Птица, летящая в ночном небе

Английский Хайле звучал грубо и тяжеловесно, именно такой акцент в голливудских фильмах нередко становился объектом насмешек. Однако сейчас Чан Сокмин слушал каждое его слово с предельным вниманием и самой серьёзной сосредоточенностью в своей жизни. — В тот день ты встречался с Сальрехой? — ... Вопрос был тем же самым. Но вес у него был совершенно иной. С перекошенным от страха лицом Чан Сокмин кивнул. Ему казалось, будто над его головой висит гильотина, поскрипывая и покачиваясь на ветру. — Вы разговаривали? Каждый раз, когда он опускал и поднимал голову в ответ, ему чудилось, что лезвие гильотины спускается всё ниже. — Ты видел лицо Сальрехи? — В тот день... я... видел. Горечь поднялась у него в груди. В конце концов, в тот день её лицо видел не он один. — Ты видел тело под абайей? Не поняв слова "абайя", Чан Сокмин растерянно моргнул. Тогда бородатый мужчина рядом жестом указал на длинную одежду. — Я не видел.... Я просто... просто... — Ты видел? В тот день на Сальрехе было чёрное платье, плотно облегающее фигуру. Одежда выглядела дорогой и роскошной, однако её телосложение было настолько внушительным, что казалось, будто платье испытывает настоящее мучение, пытаясь удержаться на ней. Когда он впервые увидел её, ему даже показалось, что сама Сальреха беспокоится о том, подходит ли ей этот наряд. Чан Сокмин, который умел угадывать настроение женщин почти сверхъестественным образом, не упустил момента и сразу сделал комплимент её одежде. "Вам очень идёт чёрное платье". Это была одна из тех фраз. Именно после этих слов он сумел завоевать расположение Сальрехи. Чан Сокмин искренне верил, что каждая женщина в мире заслуживает любви. Если присмотреться к любой женщине достаточно внимательно, обязательно найдётся что-то красивое. Хотя, конечно, встречалось немало женщин, чья красота бросалась в глаза сразу. Например, её ногти. Изящные, аккуратные ногти показались ему красивыми. Наклонившись ближе, он похвалил их. Они выглядели так, словно от них должен исходить сладкий аромат персиков. Услышав комплимент, она обрадовалась почти как застенчивая девушка. Причина, по которой в тот день он был так любезен с Сальрехой, была предельно простой. Потому что она была женщиной. Чан Сокмин всегда любил женщин. Если бы его спросили, он без колебаний сказал бы: "Если бы мог, я бы переспал со всеми женщинами мира". Он понимал, что однажды эта чрезмерная любовь к прекрасному полу наверняка создаст ему проблемы. Но даже представить не мог, что когда-нибудь она поставит под угрозу саму его жизнь. Если бы он мог вернуться в тот день, то собственноручно зашил бы себе рот, огрел себя по голове и силой утащил домой. — Ты видел? Хайле повторил вопрос. Чан Сокмин замер. Вопрос был слишком двусмысленным. Из-за этого невозможно было понять, какой именно ответ от него ждут и какой смысл вкладывают в эти слова. А между тем всё могло решиться именно сейчас. От его ответа зависело, покинет ли он сегодня эту клетку живым или встретит здесь ужасную смерть. После долгих мучительных раздумий Чан Сокмин наконец ответил: — Человек, которого я видел, была женщина в чёрной одежде. Услышав ответ, Хайле посмотрел на него с заметным интересом. Лезвие ханджара по-прежнему оставалось между прутьями клетки. — Ты очень хорошо говоришь по-английски. Убрав ханджар, Хайле кончиком ножа приподнял подбородок Чан Сокмина. В следующую секунду кожу обожгло резкой болью. Почти сразу он почувствовал, как по шее потекло что-то горячее. Чан Сокмин судорожно втянул воздух. — Где ты его выучил? — Я... я учился в Соединённых Штатах... — Голос предательски дрожал. Острое лезвие, замершее у самого горла, было настолько близко, что заставляло забыть обо всём на свете. Хайле что-то негромко сказал своему подчинённому Саифу. На арабском. Судя по всему, Саиф попытался его отговорить, отвечая с заметным недовольством. Да что угодно, только прекратите. Пожалуйста, прекратите... Губы Чан Сокмина дрожали, пока он ждал окончания их разговора. На этот раз вопросы начал задавать Саиф. — Ты хоть понимаешь, какую женщину встретил? Чан Сокмин покачал головой. На самом деле ему самому отчаянно хотелось узнать, кем была эта женщина по имени Сальреха. — Это была принцесса Сальреха, тринадцатая дочь короля Мимара Салрима из королевства Эддер. — Ми... кого? Услышав незнакомое имя, Чан Сокмин широко распахнул глаза. — Она была обручена с Захаром, восьмым принцем королевства Тарка. Слово "принцесса" заставило его почувствовать, будто лезвие гильотины над головой опустилось ещё на одну ступень. Тяжёлый острый нож уже покачивался прямо над его шеей. — Н-ну... она замечательная женщина. Чан Сокмин выдавил из себя неловкую улыбку. Ему казалось, что если он сейчас ничего не скажет, его голову отрубят на месте. Глядя на него сверху вниз, Хайле медленно заговорил: — Мой брат Захар был единственным хазелем среди всех претендентов на трон королевства Тарка. — Ха... кем? Чан Сокмин перевёл взгляд на Саифа, чей английский был гораздо лучше. Тот коротко пояснил: — Это означает мужчину, который никогда не имел отношений с другим человеком. — П-почему? Вопрос вырвался сам собой. Он даже не заметил, как напрочь растерял всю свою осторожность. Осознав это, Чан Сокмин тут же пожалел о сказанном, но было уже поздно. В уголках губ Хайле появилась едва заметная усмешка. — Да, действительно. Интересно, почему? — Я понимаю. Это... это ведь хорошо... — Не договорив, он поспешно закрыл рот. Хайле неожиданно рассмеялся. Однако в следующий миг лезвие глубоко впилось в шею Чан Сокмина, который уже собирался поддержать эту внезапно смягчившуюся атмосферу улыбкой. — Ты наслаждался этим хорошим вместе с Сальрехой? — Нет! Никогда! Я... Угх! Воротник мгновенно пропитался кровью. Почуяв запах свежей крови, звери в соседних клетках начали низко рычать. — Статус хазеля считается священным и даёт серьёзное преимущество в борьбе за наследование. Конечно, большинство наследников теряют этот статус ещё до совершеннолетия. Когда принцу исполняется тринадцать лет, к нему приводят девушек, юных и прекрасных, словно цветы. Любую из них он может сделать своей наложницей. Женой же становится женщина благородного происхождения. Английский Хайле оставался тяжёлым и местами трудным для понимания, но Чан Сокмин слушал с отчаянным вниманием, стараясь не упустить ни единого слова. И всё же, услышав о том, что девушки сами приходят к принцу, стоит ему лишь сидеть на месте, он невольно подумал: Вот это жизнь, которой можно позавидовать. — Захар не провёл ни одной ночи ни с одной девушкой. Он говорил, что не примет женщину до тех пор, пока не завершится выбор наследника. Благодаря этому он получил огромное преимущество среди претендентов на трон. Если поставить мужчину перед выбором между женщиной и более выгодным положением в борьбе за наследство, большинство всё равно выберет женщину. Так было всегда. Со всеми. Кроме Захара. Чан Сокмину вдруг до невозможности захотелось увидеть этого человека. Что это вообще за мужчина, который сумел отказаться от стольких женщин и сохранить свой статус хазеля? Это безумие. Или попросту невозможно? — Он был лишь восьмым принцем, однако именно это стало первой причиной, по которой ему удалось занять столь выгодное положение среди наследников. По тону Хайле Чан Сокмин понял, что существуют и вторая, и третья причины. Но благоразумно не стал спрашивать об этом. — Брак с единственной дочерью короля Мимара Салрима принёс бы огромную выгоду и Захару, и всем нам. Впрочем, человеком, который выигрывал от этого больше всех, был, скорее всего, сам Хайле. Судя по его взгляду, сейчас он был готов собственноручно разорвать Чан Сокмина на куски. — Даже Захар, который так ревностно хранит древние традиции нашей страны, не смог бы пойти против воли нашего отца, великого короля Бин Мухры Риада. Как и было запланировано, по возвращении из-за границы он должен был жениться на Сальрехе в последний день этого месяца. — Э-это ведь счастливое событие... — Так бы и было. Если бы Сальреха не исчезла в ту ночь, после нашей встречи. — ...! — В ту ночь она исчезла. — Клянусь, я ничего ей не сделал! Чан Сокмин вскочил так резко, что ударился головой о потолок клетки. Но сейчас это не имело никакого значения. Будь у него возможность, он бы вырвал собственное сердце и показал его им в доказательство своей искренности. Он любил женщин. Если быть точнее - любил спать с женщинами. Можно было сказать, что это было целью всей его жизни. Поднять руку на женщину значило предать собственные убеждения. До самого расставания он относился к женщинам бережно, словно к цветам. Проблема заключалась лишь в том, что расставания обычно наступали слишком быстро. — Я говорю правду! Я никогда, я ни за что... — Замолчи! Хайле рявкнул так резко, что рука, сжимавшая нож, побелела от напряжения. В его глазах вспыхнула холодная, убийственная ярость. — Ты хоть представляешь, сколько усилий мне пришлось приложить, прежде чем великий король Бин Мухра Риад согласился рекомендовать Захару этот брак? Челюсти Хайле дрожали от сдерживаемого гнева. — Раньше ты спрашивал, почему я привёз тебя сюда? Теперь Чан Сокмин уже не хотел знать ответ на этот вопрос. Совсем не хотел. — Человек, разрушивший моё великое дело, должен умереть от моих рук. Только так я смогу вернуть себе честь. Хайле просунул руку между прутьями и грубо схватил Чан Сокмина за волосы. — Я отрублю тебе голову. Поставлю её на стол перед собой. Буду есть, работать и ложиться спать, глядя на неё. Эта картина настолько отчётливо возникла в воображении Чан Сокмина, что его кровь словно застыла в жилах. Страх ледяной рукой сжал сердце. По спине ручьём потёк холодный пот. — Но пока я искал тебя, я передумал. — Спасибо! Спасибо вам! Я никогда не забуду этой милости! — Чан Сокмин заговорил с самой искренней благодарностью, на какую только был способен. Однако в глазах Хайле появилась жестокая улыбка. — Я не стану убивать тебя так легко. Сначала отрежу тебе уши. Потом пальцы на руках. Потом пальцы на ногах. Затем отрежу твой член. Всё это я скормлю собакам. После этого обмажу твоё тело мёдом и запру в сосуде, полном насекомых. А когда ты окажешься на пороге смерти, вытащу тебя оттуда и в последний раз брошу в эту клетку. Когда Хайле слегка дёрнул подбородком, Саиф сорвал покрывало, скрывавшее большую клетку рядом. В следующее мгновение огромное чёрное чудовище с яростным рёвом бросилось на прутья всем телом. Раздался жуткий треск. Острые зубы впились в железные решётки и начали с хрустом их грызть. Налитые кровью красные глаза и пасть, пытающаяся перекусить металл, красноречиво говорили лишь об одном - зверь был чудовищно голоден. Чан Сокмин задрожал всем телом. Животное двигалось с такой скоростью и яростью, что казалось, будто ещё мгновение - и оно проломит клетку, после чего разорвёт всё, что попадётся ему на пути. — Последними словами в твоей жизни будут: "Пожалуйста, убей меня". Чан Сокмин рухнул на пол лицом вниз. О гордости сейчас не могло быть и речи. — Что угодно... Пожалуйста, пощадите... Прошу вас... Пожалуйста... Пожалуйста... — Из-за рыданий он едва мог говорить. Он умолял. Снова и снова умолял. От страха его разум почти перестал работать. Иронично, но всего несколько минут назад перспектива простой казни через обезглавливание казалась ему страшной. Теперь же она представлялась почти милосердием. Хайле был из тех людей, которые исполняют каждое своё обещание. Для этого безумного человека с Ближнего Востока убийство не было чем-то особенным. Его интересовало лишь одно - каким именно способом убить. Хайле медленно поднял ханджар. Охваченный ужасом при мысли, что сейчас ему могут отрубить какую-нибудь часть тела, Чан Сокмин задержал дыхание и крепко зажмурился. Господь, Будда, Аллах... кто угодно, смилуйтесь надо мной. Пусть я хотя бы умру от одного удара меча. Вместо ожидаемой боли раздался звон металла, а затем тяжёлый звук чего-то отсечённого. Чан Сокмин осторожно поднял голову. На глазах всё ещё стояли слёзы. Он посмотрел на Хайле. У его ног лежал разрубленный замок. — Сделаешь всё, что тебе скажут? Хайле убрал изогнутый полумесяцем ханджар обратно в ножны. В его голосе звучала мерзкая, коварная насмешка, которая безошибочно выдавала его истинные намерения. Будто перед тобой поставили чашу. Если хочешь пить - пей. А что внутри, вода или яд, уже не твоё дело. Именно это читалось в глазах Хайле, сверкавших холодной улыбкой. — Я... я... я сделаю. — Голос Чан Сокмина дрожал, срываясь от слёз. У него не было выбора. Он мог лишь обеими руками принять протянутую ему "милость", какой бы отравленной она ни оказалась.