Солнце и Луна

Ледяной воздух обжигал лёгкие. Селена стояла посреди леса — босая, в одной тонкой ночной сорочке, которая едва доходила до середины бедра. Ткань липла к влажной от холодного пота коже. Деревья вокруг уходили кронами в бесконечно чёрное небо — ни звёзд, ни луны, лишь давящая, неестественная тьма. Холод пробирал до костей — до того самого, глубинного, животного озноба, который невозможно спутать ни с чем. Этот холод она знала. Помнила каждой клеткой тела. Точно так же леденела кровь в ту ночь — когда близнецы загнали её в ловушку, когда цепи впивались в запястья, а земля под ней пропитывалась её собственной кровью. Она убила их. Своими руками вонзила нож в сердце Сильвии и смотрела, как они оба обращаются в пепел. Мать — там, за гранью, — подтвердила: всё кончено. Победа осталась за ней. Так откуда этот страх? Откуда это липкое, парализующее чувство, которое поднималось откуда-то из живота, сковывало рёбра и не давало вдохнуть полной грудью? Она не должна бояться. Должна радоваться, что выжила. Но память — жестокая, беспощадная тварь — выцарапала эти мгновения на обратной стороне век и отказывалась стирать. Ощущение цепей на запястьях, запах собственной крови, смех Сильвии — всё это жило внутри неё, пульсировало под кожей, ждало темноты и тишины, чтобы наброситься. Селена лихорадочно огляделась. Ветки хрустели под босыми ступнями, острые камешки впивались в пятки, но боль была почти призрачной — ненастоящей. Так всегда бывает во сне. Или не во сне? Она не знала, и от этого сжималось сердце. Она побежала. Ноги сами несли её вперёд, прочь от невидимых глаз, прочь от тишины, которая давила на барабанные перепонки сильнее любого крика. Ветки хлестали по лицу, острые, как лезвия, по щеке что-то потекло — то ли кровь, то ли слёзы. Ей было всё равно. А потом она вырвалась на поляну и замерла как вкопанная. Пентаграмма. Чёрный, выжженный в земле круг. Точно такой же, как тогда. Языки пламени по краям лизали воздух с тихим, зловещим шипением. В центре — цепи. Те самые, с которых она сорвала кожу, пытаясь освободиться. Селена опустила взгляд на свои руки и увидела кровь. Настоящую, густую, тёплую — она стекала по пальцам, капала на землю, и земля шипела, принимая её. Горло сдавило спазмом. — НЕТ! Крик вырвался из самой глубины души — дикий, надрывный, сорвавший голос до хрипа. Она замотала головой, отступая, спотыкаясь. — Оставьте меня в покое! — закричала она в пустоту, и слёзы хлынули по щекам двумя обжигающими дорожками. — Я убила вас! Вы мертвы! Слышите? Мертвы! Но лес молчал. Только ветер выл в кронах, издевательски завывал, и пламя пентаграммы подбиралось ближе, грозя поглотить её целиком. — Селена! Проснись! Голос. Другой — не из этого кошмара. Он пробивался откуда-то издалека, сквозь толщу воды, сквозь пелену ужаса. Знакомый до дрожи. Единственный, ради которого она вернулась бы даже с того света. — Селена, проснись! Сейчас же! Клаус тряс её за плечи, стоя на коленях на кровати. Она металась в простынях, запутавшись во влажной от пота ткани, и кричала — так, что у него кровь леденела в жилах. Её лицо было искажено таким неподдельным ужасом, что даже он, видевший за тысячу лет все мыслимые и немыслимые кошмары, почувствовал, как внутри всё сжимается от бессильной ярости. Он готов был убить любого, кто посмел тронуть её, — даже если этим «любым» были её собственные демоны. — Селена! — он легонько встряхнул её ещё раз, не рискуя применять силу. Она распахнула глаза и села так резко, что едва не столкнулась с ним лбом. Зрачки горели алым, неестественным, ведьмовским огнём. Она невидящим взглядом уставилась в пространство, грудь судорожно вздымалась, дыхание вырывалось рваными, свистящими всхлипами. А потом она коснулась его руки — и кожа под её пальцами зашипела. — Селена! — Клаус отдёрнул ладонь, зашипев от боли. Ожог был глубокий, мгновенный — по коже побежали багровые пузыри. Она замерла. Расширенными от ужаса глазами уставилась на его обожжённую руку, потом на свою — всё ещё дымящуюся, всё ещё чужую. И в один миг отшатнулась, спрыгнула с кровати, попятилась к стене, выставив перед собой дрожащие ладони, словно защищаясь — не от него, а от самой себя. — Мне так жаль! — выпалила она срывающимся голосом. — Прости, прости, я не хотела... я не хотела причинить тебе боль! Не подходи! — Просто дыши, — мягко, почти гипнотически произнёс он, делая осторожный шаг в её сторону. — Слышишь меня? Дыши. Медленно. Вдох. Выдох. Она зажмурилась, до боли сжала веки, и плечи её затряслись от усилия. А когда она снова открыла глаза, алый огонь в них погас, сменившись её родным, тёплым ореховым цветом. Но страх в них остался. — Прости, — выдохнула она, всё ещё прижимаясь лопатками к стене. Клаус кивнул и шагнул к ней. И тут же замер — Селена отступила на шаг назад. Между ними пролегло расстояние в несколько футов, но сейчас оно казалось пропастью. — Любовь моя, — его голос прозвучал мягко. — Ты не причинишь мне вреда. — Ты этого не знаешь, — прошептала она одними губами. — Пожалуйста... просто возвращайся в постель. Спи. Я побуду на балконе. Прошу тебя, Ник. Иди. Она развернулась и, обхватив себя руками, выскользнула на балкон. Дверь тихо закрылась за ней. Ночной воздух был колючим и свежим. Ветер трепал спутанные волосы, холодил разгорячённую кожу, осушая непрошеные слёзы. Селена облокотилась на перила и запрокинула голову к небу. Звёзды здесь были чужие, незнакомые — пражское небо отличалось от мистикфоллского, но от этого не становилось менее прекрасным. Ей хотелось раствориться в этой холодной красоте, исчезнуть, стать невидимкой. А потом сильные руки обвились вокруг её талии. Горячие, уверенные, родные. Клаус прижался грудью к её спине, и подбородок лёг на её плечо. — Ник... — начала она, попытавшись мягко высвободиться. Он не отпустил. Вместо этого коснулся губами её щеки — поцелуй вышел невесомым, почти неощутимым. — Я не боюсь тебя, — прошептал он. — Слышишь? Не боюсь. Она нервно сглотнула. В горле стоял ком, мешавший дышать. — Тебе следовало бы, — выдавила она. — Ты правда думаешь, что я смогу спать, зная, что тебя мучают кошмары? — он чуть отстранился, но рук не разомкнул. — Расскажи мне. Что это было? — Я хочу домой. — тихо сказала она, и одинокая слеза сорвалась с ресниц, разрезая холодную кожу щеки. Она быстро, зло смахнула её. — Я скажу тебе. Когда успокоюсь. Иди. — Селена. — Он мягко развернул её к себе лицом. — Я твой жених. Если мы не можем находиться в одной комнате, если ты не можешь позволить мне быть рядом в такие моменты, то как, чёрт возьми, мы должны строить семью? Как? — Я могу причинить тебе боль, — прошептала она, и в этом шёпоте было больше горечи, чем в любом крике. — В худшем случае — убить тебя. Да, Клаус, я настолько могущественна. И знаешь что? Я даже не могу контролировать свой собственный темперамент. Я не знаю и половины того дерьма, которое вытворяю своей магией. Как я убила близнецов? — она невесело усмехнулась. — Это была удача. Просто чёртова удача! — Поговори со мной, — он взял её лицо в свои ладони. Осторожно, словно она была сделана из тончайшего фарфора. — Скажи мне, что не так. Она встретилась с ним взглядом и увидела там не жалость, не страх, не осуждение — только любовь и тревогу. И сдалась. — Я не знаю, — выдохнула она. — Та ночь... она снова и снова прокручивается в голове. Каждый раз, когда закрываю глаза. Каждую секунду, когда наступает тишина. Это как заезженная пластинка, Ник, от которой я не могу избавиться. — Ты победила, Селена, — он провёл большими пальцами по её скулам, стирая влажные дорожки. — То, через что тебе пришлось пройти, сломало бы любого. Но ты выстояла. Ты сильная. Самая сильная из всех, кого я встречал за тысячу лет. Помни об этом, маленькая волчица. Он наклонился и поцеловал её в макушку — долго, невесомо, словно передавая через этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. — А теперь пойдём. Тебе нужно отдохнуть. Но Селена не двинулась с места. Она смотрела на свои руки — всё ещё дрожащие, всё ещё предательски холодные. — У меня однажды был рецидив, — произнесла она так тихо, что он едва расслышал. Она чувствовала, как он замер. Как напряглись мышцы его рук. Но он не перебил — лишь ждал, и это молчаливое ожидание было тяжелее любого допроса. — Это случилось после смерти моих родителей, — она заставила себя говорить, хотя каждое слово царапало горло. — Я попала в больницу и чуть не умерла... Моё прошлое — это не я, Ник, клянусь. Всё было тогда. А потом я остановилась. Я чиста сейчас, обещаю. — Я знаю, любовь моя, — он прижал её к себе, уткнувшись подбородком в её макушку. — Знаю. И я люблю тебя больше всего на свете. Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. То, как я смотрю на тебя, никогда не изменится. — Но оно изменилось, — возразила она глухо. — Я не сломлена. Я могу справиться сама. Но я больше не та девушка, Ник. Той Селены больше нет. Он поцеловал её в лоб, провёл пальцами по щеке — так, словно гладил раненого зверя. — Ты можешь поговорить со мной, когда станет слишком тяжело. Понимаешь? И тогда она начала говорить. Медленно, запинаясь, с длинными паузами, во время которых, казалось, само время застывало. — В тот момент... честно говоря, я почти ничего не помню. Только обрывки. Джереми потом рассказал, что нашёл меня на полу в гостиной. Я была без сознания. Он вызывал скорую, орал в трубку, пытался привести меня в чувство... — её голос дрогнул. — Когда меня привезли в больницу, сердце остановилось. Всего на несколько секунд. Но я была там. На грани. У меня была передозировка, Ник. Я загнала себя так, что собственное тело сдалось. Клаус нахмурился. Перед глазами, как вспышка, пронеслось воспоминание: ночь почти два года назад, когда он проснулся в холодном поту, хватая ртом воздух, с ощущением, будто само мироздание вырвало у него что-то жизненно важное. Тогда он не понял, что случилось. Просто в какой-то момент сердце пропустило удар, а потом зашлось в бешеном ритме, причиняя почти физическую боль. Теперь кусочки мозаики встали на место. — Думаю, если бы не связь родственных душ, я была бы мертва, — проговорила Селена, и по её лицу скользнула горькая, надломленная усмешка. — И знаешь, что самое поганое? После рецидива, когда приходишь в себя, — чувство вины. Оно накатывает так, что дышать нечем. Будто бетонная плита на грудной клетке. Я даже думала, что, может, смерть была бы заслуженной. Может, так было бы легче. Не знаю. В общем, дерьмово всё было. Она помолчала, и в этом молчании звенело что-то беззащитное. — Ты можешь в это поверить? Селена Гилберт. Та самая — сильная, непробиваемая, та, кто никогда не показывала слабость. У меня была ёбаная передозировка. — А иногда... — её голос надломился, и Клаус инстинктивно сжал её ладонь так крепко, словно она могла рассыпаться прямо здесь. — ...это так чертовски соблазнительно. Каждый раз, когда накрывает. Когда кажется, что весь мир против тебя. Я гадаю: достаточно ли я сильна? Хватит ли меня, чтобы пройти через это снова? Потому что оно никуда не уходит, Ник. Оно всегда рядом. И если я позволю себе хоть на секунду опустить руки, оно вернётся и будет преследовать меня до конца моих дней. Она замолчала, тяжело дыша. В воздухе повисла такая тишина, что было слышно, как ветер треплет занавески в спальне. А потом она подняла на него глаза — сухие, но в них плескалась такая боль, что он физически ощутил её. И улыбнулась. Фальшивой, натянутой до предела улыбкой, от которой у него сжалось сердце. — Так что да, Ник... знаешь что? — она картинно развела руками. — Ты сделал предложение той, кто настолько чертовски искалечена. Можешь ещё отступить. Я не обижусь. Честно. Я бы сама от себя сбежала, будь у меня такая возможность. — Ты — моё всё, — произнёс он. Медленно, весомо, вкладывая в каждое слово ту силу, которую она, казалось, уже не чувствовала в себе. — Мне бесконечно жаль, что я заставил тебя почувствовать себя той прежней. Но ты не она. Ты самый сильный человек, которого я знаю. Я люблю тебя — всю, целиком, со всеми трещинами и шрамами. Потому что они — тоже ты. У всех нас есть прошлое, которое преследует. У всех есть демоны, с которыми мы сражаемся каждую ночь. И я не отступлю. Он заключил её в объятия — крепкие, надёжные, в которых можно было раствориться без остатка. Она уткнулась носом в его грудь и вдохнула родной запах — сандал, краски, что-то неуловимо «его». — Твоё прошлое — это не ты и не твоё будущее. И если ты думаешь, что я смотрю на тебя с жалостью, — ты ошибаешься. Я смотрю на тебя с гордостью. И мне жаль лишь одного: что меня не было рядом тогда. Что ты прошла через это одна. Селена слабо улыбнулась — впервые за эту ночь. — Я люблю тебя, — прошептала она. И этих трёх слов было достаточно. Для них обоих.

***

В гостиной особняка Майклсонов было шумно и тепло. Потрескивали дрова в камине, отбрасывая пляшущие золотистые блики на стены, а в воздухе витал едва уловимый аромат ванили и свежей выпечки — Дженна успела похозяйничать на кухне, пока ждала возвращения племянницы. С улицы доносился приглушённый гул города, но здесь, внутри, царил уют, который Селена так редко позволяла себе чувствовать. Она переступила порог и на секунду замерла, окидывая взглядом собравшихся. Тео стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и лениво прокручивал что-то в телефоне, хотя по напряжённой линии челюсти было видно — он всё ещё не отошёл после новостей о нападении. Кэролайн сидела на подлокотнике кресла, забросив ногу на ногу, и что-то с жаром рассказывала Дженне, активно жестикулируя. Сама Дженна слушала её с мягкой, чуть рассеянной улыбкой, время от времени поглядывая на дверь — и когда Селена вошла, её лицо осветилось радостью. — Привет! — Селена в три шага пересекла комнату и сгребла в охапку всех троих разом — Тео, Кэролайн и Дженну, благо размах рук позволял. Тео хмыкнул, но от объятий уклоняться не стал, только пихнул её локтём в бок. От них пахло домом, безопасностью, детством — тем, за что она готова была драться до последнего вздоха. — Угадайте, кто выходит замуж? — Кто выходит... — начала было Кэролайн машинально, не успев переварить вопрос, но осeклась на полуслове. Селена, не в силах больше сдерживать распиравшее её изнутри сияние, медленно подняла левую руку. Свет камина упал на кольцо, и оно вспыхнуло россыпью бриллиантовых искр — изящное, старинной работы, с крупным сапфиром огранки «кушон» в центре, оправленным в белую платину. Камень был глубокого, почти мистического синего цвета — точно такого, как небо над Прагой в час, когда Клаус опустился перед ней на одно колено. Кэролайн замерла. Её голубые глаза расширились до размера блюдец, рот приоткрылся, и на целую секунду она, всегда находящая нужные слова, просто потеряла дар речи. — Ты выходишь замуж! — взвизгнула она, и звук этот был такой силы и такого пронзительного счастья, что, наверное, задребезжали стёкла в соседнем крыле особняка. Она захлопала в ладоши, подпрыгивая на месте, как маленькая девочка, которой пообещали пони. — Моя лучшая подруга выходит замуж! О боже, о боже, о боже! — Не уверена, что весь город тебя уже услышал, — саркастично пробормотала Селена, но глаза её сияли, а уголки губ предательски подрагивали в улыбке, которую она безуспешно пыталась сдержать. — Поверьте, я тоже всё ещё не могу в это поверить. Мне кажется, это просто сон. — Ну, милая, мы знали, что рано или поздно Клаус это сделает, — произнесла Дженна, подходя ближе и беря руки племянницы в свои. Её ладони были тёплыми и мягкими, а в глазах стояла та особая влажная нежность, которую Селена видела у неё только в самые важные моменты. — Он просил нашего благословения. Представляешь? Явился ко мне — собственной персоной. Стоял на пороге и выглядел так, будто я могу отказать. Селена моргнула, переваривая эту картину: Клаус Майклсон, тот самый, который играючи сворачивал шеи и стирал с лица земли целые деревни, — и Дженна, её тётя, с чашкой травяного чая и неизменным вязанием в руках. — Подожди, — Кэролайн перевела взгляд на Дженну. — Ты хочешь сказать, что он пришёл к тебе? Лично? — Ага. И ко мне, — влез Тео. — Не хочу тебя разочаровывать, — протянул Тео с самодовольной улыбкой, которая так разительно напоминала её собственную, что Селена невольно хмыкнула, — но я знал ещё до тебя, Дженна. За несколько дней, вообще-то. Кэролайн резко развернулась к нему, и если бы взглядом можно было испепелять, от Тео осталась бы горстка пепла. — Ты знал?! — её голос взлетел на октаву выше. — Ты знал и не сказал мне?! — Я знал, что она захочет сделать вам сюрприз, — Тео пожал плечами с видом оскорблённой невинности, но в глазах плясали бесенята. — Как ты посмел?! — Вообще-то, — Селена скрестила руки на груди и выразительно посмотрела на Тео, — предполагается, что ты должен был спросить моего разрешения. Знаешь, как глава семьи и всё такое. Я нахожу это оскорбительным. Она перевела взгляд на Кэролайн и подмигнула. — Я на твоей стороне, Кэр. Не волнуйся. Я с тобой. — Я знаю, что только ты меня и любишь, — театрально вздохнула Кэролайн и обняла подругу. От неё пахло цветочными духами и лаком для волос, и это было так знакомо, так правильно, что у Селены на мгновение защемило в груди. — Я так взволнована тем, чтобы планировать твою свадьбу! Ты даже не представляешь! У меня уже голова идёт кругом — цветовая гамма, рассадка гостей, меню... — Вообще-то, мы уже всё спланировали с младшей школы, помнишь? — перебила её Селена, и в её голосе прозвучала тёплая ностальгия. Кэролайн замерла на секунду, а потом её лицо озарилось. — Июньская свадьба! — выдохнула она благоговейно, словно произносила заклинание. — Та самая, которую мы рисовали на салфетках в «Мистик-Гриле»! С белыми пионами, живой арфой и... — ...и шатром на берегу озера, — закончила за неё Селена. — Да. Именно она. — Ладно, — Кэролайн вдруг выпрямилась и одёрнула свой безупречный кардиган, возвращая себе деловой вид, хотя глаза её всё ещё горели восторгом. — Мне нужно поговорить с Тайлером. Это очень важно. Но я вернусь, и мы обсудим каждую деталь! Слышишь? Каждую! Она чмокнула Селену в щёку и упорхнула, оставив за собой шлейф духов и ощущение безудержной энергии. — Я скучала по тебе, Тео. Тётушка Джей, — тихо сказала Селена, когда дверь за Кэролайн закрылась. — Так скучала, что даже не могу передать словами. — Конечно, скучала, — с привычной самоуверенностью отозвался Тео, и Селена закатила глаза, точь-в-точь повторяя его собственную манеру. — Пойдём потанцуй со мной, — она схватила его за руку и потянула в центр комнаты. — Увидимся, тётушка Джей. — Лини! — заныл Тео, упираясь для вида, но она проигнорировала его протесты и вывела на импровизированный танцпол — свободное пространство между камином и роялем, где как раз хватало места для медленного танца. Музыки не было, но она им и не требовалась. Селена положила голову брату на плечо, а он обхватил её за талию и повёл в простом, безыскусном ритме, который они знали с детства, когда ещё разучивали движения к школьному балу в гостиной Дженны. — Одна маленькая птичка напела мне, что ты дал своё благословение, — проговорила она, когда он плавно развернул её под рукой. Тео тихо фыркнул. — Клаус рассказал тебе? — Нет, — она качнула головой. — Птичка. — После той ночи, когда он помчался с тобой в в больницу... — голос Тео упал почти до шёпота, и он на мгновение отвёл взгляд. — Я видел это в его глазах. Он любит тебя, Лини. Так сильно, что это почти пугает. Я не мог сказать «нет». Да и не хотел. Я хочу, чтобы ты была счастлива. А он... делает тебя счастливой. — Да, это так, — прошептала она. — Я просто никогда не думала, что он сделает предложение. По крайней мере, не так рано. Я думала, он будет тянуть годы. Знаешь, с его-то вечностью. — И не говори, — он хмыкнул. — Моя восемнадцатилетняя младшая сестра выходит замуж. — Во-первых, я не младшая, — она пихнула его кулаком в плечо, и он рассмеялся. — А во-вторых, мы ещё не решили когда. И даже где. Так что не хорони меня раньше времени. — Знаешь... — она помолчала, и её голос стал серьёзнее. — Я не думаю, что мы останемся в Мистик-Фоллс после моего выпуска. Тео чуть сбился с ритма, но быстро выровнялся. — Куда вы поедете? В смысле — насовсем? — Думаю, да. Насовсем. Я правда не могу больше здесь оставаться. Этот город... он душит меня, Тео. Каждый угол напоминает о чём-то плохом. О родителях, о близнецах, о каждом греба... — она запнулась. — В общем, ты понял. Ты можешь поехать со мной, если хочешь. Я бы очень этого хотела. Тео вздохнул. В его серых, как у всех Греев, глазах промелькнула тень, которую она слишком хорошо знала. — Вам двоим нужно уединение, — произнёс он. — К тому же, как бы мне ни было неприятно это признавать, ты взрослая. И уже на секундочку помолвлена. У тебя теперь своя жизнь. — Тео... — Но я буду тебя навещать, — перебил он, и в его голосе прорезались привычные поддразнивающие нотки. — Я знаю, ты ходячая проблема. За тобой нужен глаз да глаз. Кто-то же должен присматривать, чтобы ты не сожгла очередной лес. — Прекрати! — заныла она, пихнув его снова, и он расхохотался в голос. — Я не такая. — Дай мне секунду, — вдруг сказал он, бросив взгляд через её плечо. Селена проследила за его взглядом и увидела в дальнем конце зала Кэролайн и Тайлера. Они стояли слишком близко для случайного разговора и слишком напряжённо для дружеской беседы. Жестикуляция Кэролайн была резкой, рубленой, а Тайлер стоял, скрестив руки на груди, и его поза кричала о глухой обороне. — Конечно, — тихо сказала Селена, отпуская его руку. — Иди.

***

Они отошли в альков у дальнего окна — подальше от любопытных ушей, подальше от танцпола, где всё ещё кружились пары. Кэролайн скрестила руки на груди и пристально уставилась на Тайлера. В её глазах плескалась тревога, смешанная с едва сдерживаемым гневом. — Ты собираешься сделать что? — переспросила она, хотя расслышала каждое слово с первого раза. Просто её мозг отказывался принимать услышанное. — Хейли нашла ведьму, достаточно сильную, чтобы провернуть заклинание переноса тела, — повторил Тайлер. Он говорил тихо, но твёрдо, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Знаешь, коронный трюк Клауса. Он сам проделывал такое не раз. Теперь очередь за ним. Кэролайн нахмурилась так, что между бровей залегла глубокая складка. — То есть ты собираешься поместить его в чьё-то чужое тело, — медленно проговорила она, пытаясь уложить в голове масштаб этого безумия. — А что потом? Что ты будешь делать с этим телом, Тайлер? — Мы закатаем его в бетон, — ответил он ровно, будто речь шла о планах на уикенд. — А потом закопаем. Глубоко. Так, чтобы никто и никогда не нашёл. На секунду в воздухе повисла оглушительная тишина. Даже музыка из бального зала, казалось, стала тише. — Ты с ума сошёл, — выдохнула Кэролайн. — Ты ведь понимаешь, что он — жених Лини? Жених, Тайлер! Она только что показывала мне кольцо! Она светится от счастья так, как никогда в жизни! — Я знаю, — отрезал он. — Ты не можешь так с ней поступить! — она шагнула ближе, понизив голос до яростного шёпота. — И ты правда думаешь, что она тебя после этого простит? Ты хоть представляешь, что она с тобой сделает, когда узнает? А она узнает! Селена всегда узнаёт! Она не простит тебя, Тайлер. И я не прощу. Тайлер закатил глаза — этот жест заставил Кэролайн сжать кулаки так, что ногти впились в ладони. — Почему мы не можем просто иссушить его, как Бонни сделала? — она вдруг осeклась и хлопнула себя ладонью по лбу. — Чёрт, забудь, что я только что сказала! Я не должна предлагать способы расправы над женихом моей лучшей подруги! О боже, что я вообще несу... — Потому что для иссушения нужно остановить человеческое сердце, — терпеливо, словно ребёнку, объяснил Тайлер. — А у меня небольшой дефицит добровольцев. Никто не хочет умирать ради этого. — И кто же был настолько глуп, чтобы добровольно отдать своё тело в аренду Клаусу? — с сарказмом спросила она, глядя ему прямо в глаза. Тайлер промолчал. Но взгляд, которым он на неё посмотрел, сказал больше любых слов. И Кэролайн поняла. Она побледнела. — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет. Только не говори мне... — Только не психуй, — он выставил перед собой ладони в успокаивающем жесте. — Психуй?! — взвилась она, и её голос сорвался на крик, который она тут же придушила, зажав рот ладонью. — Психуй?! У меня сейчас кровоизлияние будет! Ты вызвался, Тайлер! Ты! Собственной персоной! Отдаёшь своё тело Клаусу Майклсону! — Это не навсегда, — заверил он её, хотя уверенности в его голосе заметно поубавилось. — Достаточно, чтобы гибриды смогли полностью исчезнуть. Разбежаться по миру так, чтобы он никогда их не нашёл. А потом я вернусь в своё тело, и всё будет кончено. — Что ж, — процедила Кэролайн, и её голос сочился ядом, — не могу придумать лучшего способа провести наш выпускной год, чем ты, похороненный в бетоне, Тайлер. Просто великолепно. Просто идеально. Он положил руку ей на плечо. Тяжёлую, горячую ладонь, которую она когда-то так любила чувствовать. Сейчас от этого прикосновения хотелось отдёрнуться. — Это началось с меня, Кэр, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на мольбу. — Освобождение от оков Клауса, весь этот план — я заварил эту кашу. Я должен её расхлебать. Должен покончить с этим. Мне нужна твоя поддержка. Кэролайн покачала головой. Медленно, неверяще. — Помнишь, что случилось с Лини в прошлый раз? Когда она думала, что он мёртв? — она заглянула ему в лицо, ища там хоть проблеск понимания. — Или когда вы его иссушили? Она едва не сошла с ума! Она чуть не погибла! А ты хочешь повторить это снова? Ты не можешь так поступить с ней, Тайлер. Она твой друг. Она была рядом, когда ты впервые обратился в оборотня! Она помогала тебе! — Я делаю ей одолжение, — упрямо повторил он, и челюсть его сжалась. — Одолжение?! — Кэролайн недоверчиво фыркнула. — Одолжение, Тайлер? Они вот-вот поженятся, ради всего святого! Ты собираешься украсть у неё будущее, а называешь это одолжением?! — Если хочешь ей помочь, — его голос стал низким и угрожающим, — ты должна это поддержать. Потому что если ты не поддержишь, гибриды пойдут и за ней тоже. И я не смогу их остановить. Никого из них. Они уже знают её слабость. Знают, на чём её можно подловить. Кэролайн замерла. Кровь отхлынула от её лица. — Ты что, серьёзно угрожаешь её жизни? — её голос взлетел до опасной высоты. — Ты... — Привет, Тай, Кэр! Они оба вздрогнули, как дети, застигнутые за кражей печенья. Селена возникла словно из ниоткуда — лёгкая, сияющая, с улыбкой, которая, казалось, освещала весь этот тёмный альков. Она быстро обняла Тайлера — коротким, ничего не значащим объятием, от которого у него должны были волосы на затылке встать дыбом от стыда. — Лини! — Тайлер растянул губы в фальшивой улыбке, которая не добралась до глаз. — Я слышал, ты выходишь замуж. Поздравляю. — Спасибо, — она улыбнулась ему, и в этой улыбке было столько искреннего тепла и доверия, что Кэролайн почувствовала тошноту. — Где Тео? — спросила Селена, переводя взгляд с одного на другую и явно не замечая повисшего между ними напряжения. — Он только что ушёл, — быстро ответила Кэролайн, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. Она метнула на Тайлера сердитый взгляд, от которого тот едва заметно поморщился. — Сказал, что пойдёт к Дилану. Какие-то дела. — Хорошо, — Селена улыбнулась им обоим и поправила выбившуюся прядь волос. — Тогда увидимся позже, Тай. Она развернулась и пошла прочь — лёгкой, почти танцующей походкой человека, который носит в груди счастье размером со вселенную и пока не знает, что кто-то уже точит нож, чтобы вырезать его оттуда. Кэролайн смотрела ей вслед, и сердце её сжималось в ледяной комок. А потом она перевела взгляд на Тайлера, и в этом взгляде не осталось ничего от былой любви. Только страх. Только ярость. Только тихое, отчаянное: «Что же ты делаешь?»

***

Селена стояла перед картиной, не в силах отвести взгляд. Полотно было большое — в полный человеческий рост, и занимало почти всю стену в дальнем крыле особняка, куда редко заходили гости. Масло, тёмные тона, размашистые, почти яростные мазки, которые странным образом складывались в завораживающе прекрасный образ: бескрайнее ночное небо над заснеженной равниной, и где-то на горизонте — одинокая человеческая фигура, слишком маленькая, чтобы разглядеть лицо, но достаточно выразительная, чтобы почувствовать исходящую от неё тоску. Композиция дышала холодом. Не тем бодрящим зимним морозцем, от которого румянятся щёки и хочется смеяться, а другим — пронизывающим, пробирающим до костей, от которого хочется закутаться в одеяло и никогда не выходить наружу. Этот холод был знаком Селене. Она чувствовала его каждую ночь в своих кошмарах. Он пах одиночеством, потерянностью и — как ни странно — надеждой, затерянной где-то в глубине мазков, будто художник сам до конца не верил, что способен на это чувство. Она не знала, что это работа Клауса. Просто шла по коридору, возвращаясь из кухни с чашкой горячего чая, и замерла как вкопанная. Лишь подойдя ближе и всмотревшись в нижний правый угол, она заметила подпись. «N. Mikaelson» — выведено тонкой кистью, тёмно-синим по чёрному, почти незаметно. Она поджала губы и склонила голову набок, вглядываясь в игру света и тени. Иногда она тоже бралась за кисть, но это было баловством, не больше. Детские пейзажи и неуклюжие наброски в блокноте. А это... это было искусство в чистом виде. Она чувствовала каждый слой краски, каждую эмоцию, вложенную в мазок. Тёмные цвета говорили с ней на языке, который она понимала без слов: «Я был один. Я знаю, каково это — стоять посреди ледяной равнины и не видеть никого до самого горизонта. Я знаю, каково это — быть единственным». — Любовь моя?.. Голос раздался у неё за спиной — низкий, бархатистый, с той особой тёплой интонацией, которую он приберегал только для неё. Селена медленно обернулась. Клаус стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. На нём была тёмно-бордовая рубашка с закатанными до локтей рукавами и чёрные брюки. В свете канделябров его глаза отливали сразу и синевой, и зеленью — как море перед штормом. И он улыбался. Той самой улыбкой, от которой у неё до сих пор подкашивались колени. — Кто-то пытается украсть костыли Крошки Тима? — поддразнила она, приподняв бровь, и кивнула на картину. Он усмехнулся, оценив отсылку, и неторопливо двинулся к ней. — Диккенс был мрачным человеком, — парировал он, не сводя с неё пристального, изучающего взгляда. — Тебе бы он понравился. У него был талант находить красоту в самых тёмных уголках человеческой души. — Мне нравится снежинка, кстати, — сказала она, поворачиваясь обратно к полотну и указывая на едва заметную деталь в верхнем левом углу — крошечную серебристую искру среди чернильного неба. — Вот эта. Самая маленькая. Почти незаметная. Он подошёл вплотную и обнял её сзади, сомкнув руки у неё на талии. Его ладони легли на выступающие косточки бёдер — горячие даже сквозь ткань платья. От него пахло красками, сандалом и чем-то ещё, чему она так и не смогла подобрать названия. Чем-то родным. — Неужели моя работа настолько буквальна? — хмыкнул он ей в макушку. В его голосе звучала лёгкая ирония, но она знала: он спрашивает серьёзно. Ему было важно, что она видит. Что она чувствует. Она усмехнулась, но не ответила сразу. Вместо этого снова погрузилась в созерцание полотна, скользя взглядом по размашистым мазкам, по слоям краски, которые набегали друг на друга, как волны во время прилива. — В ней есть... что-то одинокое, — наконец произнесла она, и её голос прозвучал мягче, чем она рассчитывала. — Не просто одиночество. А такое... вселенское. Будто ты стоишь посреди целого мира и понимаешь, что во всей этой бескрайней вселенной нет никого, кто мог бы тебя понять. — Я восприму это как комплимент? — спросил он, и в его тоне мелькнула тень неуверенности, которую редко кто мог уловить. Селена повернула голову и, привстав на цыпочки, поцеловала его в щёку — быстро, но нежно, оставив на коже едва ощутимый след тепла. — Мне нравится, — сказала она просто. И этих двух слов было достаточно, чтобы уголки его губ дрогнули в искренней, не наигранной улыбке. — Мне очень нравится. — Могу я предложить тебе шампанского? — он чуть отстранился и сделал жест в сторону бального зала, откуда доносились приглушённые звуки струнного квартета и смех гостей. Селена фыркнула — скорее театрально, чем всерьёз. — Слишком много любопытных взрослых глаз, — заявила она, копируя осуждающий тон великосветской дамы. — Мэр Локвуд уже смотрит на меня так, будто я через пять минут вытащу из декольте фляжку и начну танцевать на столе. — Но, — она сделала паузу и лукаво блеснула глазами, — поскольку все и так ждут от меня худшего, я принимаю твоё предложение. — Позволь мне, — он изобразил изящный полупоклон и повёл рукой в сторону выхода. В этом жесте было столько старомодной галантности, что Селена не удержалась от смешка. — Всегда джентльмен, — протянула она, проходя вперёд. Её каблуки зацокали по мраморному полу, и звук этот эхом разнёсся под высокими сводами коридора. — Всегда, — подтвердил он, следуя за ней. В бальном зале Клаус взял с подноса два бокала и один протянул ей. Их пальцы соприкоснулись на долю секунды дольше, чем требовали приличия, и по её коже пробежал знакомый электрический разряд. Шампанское искрилось в бокале, бросая золотистые блики на её лицо. Она улыбнулась ему — той самой улыбкой, от которой он когда-то, тысячу лет назад, забыл, как дышать. И с тех пор так и не вспомнил. А он смотрел на неё с таким неприкрытым, всепоглощающим благоговением, что она почувствовала, как к щекам приливает румянец. Даже сейчас, после всего, что между ними было, он умел смотреть на неё так, будто видел впервые. — Знаешь, — сказала она, делая глоток и позволяя пузырькам приятно защекотать горло, — я не могу в это поверить. До сих пор. После всего, через что мы прошли... вот мы здесь. Помолвлены. Я, Селена Гилберт, та самая, которая в шестнадцать лет клялась, что никогда и ни за что не позволит какому-то парню прибрать себя к рукам. Она покачала головой и усмехнулась, но в усмешке этой была не горечь, а тёплое, солнечное удивление. — Если бы два года назад кто-то сказал мне, что я влюблюсь — да что там влюблюсь, с ума сойду! — в кого-то, и особенно в Первородного гибрида, я бы надрала им задницу. Серьёзно. Без раздумий. А потом, может быть, ещё и прокляла бы для верности. Клаус усмехнулся и шагнул ближе, сокращая расстояние между ними до нескольких дюймов. — Ну, — проговорил он низким, интимным голосом, — я знал, что влюблюсь в тебя, в ту же секунду, как впервые увидел тебя во сне. Ещё до того, как встретил наяву. Ты мне приснилась — дикая, огненная, с глазами, которые бросали вызов всему миру. И когда я увидел тебя в том классе истории — дерзкую, бесстрашную, готовую спорить с кем угодно, — я понял: вот она. Та, кого я ждал тысячу лет. Селена улыбнулась, и на глазах у неё выступила предательская влага. Она не ответила — не нашла слов, которые могли бы выразить то, что творилось у неё в груди. Он наклонился и захватил её губы — медленно, глубоко, со всей страстью, на которую был способен. Его пальцы скользнули вверх по её шее и зарылись в волосы, придерживая затылок. Шампанское в бокалах обоих было забыто. Где-то на периферии сознания играл струнный квартет, смеялись гости, звенели бокалы, но для них двоих в этот миг не существовало ничего, кроме биения сердец и вкуса этого поцелуя — такого же глубокого и синего, как сапфир в её обручальном кольце.

***

Кэролайн выскользнула через боковую дверь особняка, стараясь не привлекать внимания. Вечерний воздух обжёг разгорячённое лицо приятной прохладой, и она на мгновение замерла на крыльце, жадно вдыхая запах сырой земли и увядающих осенних листьев. Внутри — музыка, смех, блеск бриллиантов и фальшивые улыбки. Снаружи — темнота и Стефан, который стоял, прислонившись к каменной балюстраде, и смотрел куда-то вдаль. Его профиль в лунном свете казался высеченным из мрамора — такой же холодный и такой же прекрасный. Она спустилась по ступенькам и подошла ближе. Подол её платья волочился по мокрой от росы траве, но ей было всё равно. — Эй, — тихо окликнула она. Он обернулся не сразу. Когда их глаза встретились, Кэролайн заметила глубокие тени, залёгшие у него под глазами, и ту особую, хорошо знакомую ей усталость, которая появлялась у него в моменты, когда он слишком много думал и слишком мало пил крови. — Ты нашёл меч? — спросила она, хотя по его лицу уже поняла ответ. Стефан покачал головой. Движение было коротким, почти незаметным. — Неа. — Он сунул руки в карманы и отвёл взгляд куда-то в сторону леса. — Ни следа. Я перерыл весь тайник Клауса, но его там нет. Либо он его перепрятал, либо его вообще никогда там не было. — Что мы будем делать? — Кэролайн обхватила себя руками, потому что холод вдруг стал ощутимее. Или, может, это был не холод. Может, это был страх — тот самый, липкий и противный, который поселился в ней с того самого момента, как она узнала о плане Тайлера. — Мне нужно, чтобы Тайлер всё отменил, — сказал Стефан, и его голос прозвучал жёстче, чем ей бы хотелось. — Как бы сильно мне ни хотелось, чтобы Клаус страдал, как бы я ни мечтал увидеть его поверженным, он всё ещё нужен нам, чтобы найти это лекарство. Без него мы даже не узнаем, где искать. А он — единственный, кто знает. — А что насчёт Лини, Стефан? — она шагнула ближе. — Они не могут так с ней поступить. Она только что показывала мне кольцо. Помолвочное кольцо. Ты бы видел её лицо! Она светится, понимаешь? Светится так, как никогда в жизни. Они любят друг друга — по-настоящему, до беспамятства. А Тайлер хочет у неё это отнять. Стефан разочарованно вздохнул и провёл ладонью по лицу. На секунду в нём промелькнуло что-то человеческое, почти уязвимое — проблеск того Стефана, которого она знала до всего этого кошмара. — Я знаю, Кэр. И мне это не нравится. Но Клаус — наша лучшая надежда найти лекарство. Если Тайлер провернёт свой план сейчас, мы останемся ни с чем. Елена останется вампиром навсегда, и все наши усилия пойдут прахом. — Этого не будет. Они оба вздрогнули. Тайлер вышел из тени деревьев — она и не заметила, как он приблизился. Его глаза горели тем самым золотисто-янтарным огнём, который всегда появлялся, когда он был на взводе, а челюсть была сжата так сильно, что на скулах проступили желваки. — Ты рассказала ему? — он уставился на Кэролайн с обвинением. — Я доверился тебе, Кэр. Я рассказал тебе, потому что думал, что ты поймёшь. А ты сразу побежала к нему? — У меня двенадцать гибридов поклялись хранить тайну целый месяц, — продолжил он, надвигаясь на них. Его голос был низким и опасным. — Хейли и ведьма рискуют своими жизнями. Ради этого плана. Ради того, чтобы мы наконец освободились. А ты разбалтываешь его ему? Ему, тому кто — первый, встанет на сторону Клауса? — Слушай, — Стефан встал между ними и поднял руки в примирительном жесте. — Всё, о чём я тебя прошу, — это немного времени. Дай мне закончить то, что я начал. Дай мне найти лекарство. А потом делай с Клаусом что хочешь. — Сколько? — резко спросил Тайлер. — Год? Полгода? Потому что с каждой минутой мы да и все они опасности. Каждую секунду, пока Клаус дышит, мои гибриды рискуют. Ты и твой брат уже отдали одного из них на растерзание Джереми. Помнишь Криса? Помнишь, как твой брат проткнул его колом, а малолетний Гилберт отрубил ему голову? Я ничего тебе не должен. — Я выведу его из игры, — отрезал Тайлер. — Это не обсуждается. А если ты не разберёшься с Лини, — он метнул взгляд на Кэролайн, — они пойдут и за ней тоже. И я их не остановлю. Никого из них. Она сделала свой выбор. Она встала на его сторону. Он развернулся, чтобы уйти, но Стефан преградил ему путь. — Оставь Лини в стороне, — предупредил он, и его голос прозвучал сталью. — Если ты собираешься уничтожить Клауса — мне всё равно. По правде говоря, я буду только рад. Но Лини в это не вмешивай. Она не враг тебе, Тайлер. Она твой друг. — Нет, — раздался голос за их спинами. — С какой стати ему так поступать? Зачем оставлять меня в стороне? Все трое обернулись. Селена стояла на ступеньках — всё в том же белом платье, в котором танцевала с Тео, всё с той же сияющей улыбкой, которая сейчас медленно сползала с её лица, уступая место чему-то холодному и острому. — Уничтожь меня вместе с ним, — произнесла она, глядя прямо на Тайлера. В её голосе не было страха. Только вызов. — Давай, Тай. Чего ты ждёшь? Тайлер закрыл глаза и глубоко вздохнул. Когда он снова их открыл, в них читалась смесь досады, злости и чего-то ещё — чего-то, похожего на сожаление. — Лини, слушай, — начал он, стараясь говорить спокойно. — Мы не причинить тебе вред. Ты тут ни при чём. Держись от этого подальше. Ради своего же блага. Или ты пожалеешь. Она фыркнула — звонко, презрительно, с той особой интонацией, которая всегда появлялась у неё, когда кто-то имел глупость ей угрожать. — Ты ведь понимаешь, что я могу надрать задницу тебе и твоим двенадцати гибридам? — спросила она, сделав шаг вперёд. Её глаза опасно блеснули. — Я убила близнецов, Тайлер. Тех самых, которые терроризировали мою семью столетиями. Тех самых, с которыми не справилась даже моя мать. А ты думаешь, что ты и твоя дюжина шавок меня остановят? Если ты нацелился на Клауса, — она прищурилась, — значит, ты нацелился и на меня. Это не обсуждается. Тайлер вампирской скоростью метнулся к ней. Воздух вокруг него сгустился, исказился, и на долю секунды мир замер. Но Стефан оказался быстрее. В одно мгновение он заслонил Селену собой — живой щит, непробиваемая стена. Кэролайн замерла за спиной Тайлера, прижав ладони к губам. — Тронешь её, — произнёс Стефан, и каждое слово упало, как камень в ледяную воду, — и я убью тебя. Клаус будет наименьшей из твоих проблем. Ты меня знаешь. На секунду все замерли. В воздухе повисло напряжение, густое, как туман над болотом. Тайлер смотрел на Стефана. Стефан смотрел на Тайлера. А Кэролайн смотрела на них обоих, и сердце её колотилось где-то в горле. Селена не стала ждать. Пока Стефан стоял перед ней, прикрывая её от гибрида, она развернулась и бросилась прочь. Каблуки застучали по брусчатке, подол платья взметнулся белым облаком, и она исчезла в темноте прежде, чем кто-то успел среагировать. Стефан обернулся, чтобы последовать за ней, и замер. Вокруг них — со всех сторон, бесшумно, как тени, — сомкнулись гибриды. Дюжина пар горящих янтарных глаз уставилась на них из темноты. Они были повсюду. — Тайлер, — голос Кэролайн дрогнул. — Оставь Селену в покое. Пожалуйста. Я прошу тебя. — Прости, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на настоящую печаль. — Но я должен. Он умчался в ночь. Кэролайн, не теряя ни секунды, выхватила телефон и лихорадочно застучала по экрану — пальцы дрожали, попадая мимо клавиш. «Тео. Срочно. Гибриды. Лини в опасности. Найдите её».

***

Селена бежала, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, туфли утонули в грязи где-то на окраине поместья, и теперь она неслась босиком по мокрой траве, чувствуя, как холод прожигает ступни до костей. В ушах стучала кровь. Лёгкие горели огнём. Телефон был прижат к уху так сильно, что заболела челюсть. Гудки тянулись бесконечно — один, второй, третий... — Пожалуйста, возьми трубку, — прошептала она в пустоту. — Ник, пожалуйста... — Селена? — его голос прорвался сквозь помехи, и она едва не разрыдалась от облегчения. — Где ты? Что случилось? Ты задыхаешься. — Слава Богу, — выдохнула она, прислонившись спиной к стволу какого-то дерева. — Какого чёрта ты так долго не брал трубку?! Слушай меня. Внимательно слушай. Где бы ты ни был — уходи. Уходи оттуда немедленно. Уезжай из города, Ник. Они охотятся за тобой. Гиб... Страшный удар по затылку оборвал её на полуслове. Мир взорвался ослепительной белой вспышкой. Телефон вылетел из рук и отлетел куда-то в траву. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног, как всё вокруг — деревья, небо, звёзды — закручивается в бешеной карусели. Колени подогнулись, и она рухнула на землю, больно ударившись плечом о торчащий из земли корень. В голове гудело. Перед глазами всё плыло, двоилось, распадалось на фрагменты. Она попыталась приподняться, опираясь на локти, и подняла взгляд. Над ней стояла Ким — одна из бывших подчинённых Клауса. Та самая, которую он обратил одной из первых. Та самая, которая когда-то смотрела на него с благоговением, а теперь смотрела на неё с ледяным презрением. В руке она держала увесистый камень — тот самый, которым только что нанесла удар. — Думала, ты сильная? — усмехнулась Ким, отбрасывая камень в сторону. — Без магии ты никто. Селена стиснула зубы. Внутри закипала ярость — дикая, древняя, тёмная. Она не собиралась сдаваться. Она не для того выжила в той пентаграмме, чтобы умереть здесь, в грязи, от рук какой-то жалкой гибридши. Она выбросила руку вперёд и выкрикнула заклинание — резкое, болезненное, на грани крика. Невидимая сила сорвалась с кончиков её пальцев и врезалась в Ким. Гибридша взвыла, схватившись за голову, и рухнула на колени. Её лицо исказила гримаса невыносимой боли. Болевое заклятие работало безотказно — она корчилась на земле, сжимая виски, и из её горла вырывались хриплые, животные стоны. Селена попыталась встать. Опираясь на дрожащие руки, она подтянула под себя ноги. Ещё немного — и она сможет бежать. Ещё немного... Но она не заметила второго. Он выскользнул из тени деревьев бесшумно, как призрак, и ударил её сбоку — коротко, профессионально, в висок. Селена даже не успела вскрикнуть. Сознание погасло, как лампа, которую выключили одним щелчком. Она рухнула в траву — безвольная, неподвижная, с разметавшимися по земле волосами, в которых запутались сухие дубовые листья и капли чужой крови.

***

Клаус стоял в своём кабинете, опершись ладонями о массивный дубовый стол и разглядывая разложенную на нём карту. Алая линия, прочерченная через три континента, отмечала путь, которым, по его предположениям, шли к исцелению. Путь, который он начал распутывать ещё несколько столетий назад и который теперь, казалось, был как никогда близок. За его спиной в камине потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени. Дверь открылась без стука. Клаус не повернул головы — он и так знал, кто вошёл. Лишь двое во всём мире осмеливались входить к нему без приглашения. Одна из них сейчас спала в его постели. Второй стоял на пороге. — Я проник в твой тайник, чтобы найти меч, — сообщил Стефан. Клаус медленно выпрямился и повернулся к нему лицом. Выражение его лица было спокойным, но глаза опасно сузились. — Зачем? — Потому что я тебе не доверяю, — просто ответил Стефан. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и его поза источала ту особую, непробиваемую уверенность, которая всегда бесила Клауса в этом семействе Сальваторе. — И никогда не доверял. Ты веками манипулировал всеми, кто имел несчастье встать у тебя на пути. С чего мне быть исключением? Клаус медленно обошёл стол и сделал шаг в его сторону. Его голос зазвучал обманчиво мягко — так шёлк скользит по лезвию ножа. — Я показал тебе меч. Я объяснил его ценность. Я, вообще-то, всё это время был на твоей стороне, Стефан. — Он остановился в нескольких футах от него и развёл руками. — Чего ты от меня хочешь? Тайного братского рукопожатия? Кольца с гравировкой? Клятвы на крови при полной луне? Стефан не шелохнулся. Только желваки на его скулах обозначились резче. — Я нашёл твои письма, — произнёс он. — У тебя было немало друзей по переписке за столетия? Или, может, назвать их точнее — коллекция прощальных записок от людей, которых ты убил? Уголки губ Клауса дрогнули в усмешке. Не весёлой — горькой, почти философской. — А разве хранить письма моих жертв так уж отличается от того, чтобы писать их имена на стене, как делал ты... Потрошитель? — Он намеренно растянул последнее слово, смакуя его. — Ты выцарапывал их в камне, в штукатурке, вырезал на деревьях. Имена каждого, кого убил. Целые списки, Стефан. Я видел их. Стефан нахмурился. В его глазах мелькнуло замешательство — лёгкое, почти незаметное, но Клаус его заметил. В этот момент краем глаза Клаус уловил движение. За окном, на подъездной аллее, мелькнула фигура — один из его гибридов. Тот самый, которому он приказал патрулировать периметр. Клаус шагнул было к двери, но замер на полпути. Что-то удержало его. Что-то требовало, чтобы этот разговор был закончен. Он повернулся обратно к Стефану, и когда заговорил снова, его голос звучал иначе. — Одиночество, Стефан, — произнёс он, глядя куда-то сквозь своего собеседника. — Вот почему и ты, и я увековечиваем наших мёртвых. Есть этот кратчайший миг — за секунду до того, как мы убиваем. Мгновение, когда мы буквально держим чужую жизнь в своих руках. Мы чувствуем её — тёплую, трепещущую, хрупкую. Мы видим страх в глазах жертвы, слышим её дыхание, ощущаем биение её сердца. А потом... — он щёлкнул пальцами, — мы вырываем её прочь. И что остаётся? Тишина. Пустота. Мы остаёмся ни с чем. Он помолчал. В камине с треском обвалилось полено, взметнув сноп искр. Стефан не двигался, не перебивал. Он слушал. — Так что собирать чужие письма или выписывать имена на стене — это напоминание. Попытка сохранить хоть что-то от тех, кто ушёл. Доказательство того, что они существовали. Что мы, убивая, не просто стирали их из бытия. Что они были. Что их жизнь что-то значила. И что в конце, — он поднял глаза на Стефана, и в них блеснула влага, — мы остаёмся бесконечно и совершенно одни. Он сделал паузу. А потом уголки его губ дрогнули, и выражение лица изменилось — стало мягче, теплее, почти человечным. — Но у меня есть Селена, — сказал он, и в этих словах было больше триумфа, чем в покорении тысячи городов. — Она — всё, что мне когда-либо будет нужно. Всё, что я искал во всех этих письмах. Я думал, что собираю память о мёртвых, а на самом деле я просто пытался заполнить дыру размером с неё. С мою маленькую волчицу. С мою жизнь. Повисла тишина. Глубокая, как океанское дно. Даже огонь в камине, казалось, затих, прислушиваясь. А потом тишина взорвалась. — Клаус! Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и в комнату влетел Тео. Он был бледен как полотно, в расширенных глазах плескался ужас, грудь судорожно вздымалась — он явно бежал через всё поместье, не останавливаясь ни на секунду. Клаус развернулся к нему, и в ту же секунду всё тепло, весь свет, который только что был в его лице, исчезли. Их сменила ледяная, смертоносная сосредоточенность хищника, почуявшего угрозу. — Лини, — выдохнул Тео, хватая ртом воздух. — Гибриды. Они схватили её. Она у них. Время остановилось. Клаус услышал эти слова — и мир вокруг него сузился до одной-единственной точки. До мысли. До имени. «Селена». А затем внутри него что-то взорвалось — не гневом, нет. Чем-то куда более страшным. Чем-то, что заставило даже Стефана невольно отступить на полшага. — Где? — голос Клауса упал до шёпота, но в этом шёпоте было больше ярости, чем в любом крике. — Где она? — Мы не знаем. Кэролайн написала. Сказала — гибриды схватили её. Тайлер. Это Тайлер. Он... — Я пытался её таскать! — продолжил Тео. — Они скрыли её местоположение. Так же, как тогда, в лесу, когда её похитили близнецы! Они знают, как спрятать её от нас! На мгновение Клаус замер, глядя в пустоту, и в этом мгновении было что-то пугающее — будто он принимал решение, которое изменит всё. Будто в его голове уже прокручивались сценарии, один чудовищнее другого. А затем он повернулся к Стефану. И взгляд его был таким, что вампир, проживший полтора столетия и видевший немало ужасов, почувствовал холод в позвоночнике. — Если с ней что-то случится, — произнёс Клаус, и каждое слово падало, как приговор, — если хоть один волос упадёт с её головы, если они хоть пальцем её тронут, я сотру ваш грёбаный город с лица земли. Я уничтожу всех. Гибридов. Тайлера. Каждого, кто знал об этом и молчал. И тебя, Стефан, если ты хоть как-то к этому причастен, — я убью тебя так медленно, что ты будешь молить о смерти спустя первую сотню лет. Стефан выдержал его взгляд. Он не отступил, не оправдывался, не пытался объяснить. Он просто кивнул — один раз, коротко. — Я помогу её найти. И в этом «помогу» было больше правды, чем во всём, что он говорил до этого.

***

Сознание возвращалось толчками — как рваная киноплёнка, как радиоприёмник, который ловит то шум, то обрывки голосов. Боль пришла первой — тупая, пульсирующая, растекающаяся от затылка по всему телу. Затем холод — сырой, подвальный, пробирающий до самых костей. И наконец запах: плесень, застарелая кровь, гниющее дерево и что-то ещё — едкое, химическое, отчего кожа на запястьях и лодыжках горела так, будто её погрузили в кислоту. Аконит. Селена разлепила веки. Мир расплывался перед глазами — серые бетонные стены, заржавевшие трубы под потолком, одинокая лампочка на шнуре, качающаяся из стороны в сторону и отбрасывающая на стены уродливые пляшущие тени. Она дёрнулась, попыталась пошевелить руками — и застонала сквозь стиснутые зубы. Верёвки, пропитанные аконитом, впивались в запястья, примотанные к металлическому стулу, на котором она сидела. Ноги были прикручены к ножкам стула тем же способом. Каждое движение вызывало новую волну жгучей, как расплавленный свинец, боли. Оборотень в ней скулил и метался, запертый в клетке из собственного бессилия. — О, маленькая сучка Клауса очнулась. Голос раздался откуда-то слева — ленивый, пропитанный издёвкой. Селена медленно повернула голову и увидела его. Гибрид. Крупный, широкоплечий, с бритой головой и татуировкой скорпиона, выползающей из ворота куртки на шею. Он сидел на перевёрнутом ящике в углу подвала, закинув ногу на ногу, и смотрел на неё с той особой, мерзкой усмешкой, которая бывает только у тех, кто привык чувствовать себя хозяином положения. Рядом стояли ещё двое — она узнала их. Все они когда-то приносили Клаусу клятву верности. Все они когда-то называли его хозяином. А теперь смотрели на неё, как стервятники на раненого зверя. — Ты ведь в курсе, что я могу тебя убить? — спросила она. Голос прозвучал хрипло, но ровно. Она не даст им увидеть страх. Не даст им этого удовольствия. Гибрид самодовольно улыбнулся, показав ряд желтоватых зубов. — Нет, не можешь. Не сейчас. — Он поднялся с ящика и неторопливо, вразвалочку, подошёл ближе. — Видишь ли, мы знаем твою слабость. Аконит, детка. Пока он в твоей крови, ты такая же беспомощная, как новорождённый щенок. — Это лишь вопрос времени, прежде чем Клаус найдёт меня, — отчеканила она, глядя ему прямо в глаза. — Или, может, я сама справлюсь. Она закрыла глаза и сосредоточилась. Глубоко внутри, под слоями боли, под туманом аконита, она нащупала крошечную искру — остаток магии, который ещё не успел погаснуть. Она потянулась к ней, призвала её, попыталась раздуть в пламя. Но ничего не вышло. Искра дрогнула и погасла, задушенная ядом. Гибрид расхохотался. Громко, заливисто, издевательски. — Я же говорил! — он развёл руками и обернулся к своим подельникам, приглашая их разделить веселье. — Мы знаем твою слабость, девочка. Ты думала, что самая сильная? Что самая хитрая? Ты — всего лишь волчица без стаи, ведьма без магии. Никто. Что-то внутри Селены щёлкнуло. Сломалось. А потом вспыхнуло с такой силой, что аконит на секунду отступил, не выдержав напора чистой, незамутнённой ярости. Никто? Он назвал её «никем»? Она, которая убила бессмертных близнецов? Она, которая выстояла в пентаграмме, истекая кровью? Она, которая смотрела в глаза смерти и смеялась ей в лицо? Её глаза налились алым — не просто покраснели, а вспыхнули, засияли, залили весь подвал жутковатым багровым светом. Воздух вокруг неё завибрировал, нагрелся, запах озона ударил в ноздри. Верёвки на запястьях и лодыжках осыпались пеплом, и Селена поднялась со стула — медленно, величественно, как королева, восходящая на трон после долгого изгнания. Гибрид отшатнулся. Ухмылка сползла с его лица, сменившись гримасой животного ужаса. Он рванулся к двери, заколотил по ней кулаками, но она не поддавалась. Он сам запер её изнутри, чтобы Селена не сбежала. Ирония была восхитительной. — Какого чёрта! — заорал он, дёргая ручку. Вокруг него с шипением вспыхнуло пламя — кольцо огня, взявшее его в плотное, неумолимое кольцо. Языки пламени лизали бетонный пол, подбираясь к его ботинкам. Селена медленно приближалась. Босая, в разорванном платье, с окровавленными запястьями и спутанными волосами, она была похожа на богиню возмездия, сошедшую с древних фресок. Бетонный пол под её ступнями трескался, оставляя за ней дорожку из чёрных, обугленных следов. — Никогда, — прошипела она, останавливаясь в дюйме от его искажённого ужасом лица, — больше не связывайся со мной, дорогой. И в этот самый миг дверь подвала с грохотом распахнулась. Металлические петли взвизгнули, и в проёме показалась фигура — стремительная, смертоносная, знакомая до дрожи. Тео. Он не колебался ни секунды. Одним молниеносным движением он схватил гибрида за голову и резко, с хрустом, свернул ему шею. Тело рухнуло на пол, и пламя вокруг него погасло, будто его и не было. Остальные гибриды, стоявшие за дверью, попытались было дёрнуться в атаку, но Тео даже не взглянул на них. Он смотрел только на сестру. В три шага он пересёк подвал и заключил её в объятия — крепко, до хруста рёбер, до сбитого дыхания. Его руки дрожали. Его сердце колотилось так громко, что она слышала его сквозь ткань его рубашки. — Лини, — выдохнул он, уткнувшись лицом в её волосы. — Чёрт тебя побери, Лини. Я думал... я думал... — Всё хорошо, — прошептала она, обнимая его в ответ. — Я в порядке. Я жива. Он отстранился и быстро оглядел её, ощупывая плечи, руки, запястья в поисках травм. Его взгляд задержался на багровых ожогах от верёвок, на ссадинах и кровоподтёках, расцветающих на коже. — Ты ранена. — Я знаю, — пробормотала она. — Но это всё ерунда. Где Ник? — Она вдруг вцепилась в его рукав с такой силой, что побелели костяшки. — С ним всё в порядке? Где он?! — Он в порядке, — заверил Тео, но в его голосе промелькнуло что-то, чего она не смогла расшифровать. — Он здесь. Он... Он осёкся и отступил в сторону. В дверях подвала стоял Клаус. Селена никогда не видела его таким. Ни за то время, что они были знакомы, ни за те месяцы, что они любили друг друга. Его лицо было лицом человека, прошедшего через все круги ада за одну ночь. Глаза горели золотом — не просто всполохами, а сплошным, расплавленным, хищным сиянием. Под ними залегли тёмные, почти чёрные тени. Желваки на скулах ходили ходуном, а руки — она видела это даже издалека — были сжаты в кулаки с такой силой, что капли крови срывались с ладоней и падали на бетонный пол. Он был покрыт кровью — чужой кровью, судя по брызгам на рубашке, на шее, на скулах. Он явно пробивался к ней с боем. Но стоило ему встретиться с ней взглядом — и всё это исчезло. Золото в глазах угасло, сменившись его родной сине-зелёной глубиной. Лицо, только что бывшее маской ярости, дрогнуло. Расслабились скулы. Приоткрылись губы. И на секунду — на одну короткую, ошеломляющую секунду — в его глазах блеснула влага. Он смотрел на неё так, будто она была миражом в пустыне. Так, будто он шёл к ней через пески и скалы, через трупы врагов, через тысячу лет одиночества — и наконец, наконец нашёл. А потом он отвёл взгляд. — Тео, — голос его был глухим, чужим. — Отвези её домой. Она моргнула. Не поняла. Он не смотрел на неё. Он смотрел куда-то в стену, в сторону, в пустоту — куда угодно, только не на неё. — Ник... — начала она и шагнула к нему. Но Тео уже подхватил её на руки, зная, что она слишком слаба, чтобы идти сама, слишком измотана, чтобы спорить. Он прижал её к груди и направился к выходу. — Лини, пойдём, — тихо сказал он. Селена вытянула шею, глядя поверх плеча брата на Клауса. Он стоял посреди подвала — один, неподвижный, окружённый телами павших гибридов и догорающими языками пламени. Свет лампочки падал на его лицо, и в этом свете он выглядел не всемогущим гибридом, не королём Нового Орлеана, не бессмертным хищником. Он выглядел мужчиной, который только что едва не потерял всё. — Ник! — позвала она, но он не обернулся. Он не мог. Потому что стоило ему посмотреть на неё — израненную, бледную, но живую, — и он сорвался бы. Бросился бы к ней, схватил бы в охапку и больше никогда, никогда, никогда не отпустил. Но он знал: ей нужно домой. В тепло. В безопасность. К врачам. К чистой одежде и горячему чаю. Не к нему — покрытому кровью её врагов, сжимающему кулаки, всё ещё готовому рвать и метать. Он проводил их взглядом. Дверь подвала закрылась. И только тогда Клаус позволил себе выдохнуть — долгий, прерывистый, рваный выдох, похожий на всхлип. А потом он повернулся к двум оставшимся в живых гибридам, которые жались в углу подвала, дрожа от ужаса. — Ну что ж, — произнёс он, и его голос был мягче шёлка, острее бритвы. — А теперь поговорим о том, что вы сделали с моей невестой.

***

В особняке Майклсонов было тихо. Только где-то вдалеке, в крыле для прислуги, едва слышно тикали старинные напольные часы, да ветер шуршал за окнами, бросая в стёкла пригоршни сухих листьев. Тео усадил Селену на край огромной кровати в их с Клаусом спальне и опустился перед ней на колени, открывая аптечку. После душа ей стало немного легче. Горячая вода смыла кровь, грязь и холод, но не смыла главного — тупой, ноющей боли в запястьях и лодыжках, оставленной аконитовыми верёвками. Селена сидела, закутанная в мягкий махровый халат, мокрая коса тяжело лежала на плече, а с кончиков волос на ткань падали редкие капли. Тео осторожно, почти благоговейно, взял её левую руку и начал обрабатывать багровые полосы на запястье. Его пальцы — грубые, привыкшие к оружию — сейчас двигались с неожиданной для такого крупного парня нежностью. Он наносил заживляющую мазь, от которой кожу тут же начинало приятно холодить, и аккуратно обматывал запястья мягким бинтом. — Вот, — сказал он, закончив с руками и переходя к щиколоткам. — До свадьбы заживёт. Будешь как новенькая. Она слабо улыбнулась. Шутка была так себе, но усилие она оценила. Потом он вышел на кухню и вернулся с большой керамической кружкой, от которой поднимался пар. Горячий британский чай — чёрный, терпкий, с долькой лимона, без сахара, именно так, как она любила. Он вложил кружку в её ладони, и она обхватила её обеими руками, впитывая тепло. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, садясь рядом на кровать. Его глаза — такие же ореховые, как у неё — внимательно изучали её лицо. — Лучше, — ответила она, делая глоток. Чай обжёг горло, но это было приятное, живое тепло. — Намного лучше. Правда. А ты? — Я в порядке, — сказал он слишком быстро, слишком ровно, и она тут же бросила на него выразительный взгляд поверх кружки. Тео вздохнул и отвёл глаза. Его пальцы нервно забарабанили по колену. — Просто не могу не думать, — его голос упал почти до шёпота. — Что, если бы мы не подоспели вовремя? Что, если бы эта чёртова Ким продержала тебя там ещё хоть пять минут? Или если бы ты не смогла пробить аконитовый блок? Или если бы... — Тео. — Она поставила кружку на тумбочку и взяла его за руку. — Я здесь. Я жива. И я никуда не уйду. Я обещала тебе, помнишь? В тот день, когда мы хоронили родителей. Я обещала, что мы всегда будем друг у друга. — Я знаю, — он сжал её пальцы. — Я знаю. Просто... наша жизнь нелегка. Она никогда не была лёгкой. Но ты права. Мы в этом вместе. Всегда. Она потянулась к нему, и он обнял её — крепко, но уже не так судорожно, как в подвале. Теперь это было объятие успокоения, а не страха. Телефон Селены зазвонил, разрывая тишину спальни вибрирующей трелью. Она бросила взгляд на экран, и уголки её губ тут же поползли вверх. — Если это не Секси Сальваторе, — произнесла она, принимая вызов и прислоняя телефон к уху, — то чему обязана? — Я скучаю по тебе, Секси волчица, — раздался в трубке знакомый тягучий голос, и она услышала, как Деймон плеснул себе что-то в бокал. — Здесь без тебя адски скучно. Никто не огрызается на меня, никто не закатывает глаза, никто не угрожает сжечь меня заживо. Просто тоска смертная. Она усмехнулась. — Кстати, я слышал, ты теперь помолвлена. — В его голосе промелькнуло что-то среднее между гордостью и завистью. — Поздравляю. Серьёзно. Ты заслуживаешь быть счастливой. Даже если твой выбор — гибрид с манией величия. — Спасибо, Деймон. — Я просто не понимаю, — продолжил он, и она буквально услышала, как он развалился в кресле, закинув ноги на стол. — В смысле, я ведь гораздо горячее его. У меня глаза синее. У меня скулы острее. У меня чувство юмора есть, в конце концов! Мы могли бы сбежать и пожениться. Прямо сейчас. Брось его, и я увезу тебя на Багамы. Селена хихикнула. — Я подумаю над твоим предложением. Дай мне пару столетий на размышление. — Как ты после того, что случилось сегодня? — его голос вдруг стал серьёзнее. Шутки кончились. — Я слышал, была заварушка. — Я в порядке, — ответила она. — Ты же меня знаешь. Меня так просто не сломать. — Вот только дай мне добраться до Тайлера. — В трубке что-то хрустнуло — кажется, он сжал бокал с такой силой, что стекло пошло трещинами. — Ты должна была позволить мне прикончить его ещё тогда, когда я разобрался с его папашей. Одной проблемой было бы меньше. Я почти уверен, что Клаус меня опередит и уже рвёт его на куски где-то в лесу, но, чёрт возьми, я хочу сделать это сам. Селена поморщилась и решила сменить тему. — Как там... эм, Джереми? — Если Клаус его не убьёт, Лини, это сделаю я, — отрезал Деймон, и от его тона у неё по спине пробежал холодок. — За то, что он вообще ввязался в эту историю с гибридами. За то, что подверг тебя опасности. Не говори потом, что я тебя не предупреждал. — Он выдержал паузу. — И, отвечая на твой вопрос: твой брат в порядке. Сидит в моей гостиной, ест мою еду. Всё как обычно. — Я тебе не верю. Дай ему трубку. — Я уязвлён! — театрально ахнул Деймон. — Ты не веришь мне на слово? После всего, что между нами было? — Деймон. — Ладно-ладно. Справедливо. В трубке послышался шорох, а затем знакомый голос: — Лини, привет! — Джер! — она с облегчением улыбнулась. — Я скучаю по тебе. Как ты? Деймон тебя чему-нибудь учит? Ну, кроме искусства сарказма и открывания бутылок без штопора? — Он не лучший ученик! — донёсся издалека возмущённый крик Деймона, и Селена рассмеялась в голос. — А ты не лучший учитель! — крикнула она в ответ. — Смирись с этим! — Я в порядке, — сказал Джереми, и по его голосу она поняла, что он улыбается. — А ты? Я слышал... в общем, я рад, что ты цела. — Кстати, поздравляю, Лини, — добавил он уже тише. — С помолвкой. Я рад за тебя. Правда рад. — Спасибо, Джер, — она почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Эм, слушай, мне надо идти. Я тебе позже позвоню. Обещаю. Она нажала отбой и уже собиралась сказать что-то Тео, как вдруг дверь спальни открылась. На пороге стоял Клаус. Она ахнула и поднялась с кровати, едва не опрокинув кружку с недопитым чаем. Его рубашка — та самая тёмно-бордовая, в которой он был на балу, — была покрыта багровыми пятнами и кое-где порвана. С мокрых волос стекала вода — не то дождь, не то он пытался смыть кровь на ходу. Он стоял, тяжело дыша, и его глаза горели тем самым золотым огнём, который появлялся только в минуты крайнего гнева. — О боже... — выдохнула она. — Что случилось? Ты в порядке? Она бросилась к нему, и он схватил её в объятия. Его лицо уткнулось в её шею, и она почувствовала, как его тело сотрясает мелкая, едва заметная дрожь. — Я пойду, — тихо сказал Тео, поднимаясь с кровати. Он бросил на них короткий взгляд и выскользнул за дверь. — Спокойной ночи. Они остались одни. Селена обняла его в ответ — так крепко, как только могла, несмотря на усталость и боль в запястьях. Она гладила его по мокрым волосам, по напряжённой спине, по плечам, которые всё ещё были тверды как камень. А потом мягко взяла его лицо в свои ладони и заставила поднять голову. — Посмотри на меня, Ник, — прошептала она. — Поговори со мной, пожалуйста. Скажи, что случилось. Почему ты в таком состоянии? Ты ранен? Он посмотрел на неё. И в его глазах — тех самых глазах, которые видели рождение и падение империй, которые были свидетелями тысячелетней истории, — плескалась такая боль, что у неё перехватило дыхание. — Я убил Кэрол Локвуд, — прошептал он. Слова упали в тишину спальни, как камень в ледяную воду. Селена ахнула. Она почувствовала, как потрясение от его слов пронзило её тело — резкое, ошеломляющее, словно отдача от выстрела. Она замерла, широко раскрытыми глазами глядя на него, пытаясь осмыслить услышанное. Кэрол Локвуд. Мэр. Мать Тайлера. Женщина, которая не сделала ничего плохого ни ему, ни ей. Женщина, которая сегодня вечером наливала себе шампанское и улыбалась гостям, не подозревая, что этот вечер станет для неё последним. — Зачем? — выдохнула она, но он не ответил. Он просто стоял и смотрел на неё, как на единственный источник света в кромешной тьме. Его руки дрожали в её ладонях. Он — тот, кто не прилагая усилий ломал шеи, кто играючи вырывал сердца, кто внушал ужас всему сверхъестественному миру, — дрожал. Перед ней. Перед тем, что она скажет. Перед тем, что она решит. Она закрыла глаза. Глубоко вздохнула. А потом открыла их снова и увидела перед собой не монстра, не хладнокровного убийцу, не гибрида — а мужчину, который только что едва не потерял её и сорвался. Мужчину, который отчаянно нуждался в ней. В её прощении. В её любви. В её понимании. — Давай приведём тебя в порядок, — прошептала она, беря его за руку и ведя в ванную комнату. В ванной было тепло и влажно — кажется, Тео оставил включённым полотенцесушитель. Она усадила его на край мраморной ванны и потянулась к пуговицам его рубашки. Пальцы слушались плохо, бинты мешали, но она справилась. Расстегнула верхнюю пуговицу. Вторую. Третью. Он не двигался, только смотрел на неё неотрывно. Она стянула с него рубашку, обнажая торс — перевитой мышцами, бледный, с тёмными дорожками вен, проступающими под кожей. Кровь на рубашке уже успела засохнуть и заскорузнуть — она была и его, и чужая, перемешанная в хаосе этой ночи. Он приподнял её подбородок двумя пальцами, заставляя встретиться с ним взглядом. В его глазах стояла немая мольба. Слёзы навернулись ей на глаза — не от страха, не от осуждения, а от того, что она видела его таким. Сломленным. Испуганным. Живым. — Тебе что-нибудь нужно? — спросила она, и её голос прозвучал мягче шёлка. — Хочешь, я помогу тебе? — Нет, — ответил он. — Я справлюсь сам. Она кивнула. Забрала окровавленную рубашку, мокрое полотенце, оставленное кем-то на бортике, и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. В спальне она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза, прижимая к груди его испорченную одежду. Её сердце колотилось так громко, что она слышала его в тишине пустой комнаты. Она не знала, что будет завтра. Не знала, как реагировать на то, что он сделал. Но она знала одно: он вернулся. Он здесь. Он жив. И он любит её так, как никто и никогда не любил.

***

Шум воды в ванной стих. Селена сидела за туалетным столиком и медленно, ритмично проводила с расчёской по влажным после душа волосам. Расчёсывание волос всегда успокаивало её — это монотонное, почти медитативное движение, этот тихий шелест щетины, это ощущение, как пряди одна за другой становятся гладкими и послушными. Она смотрела на своё отражение в зеркале — бледное, с тёмными кругами под глазами, с багровыми полосами на запястьях, проглядывающими сквозь бинты, — и пыталась собрать мысли воедино. Но мысли разбегались, как ртутные шарики. Дверь ванной приоткрылась, и в зеркале она увидела его. Клаус стоял на пороге — босой, в одних тёмных пижамных штанах, с влажными, откинутыми назад волосами, с которых на плечи ещё стекали редкие капли. Пар вырывался из-за его спины, окутывая его полупрозрачным ореолом. Кровь с лица и рук он смыл, но в глазах всё ещё таилось что-то тёмное, что-то, что не смывается водой. — Любовь моя, — позвал он негромко. Его голос звучал осторожно, будто он ступал по тонкому льду и боялся, что одно неверное слово пробьёт в нём трещину. Она отложила расчёскуна столик, поднялась и, не глядя на него, прошла к кровати. Остановилась у изножья, опершись ладонью на резной столбик балдахина. Молчание затягивалось, и каждый удар сердца отдавался в груди колоколом. — Ты злишься, — сказал он. Это был не вопрос. — Конечно, я злюсь, Клаус. — Она развернулась к нему, и в её глазах полыхнул тот самый огонь, который он так любил и так боялся одновременно. — Я знаю, что ты был взбешён. Я знаю, что ты был зол из-за того, что Тайлер предал тебя, из-за того, что твои собственные гибриды пошли против тебя, из-за того, что они похитили меня. Я понимаю это. Я понимаю твою ярость. Я сама её чувствую — вот здесь, — она прижала ладонь к груди, — так сильно, что мне хочется крушить и ломать. Но ты не должен был убивать его мать, Ник. Она ни в чём не виновата. Она даже не знала о том, что он замышлял! Она была человеком — обычным, ни в чём не повинным человеком. — Я заставил его заплатить за то, что он сделал, — ответил он, и голос его прозвучал ниже, надломленнее, чем ей бы хотелось. — Он хотел уничтожить меня. Он почти уничтожил тебя. Я чуть не потерял тебя этой ночью, Селена. Опять. Ты лежала в том подвале, связанная, с аконитом в крови, а я... — он осёкся, сглотнул. — Я не мог найти тебя. Я перевернул весь город вверх дном. Я убил каждого гибрида, который встал у меня на пути, но всё равно не мог найти тебя. Ты хоть понимаешь, что я чувствовал? Хоть на секунду можешь представить, каково это — знать, что она где-то там, в руках твоих врагов, истекает кровью, а ты не можешь до неё добраться? Он шагнул ближе. Она видела, как вздымается и опускается его грудь — дыхание было тяжёлым, прерывистым. — Они ранили тебя, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Я видел твои запястья. Я видел эти ожоги. Я видел синяки на твоих рёбрах и кровь у тебя на затылке. И ты можешь говорить мне что угодно, можешь убеждать меня, что это не так, но ты была в опасности, и я не мог дышать, пока не убедился, что тот, кто это сделал, заплатит. Тайлер организовал это. Тайлер отдал приказ. И я ударил его в самое сердце. В его мать. Потому что я хотел, чтобы он страдал. Хотел, чтобы он понял, что значит терять. И ты не убедишь меня в том, что это было неправильно. Селена смотрела на него, и внутри неё боролись гнев и любовь, ужас и понимание, осуждение и та безусловная, всепоглощающая нежность, которую она испытывала только к нему. Она знала, что должна возмущаться, должна кричать, должна сказать, что он переступил черту. Но она видела его глаза. Видела, как они блестят в тусклом свете ночника. Видела, как он, тысячелетний гибрид, перед которым трепетали короли и армии, стоит перед ней, словно ожидая приговора. — Ник, — она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — Тебе нужно контролировать свой гнев. Не ради меня. А ради самого себя. Потому что если ты будешь убивать каждого, кто причинит мне боль, ты в конце концов останешься один. Я не хочу этого. Я хочу, чтобы ты жил. По-настоящему жил, а не просто существовал от одной мести до другой. Я говорю это, потому что люблю тебя. И потому что я не могу представить свою жизнь без тебя. — Селена, — его голос сорвался. — Я люблю тебя. — Он произнёс это так, будто эти слова были единственным, что удерживало его от падения в бездну. И тогда слеза скатилась по её щеке — одинокая, горячая, солёная. Он смотрел на неё, и его лицо отражало всё, что она чувствовала: страх, надежду, боль, любовь. — Не оставляй меня, — прошептал он. И она сломалась. Весь гнев, всё возмущение, все слова, которые она ещё не сказала, — всё это отошло на второй план. Потому что он был здесь. Потому что он был её. Потому что он прошёл через ад этой ночи и вышел оттуда с её именем на губах. Она развернулась и подошла к нему. Не быстро, не импульсивно — спокойно, уверенно, как человек, который точно знает, где его место в этом мире. Её место было рядом с ним. Она обняла его крепко, вкладывая в это объятие всё, что не могла выразить словами. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, и она почувствовала его дыхание — горячее, рваное, но постепенно выравнивающееся. Его губы коснулись её кожи в нежном, почти невесомом поцелуе, и она ощутила, как напряжение в его плечах наконец начинает отпускать. — Я не оставлю тебя, Ник, — мягко прошептала она, гладя его по всё ещё влажным волосам. — Я бы никогда тебя не оставила. Никогда. Ты слышишь меня? Никогда. — Знаешь... — он чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза, — ты — моя жизнь. Ты — всё, ради чего я просыпаюсь по утрам. Всё, ради чего я ещё способен на что-то, кроме разрушения. Она слабо улыбнулась, и в этой улыбке смешались слёзы и свет. Он наклонился и поцеловал её. Это не был требовательный, жадный поцелуй. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-благодарность. Поцелуй, который говорил ей без слов, что она — всё, чего он когда-либо желал за всю свою бесконечно долгую жизнь. Она встала на цыпочки, чтобы встретить его губы, и на мгновение весь мир за пределами этой спальни перестал существовать. Их поцелуй был медленным и нежным поначалу — осторожным, как первый снег, как первые лучи солнца после долгой зимы. Она обвила руками его шею, чувствуя, как под ладонями перекатываются тугие мышцы, чувствуя тепло его кожи. Он обхватил её талию и притянул к себе ещё ближе — так близко, что их сердца забились в унисон. Он мягко уложил её на кровать, на прохладные простыни, которые пахли лавандой и домом. Она сомкнула лодыжки у него на пояснице, притягивая его к себе, и он застонал ей прямо в губы — низко, гортанно, с той первобытной хрипотцой, которая всегда заставляла её сердце биться чаще. Она впилась пальцами в его плечи, когда он опустился поцелуями к её горлу, туда, где под тонкой кожей бился пульс. Затем к ключицам — нежно, бережно, обводя губами каждую выступающую косточку. Его пальцы скользнули по изгибу её талии, по бёдрам, и впились в них с той собственнической, но бережной силой, которая была свойственна только ему. Он знал каждый дюйм её тела. Знал, где нужно быть нежнее, а где — настойчивее. Знал, как заставить её дыхание сбиться, как вызвать тот самый тихий, прерывистый стон, который он так любил. Но потом он замер. Приподнялся на локтях и заглянул ей в лицо. Она тяжело дышала, щёки раскраснелись, губы припухли от поцелуев, а в глазах стояла та самая поволока, от которой у него всегда перехватывало дыхание. Но он видел и другое: мелкую испарину на лбу, лёгкую гримасу, которую она пыталась скрыть, когда его вес давил на ушибленные рёбра. — Ты всё ещё ранена, — констатировал он, и в его голосе не было ни разочарования, ни досады — только забота и лёгкая грусть. Она кивнула. Не стала спорить, не стала храбриться. Просто кивнула. Тогда он осторожно перекатился на бок и лёг рядом, обнимая её за талию и притягивая к себе. Она повернулась, уткнулась лицом в его грудь, вдохнула его запах — сандал, мыло. Его сердце билось под её щекой — ровно, успокаивающе. Он убрал влажную прядь волос с её лица и поцеловал в макушку. Она обняла его в ответ — крепко, отчаянно, будто он мог исчезнуть, если она ослабит хватку. И он прижал её к себе так, словно она была единственным, что удерживало его в этом мире. Они не говорили больше ни слова. Слова были не нужны. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано. Всё, что нужно было понять, уже было понято. Их дыхание постепенно выровнялось. Сердца забились в унисон. И они оба уснули — не порознь, не каждый сам по себе, а вместе, в кольце рук, в тепле постели, в безопасности друг друга. Снаружи, за окнами, медленно гасли последние фонари Мистик-Фоллс. Где-то далеко, в лесу, догорали остатки костров. А здесь, в особняке Майклсонов, в спальне на втором этаже, двое, прошедшие через ад и вернувшиеся обратно, спали, свернувшись калачиком, как два волка в одном логове. И впервые за эту бесконечно долгую, кошмарную ночь сон их был спокоен.