Право на слабость

В ту ночь метель за окном утихла, уступив место оглушительной, мёртвой тишине. Чонгук так и не уснул. Он сидел на краю кровати, не выпуская тонкую ладонь Тэхёна из своих рук. Ближе к четырём часам утра дыхание Кима изменилось — оно стало рваным, прерывистым, с долгими, пугающими паузами. Тэхён открыл глаза внезапно. В комнате царил предрассветный сумрак, но его взгляд был удивительно ясным, без привычной лихорадочной дымки. Он посмотрел на Чонгука и слабо-слабо сжал его пальцы. — Чонгук-а… — его голос был едва различимым шёпотом. — Холодно. — Сейчас, Тэ, я принесу ещё одно одеяло, — Чонгук дёрнулся было встать, но Тэхён удержал его. Силы, взявшейся невесть откуда в его истощённом теле, хватило, чтобы покачать головой. — Не уходи. Побудь со мной. Просто держи. Чонгук послушно лёг рядом, прямо поверх покрывала, и аккуратно притянул Тэхёна к себе. Ким уткнулся лбом в его плечо. Его кожа была ледяной, а дыхание — совсем поверхностным, словно он ловил губами последние капли воздуха. — Спасибо тебе… за диван, — тихо прошелестел Тэхён, и на его губах промелькнула едва заметная, слабая улыбка. — И за то, что нашёл меня. Я так боялся… умереть там одному. Боялся, что ты не узнаешь. — Тэ, молчи, береги силы, пожалуйста, — у Чонгука внутри всё разрывалось от дикой, нечеловеческой боли, но он отчаянно держал голос ровным, лишь крепче прижимая парня к своей груди. — Отдыхай. Я здесь. Я никуда не уйду. — Я не боюсь, — тихо ответил Тэхён. Его веки начали медленно опускаться, словно налитые свинцом. — С тобой — не боюсь. Живи, Чонгук-а. Пообещай мне… что будешь жить. Работай в мастерской. Купи тот мотоцикл, о котором мечтал. Не закрывайся в этой квартире. Обещаешь? — Обещаю, хён. Всё сделаю, как ты скажешь. Только не молчи, разговаривай со мной, — из глаз Чонгука всё-таки брызнули слёзы, горячими каплями падая на подушку. Тэхён больше ничего не ответил. Он сделал один глубокий, затяжной вдох, словно пытался запомнить запах лаванды и тепла этой комнаты, а затем медленно выдохнул. Его тело в руках Чонгука обмякло, став совсем невесомым, а пальцы, державшиеся за воротник чужой кофты, расслабились и соскользнули на простынь. Комнату затопило первыми лучами апрельского солнца. Наступило утро. Но сердце Тэхёна больше не билось. Чонгук не кричал. У него просто не осталось на это воздуха. Он заново заново переживал этот момент секунда за секундой, утыкаясь лицом в шею Тэхёна, которая стремительно теряла остатки человеческого тепла. Он выл — тихо, надрывно, уткнувшись в чужое плечо, качаясь из стороны в сторону и баюкая тело своего единственного человека. Около часа Чонгук просто пролежал так, онемев от горя. Лишь когда солнце полностью осветило спальню, он вспомнил. Дрожащей рукой он потянулся под подушку Тэхёна и вытащил оттуда старый блокнот. На последней странице неровным, прыгающим почерком, где карандаш то и дело прорывал бумагу, было написано: «Чонгук-а. Если ты читаешь это, значит, у меня получилось освободить тебя. Прости меня за ту ложь. Мне было невыносимо больно говорить те слова, но ещё больнее было видеть, как ты ломаешь свою жизнь ради моих обречённых дней. Я забираю с собой всю боль. А тебе оставляю этот мир. Он красивый, Чонгук. Пожалуйста, посмотри на него моими глазами. Не плачь долго. Когда тебе будет тяжело, сядь на наш серый диван, закрой глаза и помни — я любил тебя каждую секунду своей жизни. И буду любить там, где времени больше нет. Твой Тэ». Чонгук прижал блокнот к груди, закрыл глаза и впервые за это утро зарыдал в голос, позволяя первому весеннему солнцу согревать их опустевшую комнату.