«Фонарь, озаряющий горы и реки»

Маленький задира Е Чжэнь, устроивший драку и затеявший издевательства над одноклассниками, быстро получил по заслугам: его отвели в учительскую и поставили там в наказание. А зачинщики всей этой истории, та самая обожаемая преподавателями шестёрка школьных знаменитостей, под заботливые расспросы завуча были с величайшим почтением препровождены в школьный медпункт. Классная руководительница, вне себя от злости, тыкала пальцем прямо в нос Е Чжэню и кричала: "Звони! Звони своим родителям, пускай приедут в школу! Пускай забирают тебя и как следует извиняются перед пострадавшим, да ещё и возместят ущерб!" Е Чжэнь упрямо молчал и звонить не собирался. Классная руководительница ещё долго брызгала слюной от злости, после чего в гневе удалилась. Вечером Сюаньлинь пришёл забрать сына из школы, но обыскал всё здание и нигде его не нашёл. К счастью, ему встретился дежурный Вэй Ху, и под руководством этого юного приятеля он наконец обнаружил Е Шисаня: тот смирно стоял за дверью учительской. Едва выслушав гневный рассказ учительницы о случившемся, Сюаньлинь почувствовал, будто на его голову обрушился раскат небесного грома, от которого впору обуглиться снаружи и размякнуть внутри (外焦里嫩, wài jiāo lǐ nèn, образное выражение крайнего шока или замешательства). — Вашего сына давно пора как следует воспитывать! Мао Цинси такой хороший мальчик, а ваш избил его до такого состояния! Сами подумайте, какая может быть вражда между детьми, чтобы бить настолько жестоко? В таком юном возрасте, а уже столько злобы в душе, не может спокойно смотреть на чужое счастье, да?! Сюаньлинь совсем растерялся и только кивал учительнице: "Хорошо, хорошо, обязательно воспитаем, обязательно проучим как следует". Договорив, он напустил на себя строгий вид: "Сын! Выйди сюда!" Е Чжэнь с непроницаемым лицом последовал за Сюаньлинем в коридор. Вокруг никого не было, и Сюаньлинь, ткнув его пальцем в лоб, проворчал: "Ты, оказывается, силушку себе нашёл, одноклассников в школе обижаешь? А?" — ... — Что смотришь, что смотришь? Это что за взгляд такой, не согласен, да? — ... Несколько секунд взрослый и ребёнок молча смотрели друг на друга, и первым сдался Сюаньлинь: "Ладно, юный товарищ Е Шисань, давай-ка серьёзно поговорим". Он обнял Е Чжэня за плечи, наклонился к самому уху, будто закадычному другу, и произнёс: — Знаешь ли ты, юный товарищ Е Шисань, что Лун Цзивэй сначала вовсе не хотел тебя оставлять? Это я настоял, чтобы тебя приняли в дом. Знаешь почему? — ... — Е Чжэнь ответил: "Потому что мне больше некуда идти". Сюаньлинь хмыкнул: — Именно потому, что тебе некуда идти, ты и начинаешь чудить. Ты бомба замедленного действия с непредсказуемой силой взрыва, и я боялся бросить тебя на улице, чтобы ты не навлёк на меня кучу неприятностей. Можешь объяснить, чем ты занимался до того дня, когда встретил Лун Цзивэя? Драки устраивал? Или поджигал что-нибудь, убивал кого-то? — ... — взгляд Е Чжэня забегал, и он с преувеличенным вниманием уставился на макушку Сюаньлиня, словно изучая завиток его волос. Сюаньлинь продолжил: "Если уж под моим личным надзором ты не способен вести себя спокойно, то и я церемониться не стану. Мне всё равно, откуда ты явился и куда собираешься, и даже то, действительно ли тебя зовут Е Шисань. По правде говоря, будь ты хоть в сто раз сильнее, тебе всё равно не сравниться даже с мизинцем твоего отца. Если будешь вести себя смирно и не доставлять хлопот Лун Цзивэю, обещаю, что у тебя будет еда и учёба. Но если задумаешь какую-нибудь подлость, хм... Юный товарищ Е Шисань! Куда уставился? (看神马看, kàn shén mǎ kàn, шутливо искажённое сетевое выражение «куда смотришь») Мою драгоценную голову трогать дозволено только Лун Цзивэю, тебе нельзя, ясно?!" Сюаньлинь возмущённо отбросил руку Е Шисаня, посмевшую коснуться его головы, словно тронуть бога Тайсуя (敢在太岁头上动土, gǎn zài tàisuì tóushang dòngtǔ, идиома о крайней дерзости, навлекающей на себя беду). Е Чжэнь спрятал руки в карманы, помолчал и тихо сказал: "У меня нет дурных намерений". Сюаньлинь скрестил руки на груди с видом, говорящим «давай, признавайся быстрее». Е Чжэнь добавил: "Я и сам не знаю, почему они ко мне цепляются. Вэй Ху говорит, что я их чем-то обидел, но я этого Мао Цинси вообще не знаю... И девушку, первую красавицу нашего класса, тоже не знаю..." Он говорил путано, бессвязно, начинал с одного и забывал о другом, и только с большим трудом сумел кое-как изложить суть произошедшего. Выслушав его, Сюаньлинь мгновенно вспыхнул от ярости. — Да твою ж мать, тебя приняли за соперника в любви и решили поучить! Вот же дурень! Девчонка в тебя влюблена, а этот отпрыск чиновника сохнет по ней! Он пришёл сюда именно для того, чтобы тебя избить! Я тебе говорю, и из-за такой мелочи ты простоял целый день на сквозняке?! А я-то думал, ты ему кишки выпустил (白刀子进红刀子出, bái dāozi jìn hóng dāozi chū, поговорка о жестокой поножовщине, буквально «нож войдёт белым, выйдет красным») и отправил парня прямиком в реанимацию! Товарищ Сюаньлинь тотчас приободрился, взял за руку несправедливо обиженного сына и решительно ворвался в учительскую, где нашёл классную руководительницу и спросил: "Как звать того отпрыска чиновника, которого избил мой сын?" Классная руководительница раздражённо ответила: "Мао Цинси, он уже несколько лет подряд является примерным учеником, один из лучших ребят..." Сюаньлинь сразу же достал телефон и позвонил Лун Цзивэю. Лун Цзивэй сегодня не приехал за Е Чжэнем, потому что оставался дома и готовил ужин для Сюаньлиня. У начальника девятого отдела Государственной безопасности не было особых недостатков, кроме одного: он чрезмерно опекал своих, бывал предвзят и любил держаться холодно и величественно. Когда Сюаньлинь обрисовал ему ситуацию, в трубке прозвучал его спокойный голос: "Передай юному товарищу Е Шисаню, что вечером я с ним разберусь сам". После этого он повесил трубку. Сюаньлинь обернулся к сыну и со злорадством произнёс: "Сынок, Лун Цзивэй сказал, что вечером дома с тобой разберётся～" Е Чжэнь оставался совершенно спокоен и думал про себя, что справиться с этим будет легко: достаточно перевести беду на другого (祸水东引, huò shuǐ dōng yǐn, поговорка об отведении угрозы от себя на третье лицо, буквально «отвести беду на восток») и переключить всё внимание Лун Цзивэя на Сюаньлиня. В тот же момент Лун Цзивэй, закончив разговор с Сюаньлинем, сразу же позвонил Хань Юэ. Хань Юэ как раз в тот день поссорился с Чу Цы: сослуживцы Чу Цы снова собрались на совместный ужин, и тот не вернулся домой к трапезе. Хань Юэ подозрительно решил, что им пренебрегают, и забеспокоился, что скоро потеряет расположение. Поэтому, когда Чу Цы вернулся домой, Хань Юэ ходил с недовольной миной, словно тень следовал за ним по пятам и всем видом выражал глубокую обиду. Лун Цзивэй позвонил ему и серьёзно сказал: "Хань Юэ, твоего племянника обижают в школе*. Хань Юэ удивился: "Племянника? У меня есть племянник? Почему я об этом не знаю?" — Не знаешь? Ну, неважно, передай трубку Чу Цы. Мне известно только, что Чу Цы признал этого мальчика своим племянником, возможно, он не посчитал нужным сообщить тебе... — Что ты такое говоришь! — гневно воскликнул Хань Юэ. — Племянник Чу Цы, значит, это и мой родной племянник! Нет, даже ближе родного! Кто посмел обидеть нашего ребёнка, я устрою неприятности всей его семье! Лун Цзивэй устало произнёс: "Успокойся немного. Я просто хочу, чтобы ты позвонил тому директору, который в прошлый раз помогал оформлять документы Е Шисаня в школу..." Хань Юэ резко сбросил вызов, и, набирая номер директора, почувствовал, что весь гнев, накопившийся из-за пренебрежения Чу Цы, наконец-то нашёл цель для выплеска. Так что в некотором смысле единственным совершенно невиновным пострадавшим во всей этой истории с дракой (а на деле односторонним избиением) Е Чжэня и Мао Цинси оказался именно директор школы. После того как юный Е Чжэнь простоял в учительской целый день, директор внезапно явился туда в крайней спешке. Классная руководительница сначала не понимала, что произошло, но директор поскорее отвёл её в сторону и что-то долго шептал ей на ухо, и лица обоих тотчас же приобрели выражение испуга и подобострастия. Спустя ещё десять минут Сюаньлинь, одна рука в кармане, другая на плече Е Чжэня, беззаботно мурлыча какую-то песенку, был с поклонами провожён директором и классной руководительницей до самых ворот школы. Е Чжэню всё это казалось почти волшебством, и он спросил Сюаньлиня: "Вот так просто всё решилось?" — Зови меня папой! — ленивым тоном откликнулся Сюаньлинь. — Думаешь, всё так просто? Вечером дома тебя ждёт разговор с Лун Цзивэем, вот это и будет настоящая беда... Они вышли на автомобильную стоянку. Зимнее солнце медленно опускалось, окрашивая небо в текучие оттенки золота и багрянца. — В будущем, если в школе на тебя полезет какой-нибудь чиновничий отпрыск, не бойся, бери и бей по-настоящему, а потом попроси дядю всё разгрести. Если дядя не справится, отец разберётся. А вот детей из обычных семей не трогай, лучше старайся налаживать отношения с одноклассниками, дружить и вместе развиваться. Е Чжэнь сказал: "Да я его толком и не бил, просто припугнул для виду, кто же знал, что он только с виду такой крепкий, а на деле сразу раскололся как орешек..." Сюаньлинь вздохнул: "Шёлковая подушка, а внутри сено! (绣花枕头满包草, xiùhuā zhěntou mǎn bāo cǎo, поговорка о людях с привлекательной внешностью, но без внутреннего содержания) Я и сам таких встречал: чем громче собака лает, тем меньше способна укусить, потому что вся храбрость только от хозяина". Отец и сын, переговариваясь со вздохами, подошли к машине и оба разом замолкли. Капот любимого внедорожника Лун Цзивэя марки «Land Rover» был залит целым ведром разноцветной краски, а сверху исполосован лезвием, и зрелище было удручающее. Пятно занимало площадь не меньше дна ведра, борозды были глубокими, металл проступал насквозь, так что даже перекраска вряд ли могла бы это исправить. — Твою же мать! — Сюаньлинь мгновенно взорвался от гнева: "Это что такое?! Кто это сделал?!" Е Чжэнь застыл в изумлении, растерянно огляделся и заметил у края стоянки нескольких знакомых на вид хулиганов. Он прищурился, всматриваясь, и его взгляд остановился на одном из них, с волосами, выкрашенными в жёлтый цвет и торчащими, как метла. Е Чжэнь его узнал. — Дядя Сюаньлинь, — сказал Е Чжэнь, мягко опуская школьный портфель на землю, — я отойду в туалет. Сюаньлинь принялся ворчливо его отчитывать: "Что же ты раньше не пошёл, а вышел и тут вдруг вспомнил, что нужно в туалет? Ты что, без задержки всё через себя пропускаешь? Иди быстрее! В школу не возвращайся, прямо в кустах и решай свой вопрос!" Е Чжэнь снял школьный пиджак, бросил его на сиденье машины и остался в одной белой рубашке. Закатывая на ходу рукава, он вышел со стоянки. Подойдя к хулиганам, он на мгновение замер и бросил на них вызывающий взгляд. Те, словно сговорившись, дружно выбросили окурки и с недобрыми намерениями двинулись за ним в узкий переулок между стоянкой и учебным корпусом. Время было уже под вечер, занятия давно закончились, и на дороге почти не было людей. С одной стороны переулка тянулись окна учебного корпуса, с другой стоял забор, заросший пожелтевшим плющом и низким кустарником. Е Чжэнь прислонился плечом к подоконнику, скрестил руки на груди и холодно спросил: "Кто поцарапал машину моей матери?" Парень с торчащими волосами спрятался за спину рослого крепыша и, указывая на Е Чжэня, выкрикнул: "Вот он! Главарь! Это он пришёл в нашу школу и устроил разборку, из-за него Сяо Гао повредил коленную чашечку!" Остальные дружно загалдели в поддержку, а один потянул главаря за рукав и тихо предупредил: "Главарь, ты поосторожнее, у этого парня очень крепкая хватка, мы все вместе не смогли его одолеть..." Парень с торчащими волосами рассердился: "Чего раньше времени переживаешь? Какой человек наш главарь, по-твоему, разве этого щенка побить не пара минут?" Остальные хулиганы покорно притихли, а главарь принялся разглядывать Е Чжэня с головы до ног, и чем дольше смотрел, тем более странно худым тот ему казался. В наше время единственные дети в семьях, подростки лет тринадцати-четырнадцати, обычно крепкие и упитанные, а у этого тонкие руки и ноги, рубашка, заправленная в брюки, обтягивала талию, тонкую, как бамбуковый стебель. И этот парень умудрился повалить семь-восемь его людей? Главарю это казалось совершенно невероятным. Е Чжэнь, по-прежнему прислонившись к стене, повторил вопрос: "Чьей рукой поцарапали машину моей матери?" — Это я сделал! Я и краску вылил! Что дальше?! — Парень с торчащими волосами, чувствуя за спиной поддержку главаря, заметно осмелел: "Сам же первым полез к моим братьям, вот и получил урок, чтобы знал, кто тут главный! Если умный, упади на колени и проси прощения, иначе сегодня твой отец будет забирать твой труп!" Е Чжэнь выпрямился и медленно, шаг за шагом, двинулся к нему, чеканя слова: "Какой рукой?" Закатное солнце светило ему в спину, отбрасывая на землю длинную тень. Большая часть его лица скрывалась в полумраке, черты были безупречно красивы, а выражение стояло холодное и высокомерное. Парень с торчащими волосами невольно отступил на полшага. — Я спрашиваю тебя, — спокойно произнёс Е Чжэнь, — какой рукой ты поцарапал машину моей матери? — ...твою мать! Я обеими руками царапал! Чтоб тебя, что ты мне сделаешь?! — Свирепость хулигана вдруг проснулась с новой силой: "Если смелый, иди сюда! Иди, я с тобой разберусь, будешь плакать и звать родителей!" Не успел он закончить, как Е Чжэнь стремительно прыгнул вверх, развернул тело в воздухе, пробежал пару шагов по стене, словно летя по карнизам, и перепрыгнул прямо через главаря, стоявшего перед парнем с метлой на голове! Никто из этой компании учеников школы боевых искусств не успел опомниться, только главарь тщетно попытался схватить его рукой, но поймал только край его одежды. Парню с торчащими волосами показалось, что у него начались видения! Секунду назад Е Чжэнь был в воздухе, а в следующую уже оказался прямо перед ним! Тот даже увернуться не успел, не успел даже руку выставить, и в следующий миг Е Чжэнь, взлетев, нанёс удар ногой с разворота, мгновенно отбросив его на два метра! С грохотом взметнулась пыль, и Е Чжэнь, наступив ногой на его левое запястье, без лишних слов резко провернул стопу. Раздался отчётливый хруст костей, и парень издал пронзительный, истошный вопль. Всё произошло настолько быстро и жёстко, что от прыжка до перелома запястья прошло лишь несколько секунд. От такой внезапной перемены все вокруг застыли в ужасе, и только главарь с яростным рыком бросился вперёд. Этот рослый парень был ростом не меньше метра восемьдесят пяти, мускулистый, с буграми мышц, а руки толще, чем у Е Чжэня, втрое. Но Е Чжэнь даже не обратил на него внимания, резко увернулся в сторону от удара, и, воспользовавшись инерцией его движения, легко коснулся его плеча сзади. Удар вышел изящный: рукой, сложенной в полусогнутый кулак, он будто бы небрежно, без всякого видимого усилия стукнул. Но тело главаря тотчас покосилось, словно вся сила вмиг ушла из него, и он, оступившись, рухнул на колени. Он даже боли не почувствовал, просто тело внезапно онемело и совсем не подчинялось ему. Е Чжэнь, продолжая стоять ногой на парне с торчащими волосами, спросил сверху вниз: "Будем драться дальше?" Если бы парень в этот момент взмолился о пощаде и сказал, что больше не будет, дело можно было бы и закончить: не годится добивать того, кто сдаётся. Но большинство тех, кого спрашивал так Е Чжэнь, не понимали намёков, а этот парень, в особенности, был языкаст: он, продолжая кричать от боли, ругался во весь голос: "Я тебя убью! Я точно тебя прирежу, сволочь!" Е Чжэнь сильно провернул пятку, и чёткий хруст ломающихся костей раздался теперь с другого запястья. От вопля едва не порвалось горло. Парень катался по земле, слюна вперемешку с кровью капала из его рта на пыльную землю. Видимо, потрясённые этим зрелищем, остальные хулиганы, успевшие достать лезвия, замерли в страхе, а некоторые даже принялись незаметно отступать. Е Чжэнь отпустил парня с торчащими волосами и подошёл к обессиленному главарю, спросив: "Это ты придумал вылить краску?" Тело главаря то и дело сводило судорогой, он несколько раз пытался подняться с земли, но не смог. Е Чжэнь равнодушно сказал: "В следующий раз, чтобы я вас здесь больше не видел. Иначе при каждой встрече буду бить, пока не научитесь себя вести". Договорив, он наклонился и легонько ткнул указательным пальцем главаря в щёку. Тот хотел что-то сказать, но после этого тычка щека вдруг онемела, и хотя он пытался говорить, голос звучал глухо и невнятно. Главарь, осознав, что дело плохо, мгновенно покрылся холодным потом. Е Чжэнь развернулся и пошёл прочь из переулка, а главарь, ползком и кое-как, попытался догнать его, невнятно бормоча: "Не уходи! Не уходи!" Звук получался мягкий, смешанный со слюной и всхлипами, словно мышцы горла были парализованы. Е Чжэнь словно ничего не слышал и не обращал на него ни малейшего внимания. Зато один из подчинённых парня с торчащими волосами, с рыжими волосами, собравшись с духом, дрожащим голосом выкрикнул: "Брат... братишка! Мы признаём, что слабее тебя! Но оставь нам своё имя, чтобы мы знали, кого впредь обходить стороной?" Е Чжэнь остановился, обернулся и взглянул на них, и вдруг едва заметно улыбнулся: "Моя фамилия Мао, как в слове «гусеница» (毛毛虫, máomáochóng, буквально «волосатый червяк», игра слов с фамилией обидчика Мао Цинси)". Помолчав мгновение, он добавил: "Настоящий мужчина не меняет фамилии в пути и имени, сидя на месте (男子汉大丈夫，行不改姓，坐不改名, nánzǐhàn dàzhàngfū, xíng bù gǎi xìng, zuò bù gǎi míng, поговорка о честности и открытости настоящего мужчины)! Моё имя Мао Цинси!"