом каждый день. — Он наклонился и поцеловал её в лоб — легко, почти невесомо. — А теперь собирайся. У нас сегодня Прага. И я намерен показать тебе каждый её угол. Она улыбнулась и, прежде чем уйти в ванную, всё-таки запустила в него подушкой. Он поймал её одной рукой и рассмеялся. За окном занимался рассвет, окрашивая шпили пражских соборов в розовый и золотой, и впереди у них был целый день — и целая жизнь.

***

Переодевшись в лёгкое кремовое платье, которое, как она знала, Нику особенно нравилось, Селена спустилась вниз, в просторный холл отеля, и направилась к стойке регистрации. Клаус всё ещё одевался наверху, а ей не терпелось разузнать насчёт завтрака — и, что гораздо важнее, насчёт печенья, потому что ни одно утро в её жизни не начиналось по-настоящему без чего-нибудь сладкого. За стойкой стоял молодой мужчина лет двадцати пяти — приятной наружности, с аккуратно подстриженной бородкой и вежливой, располагающей улыбкой, которая была, без сомнения, частью его профессионального обучения. — Так у вас совсем нет печенья? — спросила она, и в её голосе прозвучало столько искреннего, детского разочарования, что администратор невольно улыбнулся шире. — Нет, к сожалению, в меню завтрака печенье не предусмотрено, — ответил он, качая головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Но я могу послать кого-нибудь в ближайшую пекарню, если хотите. Здесь за углом есть отличное место, они пекут потрясающее шоколадное печенье с морской солью. — Это было бы прекрасно, — просияла она, и её улыбка стала такой тёплой, что даже люстра над головой, казалось, засветила ярче. — Спасибо вам огромное. Вы спасаете мне жизнь. Он кивнул, всё ещё улыбаясь, и уже собирался что-то добавить, когда воздух вокруг Селены вдруг сгустился, а на её талию легла тяжёлая, собственническая рука, притягивая её к твёрдой, знакомой груди. Клаус возник за её спиной бесшумно, как хищник, и его взгляд, устремлённый на администратора, был способен заморозить воду в графине, стоявшей на стойке. — Я чему-то помешал? — спросил он, и в его голосе, обманчиво мягком, прозвучала та самая опасная нота, которая обещала неприятности любому, кто посмеет ответить «да». Селена метнула на него сердитый взгляд через плечо — тот самый, который обычно предвещал долгую лекцию о его манерах. — Ник, пойдём, мы уходим, — произнесла она сквозь зубы, схватила его за руку и буквально потащила к выходу, не дав ему сказать администратору ни слова. Когда двери отеля закрылись за ними и они оказались на залитой утренним солнцем площади, она развернулась к нему. — Ты с ума сошёл? Он просто делал свою работу! — Ты видела, как он на тебя смотрел? — с недоверием спросил он, и в его глазах всё ещё тлел тот самый ревнивый огонёк, который она находила одновременно раздражающим и невероятно милым. Она фыркнула, скрещивая руки на груди. — Он делал свою работу, — повторила она с нажимом. — Он предложил послать кого-то за печеньем. Это называется «сервис», Ник. Погугли на досуге. Он бросил на неё недоверчивый взгляд, и она, вздохнув, смягчилась. — Знаешь ли, я почему-то не жалуюсь на всех девушек, которые постоянно на тебя пялятся, — заметила она. — А их, поверь мне, целая толпа. Куда бы мы ни пошли, на тебя оборачиваются. Но я же не прожигаю их взглядом и не спрашиваю, не помешала ли я. — Ты знаешь, что мне нужно только ты, — сказал он, и его голос стал ниже, теплее, утратив ревнивые нотки. Он обхватил её талию обеими руками и притянул ближе, так что она упёрлась ладонями в его грудь. — И ты моя, — добавил он, глядя ей прямо в глаза. — Я не твоя, — поддразнила она, и её губы дрогнули в той самой озорной улыбке, которую он обожал. Он приподнял бровь, и в его взгляде мелькнул вызов. — Ты говорила совсем другое в нашей спальне, — парировал он низким, вкрадчивым голосом. Она усмехнулась, чувствуя, как щёки начинает заливать предательский румянец. — Это другое. — Правда? — спросил он, и его руки чуть сильнее сжались на её талии. — Что же именно другое, позволь поинтересоваться? — Я не собираюсь отвечать, — заявила она, отворачиваясь и пытаясь скрыть улыбку, которая упорно расползалась по лицу. Клаус усмехнулся — той самой, самодовольной усмешкой, — и, наклонившись, поцеловал её в висок. — Пойдём, — произнёс он, беря её за руку и переплетая их пальцы. — Нас ждёт свидание. А потом у меня для тебя сюрприз. Она радостно просияла, и её глаза загорелись тем самым любопытством, которое он так любил в ней. — Хорошо, — ответила она, и в этом одном слове было столько счастья, что Клаус мысленно пообещал себе: он будет устраивать ей сюрпризы каждый день до конца их жизней.

***

После романтического ужина, наполненного комплиментами, игривыми комментариями и тем особенным, искрящимся смехом, который рождается только между двумя людьми, безнадёжно и бесповоротно влюблёнными друг в друга, Клаус взял Селену за руку и повёл её сквозь вечернюю Прагу. Узкие улочки, мощённые брусчаткой, мерцали в свете старинных фонарей, воздух был прохладным и свежим, и город, казалось, притих специально для них. Она шла по древним камням, и её каблучки цокали в такт биению её сердца. Она смотрела на величественные, старинные фонари, отбрасывающие тёплый, золотистый свет на древние камни, и ей казалось, что каждый из них горит специально для них. Она смотрела на тёмный, устремлённый в небо силуэт башни в конце моста, и ей казалось, что она ведёт не в Старый город, а в какую-то иную, волшебную реальность. Она смотрела на воду, отражавшую звёзды, и ей казалось, что Влтава течёт не под мостом, а сквозь неё саму — жидким серебром. — О боже мой! — выдохнула она, останавливаясь и оглядывая всё это великолепие. — Ник, это... это самое красивое место, которое я когда-либо видела. Я даже не могу... у меня нет слов. Это слишком прекрасно. — Да, — произнёс он тихо. — Очень красиво. Она повернулась к нему, чтобы разделить с ним этот восторг, и увидела, что он смотрит на неё. Не на башни, не на фонари, не на реку — только на неё. И в его взгляде было столько любви, столько нежности, столько трепетного, почти болезненного счастья, что она замерла, забыв всё, что только что хотела сказать. Она замерла, глядя на него, и её сердце забилось так сильно, что она была уверена: он слышит его. Её глаза наполнились слезами — не печали, не боли, а того самого, чистого, переполняющего счастья, которое не вмещается в груди и выплёскивается наружу. Она хотела что-то сказать — что-то достойное этого момента, что-то, что передало бы всю её любовь, всю её благодарность, — но не смогла. Потому что он уже взял её за руку и повёл дальше, к перилам, туда, где тысячи замочков сияли в лунном свете. — Знаешь... — начал он, подводя её ближе, — традиция вешать замки на этом мосту пошла от местной легенды. Легенды о двух влюблённых, чьи семьи не одобряли их отношений. Согласно ей, они планировали встретиться здесь, на этом самом мосту, чтобы поцеловаться и сбежать вместе. Но их семьи узнали об их планах и убили их обоих прежде, чем они успели увидеть друг друга в последний раз. Он сделал паузу и тихо, почти виновато рассмеялся. — Очень точное описание нашей истории, не находишь? — Слишком точное, — поддразнила она, и он мягко рассмеялся, сжимая её руку в своей. — Мы пришли сюда не просто так, — сказал он, и его голос изменился — стал глубже, серьёзнее, но при этом полным того трепета. Он вытащил из кармана маленький, изящный серебряный замочек, и она восторженно взвизгнула, прижимая ладони к щекам. — Давай, — сказал он, протягивая ей замочек. — Напиши. Она взяла его дрожащими пальцами и аккуратно, старательно вывела на гладкой поверхности их инициалы: СГ + НМ Всегда и навечно. Когда она закончила, то подняла замочек и показала ему с той гордой, счастливой улыбкой, от которой у него всегда что-то переворачивалось внутри. Он наклонился и поцеловал её в лоб, задержав поцелуй на мгновение дольше обычного. — Это символ нашей вечной любви, — произнесла она, и её голос дрогнул от переполнявших её чувств. Вместе, их пальцы переплелись на холодном металле, они закрепили замок на перилах моста — там, где он будет висеть всегда, не смытый дождём, не сорванный ветром, хранящий их обещание до тех пор, пока будет стоять этот мост, этот город и этот мир. Они посмотрели друг на друга, и всё вокруг — огни, вода, город, время — перестало существовать. Она потянулась вверх, и их губы встретились. Поцелуй был глубоким, страстным и прекрасным — тем самым поцелуем, который говорит больше, чем любые слова. Когда они наконец отстранились, он прижался своим лбом к её лбу, всё ещё не открывая глаз, и она чувствовала, как бьётся его сердце — так же быстро, как её собственное. Они ещё немного постояли так, в тишине, нарушаемой лишь плеском воды да далёким звоном колоколов, а потом он снова взял её за руку и отвёл чуть дальше — туда, где свет фонарей падал особенно мягко, а башни Старого города вздымались в небо, словно безмолвные свидетели. Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и она, заметив это, замолчала. Она закрыла глаза на мгновение, подставляя лицо прохладному ветру, и от ледяной погоды её щёки разрумянились, делая её ещё более прекрасной. Ей хотелось лишь одного — остаться так с ним навсегда, застыть в этом моменте. Но она знала, что реальность может обрушиться в любой момент, и поэтому ценила каждую секунду этого волшебства. — Селена, — позвал он, и она открыла глаза, встречаясь с ним взглядом. — Что такое? — спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая тревога. — Я не знаю, что я сделал, чтобы заслужить тебя, — произнёс он, и каждое слово давалось ему с трудом не потому, что он не знал, что сказать, а потому, что он хотел, чтобы каждое из них было идеальным. Она открыла рот, чтобы заговорить, но он мягко остановил её, коснувшись пальцем её губ. — Нет, пожалуйста, дай мне закончить, — попросил он, и она кивнула, чувствуя, как слёзы уже начинают собираться в уголках её глаз. — Помнишь... однажды я сказал тебе, что, возможно, мы больше не связаны той древней магией, но ты навсегда останешься моей родственной душой? Он мягко улыбнулся, не отводя от неё взгляда. — Тогда я ещё не понимал одной вещи. Мне казалось, что именно магия свела нас вместе. Но со временем я осознал... она лишь позволила нам встретиться. Всё остальное мы создали сами. Он осторожно коснулся её щеки, словно боялся спугнуть этот момент. — Ты изменила меня, Селена. Ты заставила меня увидеть мир совсем иначе. Рядом с тобой мне впервые захотелось стать лучше. Ради тебя. Только ради тебя. Он ласково переплёл свои пальцы с её пальцами. — Ты удивительная... Такая искренняя, такая добрая. В тебе столько любви, столько света и веры, что рядом с тобой невозможно оставаться прежним. Ты научила меня тому, во что я давно перестал верить. Ты показала мне, что человек — это не только его ошибки. Что даже после самых страшных поступков можно найти в себе силы измениться. Ты научила меня прощению... и подарила надежду, которой у меня никогда не было. Он на мгновение замолчал, не сводя с неё глаз. — Ты заставила меня увидеть вещи по-другому. Ты пробуждаешь во мне желание быть лучшим мужчиной — для тебя, и только для тебя. Ты такая непредсказуемая, такая полная любви и веры... Однажды ты сказала мне, что хочешь верить, что в один прекрасный день найдёшь настоящую любовь и будешь за неё бороться. — Он сделал паузу, и его голос стал ещё тише. — Что ж... я знал, что ты — моя, с того самого дня, как мой взгляд впервые встретился с твоим в том кабинете истории. Ты не боялась говорить то, что думаешь, в то время как все остальные трепетали от одного моего имени.. Он нежно сжал её ладонь. — И именно тогда, сам того не понимая, я потерял своё сердце. Потому что полюбил тебя. И теперь я знаю наверняка: ты — моя родственная душа. Не потому, что нас когда-то что-то связало. А потому, что моё сердце однажды выбрало тебя... и больше никогда не сможет выбрать никого другого. Он взял её руку и прижал к своей груди, туда, где билось сердце. — Ты — моя родственная душа, Селена. Не потому что так кто-то решил.. А потому что так решил я. И я выбираю тебя — каждый день, каждую минуту, до самого конца. Она всхлипнула, и слёзы уже невозможно было остановить. Он продолжал, и каждое его слово падало в тишину, как звезда: Он перевёл дыхание, и его глаза, устремлённые на неё, блестели в свете фонарей. — Ты даже не представляешь, как сильно я люблю тебя. Нет слов, чтобы выразить то, что я чувствую к тебе. Я безумно, безоговорочно, всецело, безрассудно и глубоко влюблён в тебя, и я буду любить тебя всегда. Когда-то я думал, что любовь — это слабость, но ты доказала, что я ошибался, любовь моя. Потому что ты вытащила меня из самых тёмных глубин и спасла меня. Ты спасла меня, Селена. И я не хочу жить без тебя, не могу жить без тебя. Тот день, когда ты чуть не умерла у меня на руках, заставил меня понять это с предельной ясностью. Я не смогу без тебя. Она улыбнулась, и слёзы — горячие, счастливые, — уже текли по её щекам, когда он медленно, с грацией, которая была присуща ему даже в самый уязвимый момент его жизни, опустился на одно колено прямо на холодные камни Карлова моста. Она ахнула, прижимая ладони ко рту, а он достал из внутреннего кармана пальто маленькую бархатную коробочку тёмно-синего цвета и открыл её. Внутри, на чёрном бархате, сияло кольцо — изящное, но при этом невероятно элегантное: тонкий платиновый ободок, усыпанный крошечными бриллиантами, а в центре — сапфир глубокого, тёмно-синего цвета, того самого оттенка, который она так любила в его глазах. — Селена Мэй Гилберт, — произнёс он, и его голос, обычно такой властный и твёрдый, сейчас дрожал, — ты выйдешь за меня? — О боже мой! — всхлипнула она, и слёзы уже невозможно были остановить. — Это «да» или «нет»? — спросил он, и в его голосе промелькнул тот самый, почти детский страх. Она закивала, быстро-быстро, не в силах вымолвить ни слова, а потом наконец выкрикнула: — Да! Да! Тысячу раз да! Он с облегчением выдохнул — так, словно всё это время не дышал, — поднялся с колена и поцеловал её. Глубоко, страстно, вкладывая в этот поцелуй всё, что он не смог выразить словами. А потом он крепко обнял её, прижимая к себе так, словно она была самым драгоценным сокровищем во всей вселенной. Она рассмеялась — звонко, счастливо, — когда он вдруг подхватил её на руки и закружил прямо посреди моста, и её смех эхом разнёсся над спящей Влтавой. Он бережно поставил её обратно на землю, вынул кольцо из коробочки и надел ей на безымянный палец левой руки — медленно, торжественно, словно проводил коронацию. Кольцо село идеально, как будто было создано только для неё. Снова обхватив ладонями её лицо, он счастливо, нежно поцеловал её. — У меня буквально нет слов, — призналась она, глядя на него глазами, полными слёз и любви. — Я так сильно тебя люблю. — Не могу поверить, что я помолвлена, — произнесла она через минуту, всё ещё разглядывая кольцо на своей руке и поворачивая его так и эдак, чтобы поймать свет фонарей в гранях сапфира. — Не могу поверить, что ты согласилась, — ответил он, и в его голосе звучало искреннее, всё ещё не до конца прошедшее изумление. Она бросила на него выразительный взгляд, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Ты правда думал, что я скажу «нет»? — спросила она с лёгким недоверием. — Ну, вероятность была, — поддразнил он, и его губы дрогнули в усмешке. Она улыбнулась, снова опуская взгляд на кольцо и чувствуя, как её сердце разбухает от счастья до такой степени, что, кажется, вот-вот лопнет. — Но я всё равно ненавижу своё полное имя, — заметила она, поднимая на него глаза, и он усмехнулся, притягивая её к себе для ещё одного поцелуя. За их спинами возвышались древние башни Праги, под ними текла Влтава, а на перилах позади них, среди тысяч замочков, повешенных влюблёнными за столетия, теперь висел ещё один — с инициалами «СГ + НМ» и обещанием, которое было сильнее любой магии в мире.

***

Вернувшись в отель, Селена глубоко вздохнула, всё ещё чувствуя, как сердце колотится где-то у самого горла от переполнявшего её счастья. Она бросила взгляд на ванную, откуда доносился шум воды — Клаус принимал душ, — и, схватив телефон, быстро набрала номер тёти. В ту же секунду, как лицо Дженны появилось на экране, Селена без единого слова подняла левую руку и показала кольцо. — О боже мой! Он сделал это! — закричала Дженна так громко, что Селене пришлось убавить звук. Она посмотрела на тётю с недоверием, и её глаза сузились. — Ты знала? — спросила она, и в её голосе прозвучало искреннее изумление. Дженна кивнула, и на её лице расцвела широкая, гордая улыбка. — Все знают, дорогая. Он просил благословения у Джереми и Тео. И у меня тоже. Пришёл ко мне в дом, сел напротив и говорил так серьёзно, что я чуть не расплакалась прямо там. Селена улыбнулась — мягко, тепло, — и бросила взгляд через плечо на дверь ванной, за которой всё ещё шумела вода. — Я всё ещё не могу поверить, что помолвлена. Я имею в виду — я, Селена Гилберт. Та самая, которая два года назад клялась, что никогда не влюбится и что все мужчины — идиоты. — Ты даже не представляешь, — Дженна покачала головой, и в её глазах блеснули слёзы. — Я не могу поверить, что моя племянница-сердцеедка помолвлена, а тем более в восемнадцать лет. Мне казалось, ты будешь разбивать сердца всем как минимум до тридцати. Селена рассмеялась — звонко, искренне, запрокидывая голову. — Ой, да ладно тебе, я перестала играть в игры, как только встретила Ника, — заявила она, и в её голосе прозвучала та самая, непререкаемая уверенность, которая всегда появлялась, когда речь заходила о нём. — Да, потому что ты знаешь, что он вырвет сердца любому, кто попробует к тебе подкатить, — заметила Дженна с лукавой усмешкой. Селена фыркнула. — Или, может быть, потому что я была влюблена? Честное слово, твоя нехватка веры в меня ранит, тётя Джен. — Ладно-ладно, — Дженна подняла руки, сдаваясь. — Я просто шучу. Ты выбрала его не из страха, а из любви. Я это вижу. И я счастлива за тебя, милая. — Спасибо, — тихо ответила Селена. — Слушай, никому пока не говори. Я хочу сделать сюрприз девчонкам, когда вернёмся. Хочу увидеть их удивлённые лица. — Хорошо, я могила. Пока, дорогая. Люблю тебя. — И я тебя. Селена повесила трубку и как раз успела отложить телефон, когда из ванной вышел Клаус — с всё ещё мокрыми волосами, в одних свободных брюках, и пар от его разгорячённой кожи окутывал его лёгкой дымкой. Он бесшумно приблизился сзади и обнял её за талию, притягивая к своей груди, отчего она вздрогнула от неожиданности и тихо ахнула. Он усмехнулся — низко, довольно, — и поцеловал её в шею, туда, где кожа была особенно чувствительной. — Ник, — она повернулась в его руках и упёрлась ладонями в его грудь, глядя на него серьёзно, — тебе нужно вытащить кинжал из своей сестры. Он кивнул, но его губы снова потянулись к её шее. — Я сделаю это... просто ещё несколько... — Нет, — она твёрдо остановила его, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Сначала пообещай мне. Он вздохнул — тяжело, но без раздражения, — и сдался. — Хорошо, обещаю. Я вытащу кинжал из Ребекки, как только мы вернёмся. Довольна? — Вполне, — она улыбнулась. — Мы можем вернуться к тому, чем занимались? — Ты такой озабоченный, — заявила она с дразнящей улыбкой, и её глаза сверкнули. Он открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент зазвонил её телефон. Она взглянула на экран и улыбнулась. — Я просила Кола позвонить мне, — сказала она и, не давая ему времени на протесты, ответила на видеозвонок. — Звёздочка! — лицо Кола возникло на экране, и он широко, почти по-мальчишески улыбался. — Я скучаю по тебе. Здесь без тебя невыносимо скучно. — Я тоже! — ответила она, махая ему. — Здесь, знаешь ли, всё такое скучное и предсказуемое. Никаких убийств, никаких интриг. Просто ужас. Клаус за её спиной прочистил горло с таким выразительным негодованием, что она хихикнула. — Шучу, шучу, — быстро добавила она, бросая на него извиняющийся взгляд через плечо. — Угадай, что? — сказала она Колу, и её глаза загорелись. — Что? — он нахмурился, явно не понимая, к чему она ведёт. — Ты должен угадать. Честное слово, Кол, — она раздражённо вздохнула, но в её глазах всё ещё плясали искорки. — Ну же! Включи воображение! — Ты бросила Никлауса, чтобы мы наконец могли быть вместе и путешествовать по миру, — съязвил он. Она рассмеялась, а Клаус позади неё издал низкий, досадливый рык. — Кто-то скучает по своему гробу, — прошипел он, и Селена бросила на него выразительный взгляд, который ясно говорил: «Не смей». — Шучу, — добавил Клаус почти мгновенно, и в его голосе прозвучала та самая, вынужденная покорность, которая так забавляла обоих — и её, и Кола. — Ты у неё под каблуком, Ник, — поддразнил Кол, наслаждаясь каждой секундой. Селена метнула на него сердитый взгляд. — Вот подожди, пока ты влюбишься, Кол. Ты даже не представляешь, как я буду над тобой смеяться. Я буду припоминать тебе этот разговор каждый день. Каждый. День. — Никогда, — заявил он с такой уверенностью, что она только покачала головой. — Этого не случится. — Посмотрим, — поддразнила она, растягивая слово. — Но вернёмся к теме. Ты ещё не угадал, и время идёт. — У меня кончились идеи, — признался он, и это заставило Клауса тихо, но довольно рассмеяться за её спиной. Она закатила глаза — с тем самым драматизмом, который был её визитной карточкой, — и подняла левую руку, показывая кольцо. — Не может быть! — воскликнул Кол, и его лицо осветилось искренним, неподдельным удивлением. — Он сделал тебе предложение! Ник, я впечатлён. Теперь мы официально родственнички. Он сделал паузу, и его улыбка стала шире. — Хотя это немного печально, потому что ты упускаешь вот это, — он указал на себя обеими руками. — Он напрашивается, — прорычал Клаус, и его руки на талии Селены сжались чуть крепче. Она изо всех сил пыталась не рассмеяться, прикусывая губу. — Поздравляю, — сказал Кол, и его голос, утративший насмешливые нотки, стал тёплым и искренним. — Вас обоих. Вы оба это заслужили. — Спасибо, Кол, — ответила она, и её улыбка стала мягкой, благодарной. — Ну, мне пора заканчивать с моей трапезой. Не хочу, чтобы она остыла. Люблю тебя, Сияние. — Ладно, пока. Люблю тебя, — сказала она и повесила трубку. В номере воцарилась тишина — та самая, уютная, наполненная только их дыханием и далёким шумом пражских улиц за окном. Клаус заметил, как она чуть поникла, как её плечи опустились, а веки стали тяжёлыми. — Ты устала, — сказал он негромко, и это был не вопрос. Она кивнула, не пытаясь спорить. — Пойдём, уложим тебя в постель, любовь моя. Они направились к кровати, и она легла первой, зарываясь щекой в прохладную подушку. Он лёг рядом, обнял её за талию и притянул к себе — так близко, что она слышала биение его сердца. Его пальцы медленно, бережно перебирали её волосы, распутывая пряди, и она почувствовала, как напряжение уходит, как глаза закрываются сами собой, как всё внутри затихает. Он наклонился и нежно, почти невесомо поцеловал её в лоб. — Спокойной ночи, маленькая волчица, — прошептал он в тишину. И они уснули в объятиях друг друга — там, где им и полагалось быть. Всегда и навечно.