«Фонарь, озаряющий горы и реки»

Школьная жизнь юного Е Чжэня не стала радостнее, напротив, он по-прежнему оставался в полной изоляции. Группа из шести самых популярных учеников неизменно занимала лидирующее положение среди подростков. Дети склонны к слепому подражанию, поэтому несколько пользующихся успехом, любимых учителями и отлично успевающих в учёбе баловней судьбы легко становились образцом для остальных. Кого они принимали в свой круг, того с готовностью принимали и другие ученики. А кого они отвергали, тот рисковал оказаться в полной изоляции. Юного товарища Е Шисаня постигла именно такая печальная участь. Однажды, когда Лун Цзивэя не было дома, Сюаньлинь варил лапшу и попутно спросил Е Чжэня: — Сынок, мне кажется, у тебя в школе совсем нет друзей. — Дядя Сюаньлинь, не лей, пожалуйста, кунжутное масло в лапшу, я его не ем, — отозвался Е Чжэнь. — И ещё, этот перец нужен мне для рук, не бросай его в кастрюлю! Е Чжэнь отобрал перец, бросил в кипящий отвар из разных лекарственных трав, а когда смесь закипела, выключил огонь и опустил туда ладони. Сюаньлинь рассердился: "Когда Лун Цзивэй варит обычную лапшу на воде, ты уплетаешь её за обе щёки, а со мной у тебя вечно столько хлопот!" — Лун Цзивэй позволяет мне опираться на него (抱大腿, bào dàtuǐ, буквально «обнимать за бедро», то есть искать покровительства сильного), а ты позволишь мне сделать то же самое? — тут же съязвил в ответ Е Чжэнь. Они заняли по конфорке: отец варил лапшу, сын распаривал руки. Кожа на его ладонях слегка покраснела, проступили синеватые вены, которые вскоре снова исчезли, румянец постепенно поднялся выше по предплечьям, а на лбу выступил пот. — Хе-хе, я позволяю опираться на себя только Лун Цзивэю, — самодовольно протянул Сюаньлинь, выкладывая лапшу в тарелку. — К тому же я намного сильнее Лун Цзивэя, тебе об этом известно? В древних книгах сказано: на южных землях обитает дракон, чья чешуя крепка, точно тёмное железо, и блестит, словно яшма. Во время полёта его окружают всполохи пламени, в день весеннего равноденствия он взмывает в небеса, а в день осеннего равноденствия скрывается в глубокой пучине... Он гордо поставил блюдо на стол и добавил: "Вот, ешь". Е Чжэнь закончил процедуру, вытер руки насухо, съел пару ложек и заметил: "Господин дракон, в следующий раз вытащи лапшу на пару минут раньше, она совсем разварилась". — Ах ты неблагодарный мальчишка, не хочешь, значит не ешь! — вспылил Сюаньлинь. — Думаешь, все вокруг похожи на твоего никчёмного дядю, который целыми днями крутится у плиты и может без малейших усилий приготовить целый императорский пир (满汉全席, mǎn hàn quán xí, маньчжурско-китайский полный пир)? — Я больше не буду, — Е Чжэнь отложил палочки и неторопливо вышел из кухни. Войдя в комнату, он достал из шкафа мешок с железным песком размером с мешок риса и подвесил его. Прикрыв глаза, юноша сосредоточил внутреннюю энергию, соединил два пальца и слегка вонзил их прямо в центр мешка. Этот выпад вышел стремительным и внешне почти не требовал усилий, однако плотный мешок мгновенно прогнулся, образовав глубокую вмятину. Не открывая глаз, Е Чжэнь продолжал двигаться с невероятной скоростью, его пальцы мелькали подобно молниям, и на мешке появилось около двух десятков глубоких следов. Тяжёлый снаряд весом в несколько сотен цзиней (斤, jīn, китайская мера веса, около пятисот граммов) раскачивался из стороны в сторону, грозя в любую секунду сорваться с крепления. Сюаньлинь стоял в дверях, скрестив руки на груди, и ехидно комментировал: "Сынок, именно из-за подобных привычек у тебя и нет друзей в школе, понимаешь? Ты типичный малолетний преступник, который только и ждёт своего часа. Как говорит Лун Цзивэй, ты скрытая угроза общественной безопасности, и кампания по борьбе с развратом и подрывной деятельностью (扫黄打非, sǎohuáng dǎfēi, общенациональная кампания против криминала и нелегальных публикаций) создана как раз для усмирения таких, как ты..." Е Чжэнь опустил руки, сосредоточился, медленно выдохнул и сразу съязвил в ответ: "И какая же мелюзга с жёлтым пушком на голове заслуживает чести дружить со мной?" Сюаньлинь оглядел его с улыбкой, не собираясь продолжать спор, и спустя некоторое время спросил: "С какого возраста ты этим занимаешься?" — Не помню, — задумавшись, ответил Е Чжэнь. — Кажется, с тех пор, как начал себя помнить. Каждый день я делаю травяные ванночки для рук, это помогает правильной циркуляции внутренней энергии. — Ох... Это трудно? — Вполне терпимо, — ответил Е Чжэнь. — Есть старинная баллада о точках смерти (点穴歌, diǎnxuégē, традиционный стихотворный свод правил поражения уязвимых точек тела): «Удар по темени, по двум вискам, по запястью и точке крови несёт смерть. Ранение за ухом неизлечимо. Повреждение точки у основания большого пальца убивает мгновенно... При ударе в позвоночник лекарства бессильны, точное попадание в поясницу заставит умереть с улыбкой на устах. Ранения груди и сосков гарантируют, что сто из ста отправятся прямиком к жёлтому источнику». В общем, дело в этих немногих принципах, но детали требуют большой точности. Надувшись от усердия, Е Чжэнь убирал мешок с песком и продолжал: — Если бить в одну и ту же точку с одинаковой силой, утром удар может вызвать обморок, а вечером тот же удар может убить. В традиционной китайской медицине считается, что точки на теле открываются и закрываются в зависимости от времени суток. К тому же одни и те же точки связаны с разными меридианами, а меридианы переплетаются между собой и влияют друг на друга, так что... В общем, большую часть жизни я провёл, заучивая старые трактаты наизусть. Опустив мешок на пол, он замолчал. Сюаньлинь подошёл, опустился перед ним на корточки и легко похлопал его по щеке. — Сынок, — негромко сказал он, — нельзя жить в вечном напряжении, не изнуряй себя так. Е Чжэнь опустил голову и промолчал. — Если тебе это нравится, относись к занятиям как к обычному спорту. Не превращай то, чему отдаёшь все силы, в орудие мести, не ставь на кон собственную жизнь ради одной попытки. Сюаньлинь слегка приобнял его и добавил: "Сынок, ты всего лишь ребёнок, позволь взрослым самим разобраться с этим". Е Чжэнь прижался к нему, уткнувшись подбородком в его широкое плечо, и принялся рассматривать плотную ткань чёрной рубашки. Спустя долгое время он тихо произнёс: "Тебе не понять этого чувства. В горах проходит один день, а в мире снаружи сменяются тысячи лет. Но стоило мне спуститься с горы, как я увидел: все мои знакомые, все мои земляки до единого были жестоко истреблены. Люйшунь превратился в абсолютно мёртвый город". — Я шёл по колено в крови, вокруг лежали обрубки тел. Беременным женщинам вспарывали животы, младенцев насаживали на штыки, мужчин превращали в кровавое месиво, даже кошек и собак рассекали пополам. Когда стемнело, весь город затих, ни в одном доме не зажёгся огонёк, тысячи семей опустели в одно мгновение, поскольку всех до единого вырезали. — Двадцать тысяч человек, двадцать тысяч невинных жизней, и все они были моими земляками. — Дядя Сюаньлинь, — закончил Е Чжэнь, — я знаю, времена изменились. Современные люди говорят о прощении обид, о добрососедстве, о взаимной помощи при бедствиях, но это только ваши, современные взгляды. Я человек дикий, тёмный, без образования, и знаю одно: кровь за кровь. Сюаньлинь всмотрелся в лицо пятнадцатилетнего подростка, хрупкого и упрямого, чей взгляд хранил отрешённую, выжженную тяжесть много пожившего старика. Сюаньлинь вздохнул и сказал: "Хорошо. По идее мне не следует вмешиваться в дела людей, но если ты задумаешь что-то предпринять, предупреди заранее меня и Лун Цзивэя. Что бы ни случилось, ты наш ребёнок". Е Чжэнь приоткрыл рот и хрипло выдавил: "Хорошо". Сюаньлинь подтолкнул его: "И как ты должен меня называть?" Не успел юноша ответить, как в замке повернулся ключ. Шаги Лун Цзивэя донеслись из прихожей в гостиную, а затем раздался его строгий голос, сопровождаемый стуком по столу: "Юный товарищ Е Шисань! Почему ты съел только половину ужина? Тратить еду впустую недопустимо, тебе ясно? Смотри, отправлю тебя в Пекин, чтобы Чу Цы каждый день читал тебе лекции о морали и нравственности!" Сюаньлинь застыл. Е Чжэнь застыл. Оба мгновенно сорвались с мест и наперегонки бросились в гостиную. Е Чжэнь, воспользовавшись детской юркостью, первым вцепился в ногу Лун Цзивэя и жалобно запричитал: "Мама! Лапша у дяди Сюаньлиня превратилась в кашу! Да ещё совсем без вкуса, он даже капли кунжутного масла туда не добавил!" — А кто только что говорил, что не ест кунжутное масло?! — взревел оскорблённый Сюаньлинь. Лун Цзивэй одной рукой приподнял Е Чжэня за шиворот, другой взял палочки, попробовал лапшу и спустя мгновение посмотрел на Сюаньлиня совершенно бесстрастным взглядом. — Товарищ Сюаньлинь, — произнёс он, — за такое блюдо тебя могут обвинить в жестоком обращении с детьми. Сюаньлинь не нашёл что на это ответить. С тем же невозмутимым лицом Лун Цзивэй достал кошелёк, собираясь спуститься во двор и заказать доставку еды. Юный Е Чжэнь радостно последовал за начальником девятого отдела, выпрашивая по дороге жареную баранью ногу, сочную говяжью вырезку и острых раков в ароматном масле. Фигура Сюаньлиня медленно окаменела, а затем словно по крупицам растворилась в воздухе. — Это просто невыносимо... Легендарный, грозный и непобедимый чёрный дракон, товарищ Сюаньлинь, наконец не выдержал. Слёзы потекли по его лицу, и он с дрожью в голосе воскликнул: "Маменькины сынки... Маменькины сынки! Терпеть их не могу!" В школе юного товарища Е Шисаня объявили о патриотическом мероприятии: учитель сообщил об этом прямо во время урока. Класс должен был отправиться в Люйшунь, чтобы посетить кладбище Ваньчжун. Отвергнутый на кухне отец Сюаньлинь всё равно собрал юного Е Шисаня в дорогу: купил пирожные, всевозможные закуски и солёные утиные яйца, аккуратно сложил всё в рюкзак и принялся наставлять: "Не забудь поделиться с одноклассниками, и заодно заведи знакомство с какими-нибудь милыми весёлыми девчонками!" — Да-да, хорошо, — отмахнулся Е Чжэнь. В итоге все искренние старания товарища Сюаньлиня снова оказались напрасными. В день поездки Е Чжэнь устроился в одиночестве на самом последнем ряду автобуса, накрылся курткой с головой и заснул в углу. Одноклассники вокруг без умолку болтали, девочки обменивались сладостями, мальчишки шумно дурачились, но даже этот гул не смог его разбудить. Когда автобусы подъехали к мемориальному комплексу Ваньчжун, шумная толпа из нескольких классов высыпала на улицу. Учителя с пальто в руках и громкоговорителями еле собрали своих подопечных, после чего небольшими группами все направились в глубину территории. Музейный комплекс состоял из четырёх выставочных залов. Выстроившись в колонну, ученики заходили внутрь и беглым взглядом (走马观花, zǒumǎ guān huā, буквально «смотреть на цветы, проезжая мимо на лошади») осматривали старые фотографии. За стеклом витрин лежали снимки эпохи поздней династии Цин: улицы Люйшуня перед началом Японо-китайской войны выглядели серыми и блёклыми, у дверей лавок угадывались силуэты женщин в просторных платьях ципао. — Какое всё старое, обветшалое... — перешёптывались девочки. — И мрачное какое... Мальчишки же продолжали толкаться и смеяться на ходу, подставляя друг другу подножки, отчего вся процессия напоминала стаю крикливых уток, запертых в одной клетке. Е Чжэнь шёл в полном одиночестве в самом конце растянувшейся колонны, лицо его оставалось бесстрастным под глубоким капюшоном. — Внимание! — объявил экскурсовод. — Сейчас мы переходим в зал «Люйшунь во время Японо-китайской войны». В ходе тех событий крепость Люйшунь пала в считаные дни, после чего более двадцати тысяч безоружных жителей подверглись беспощадному истреблению со стороны японских захватчиков... На стендах сменились фотографии: мощные корабельные орудия штурмуют крепость, два японских кавалериста свысока разглядывают раскинувшееся перед ними пепелище, усыпанное телами погибших. — Какой ужас! Теперь точно приснятся кошмары! — испуганно зашептались девочки. — Да уж, действительно страшно! Они поспешно закрыли глаза ладонями и скоро небольшими группами потянулись к выходу под предлогом визита в уборную. Мао Цинси с приятелями обступил учителя и принялся рассуждать, указывая на стенды: "Да, бойня продолжалась трое суток без перерыва. Погибло около двадцати тысяч человек, хотя некоторые называют цифру в восемнадцать тысяч. Слухи, будто в живых осталось всего тридцать шесть жителей, сплошная выдумка, на самом деле уцелело больше восьмисот". — Так много? — удивлённо переспросили остальные подростки, с трудом представляя масштаб. — Почему же они не объединились против этих чертей (鬼子, guǐzi, презрительное прозвище иностранных захватчиков)? — Разбежались да попрятались кто куда, китайцы же... — усмехнулся Мао Цинси и многозначительно умолк, как бы намекая «сами понимаете». Е Чжэнь, до того неподвижно стоявший у витрины, внезапно поднял голову и в долю секунды вперил в Мао Цинси тяжёлый взгляд. Этот взгляд кольнул, словно острая игла, обдав ледяным холодом. Мао Цинси случайно перехватил его и без всякой видимой причины почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Он оцепенел на мгновение и только спустя несколько секунд собрался было бросить ответный взгляд, однако Е Чжэнь уже отвернулся. После экскурсии настало время обеда. Школьников отвели к главному монументу Ваньчжун, и они расположились прямо на траве для пикника. Памятник был сложен из серо-жёлтого кирпича, на его поверхности крепилась массивная медная плита с указанием дат Люйшуньской резни: с 21 по 24 ноября 1894 года. Три дня и три ночи национального позора оказались сжаты до нескольких бледных металлических цифр. Выше на плите были выбиты четыре строки: Город неслыханного ужаса, город, где тела громоздились горой. Город застывшей крови, город отчаянного сопротивления. Е Чжэнь стоял перед монументом, подняв голову к надписи, лицо его сделалось мертвенно-серым. Пока остальные мальчишки весело раскачивались на декоративных цепях, Мао Цинси с компанией стоял рядом и вальяжно поучал всех (指点江山, zhǐdiǎn jiāngshān, буквально «указывать на горы и реки», то есть высокомерно судить о важных вещах). Прочитав английский перевод надписи, он насмешливо хмыкнул: "Первые три строки, может, и правда, а вот последняя вряд ли. Если бы они действительно сражались до конца, разве погибло бы столько народу? Когда пришла беда, никто не стал воевать, все бросились спасать собственную шкуру, вот их и перебили, что тут удивляться..." — Надо же, какой ты у нас умный! — закивали остальные со смехом. — Откуда ты всё это знаешь? — Во время войны сопротивления японцам было точно так же, — самодовольно ухмыльнулся Мао Цинси. — Несколько солдат с ружьями держали в страхе целый китайский город. Захватчики просто выбирали среди местных предателей родины, которые потом с важным видом управляли своими соотечественниками, и японцам не приходилось даже напрягаться. Вот она, наша национальная слабость... Особо чувствительная девочка тут же закивала и со вздохом согласилась: "Что тут поделаешь..." — Вот именно... Е Чжэнь повернул голову и холодно посмотрел на говорящих. Мао Цинси не пожелал отступать и взглянул на него с вызовом. После нескольких секунд молчаливого противостояния он спросил с усмешкой: "Чего тебе надо?" Девочка испуганно потянула его за рукав: "Пойдём, пойдём, не будем на него обращать внимания". — Слышишь, на что ты там смотришь?! — Мао Цинси шагнул вперёд, нахмурившись. Е Чжэнь полностью развернулся и теперь стоял лицом к лицу со всей компанией. — Ты умеешь стрелять из ружья? — неожиданно спокойно спросил Е Чжэнь. — Нет, не умею, — опешил Мао Цинси. — А ты, что ли, умеешь? — Тогда если перед тобой окажется целая армия захватчиков с ружьями и штыками, ты побежишь? — продолжил Е Чжэнь всё тем же ровным тоном. Мао Цинси промолчал, глядя на него с неприязнью. Девочка снова потянула его за рукав: "Пойдём, не трать на него время, пойдём же!" — Те люди были самыми обычными безоружными жителями, они не умели стрелять и не умели драться! К ним врывались в дома, поджигали и убивали всех без разбору, они даже не успевали понять, что происходит! Некоторые пытались дать отпор, но без оружия, без защиты, и итог сопротивления был один: смерть прямо на улице! — голос Е Чжэня вдруг сорвался на крик. — Резали даже скот, кошек и собак! Не осталось ни одного целого дома! Пожары горели больше десяти дней, больше десяти дней подряд! Он шагнул вперёд, и Мао Цинси невольно отступил. — Мужчины умирали под клинками, видя перед смертью, как насилуют их жён и детей, умирали с открытыми от ужаса глазами! Японцы топтали тела стариков и хохотали, соревнуясь, кто убил больше китайцев! Из двадцати тысяч жителей вырезали почти всех, как могли восемьсот уцелевших дать отпор?! Ты бы бросился сражаться на их месте?! Этот крик привлёк всеобщее внимание. Сидевшие на траве школьники начали подниматься, растерянно озираясь. Е Чжэнь резко вскинул руку, и Мао Цинси, решив, что сейчас получит удар, словно от тока, заслонил голову ладонями. — Прекратите! — Не бейте его! Со всех сторон раздались испуганные крики одноклассников, но, вопреки всем ожиданиям, Е Чжэнь медленно опустил руку. — Будь я твоим отцом, — холодно произнёс он, — я бы запорол тебя ремнём прямо перед поминальными табличками предков. Мао Цинси смотрел на него, не в силах произнести ни слова. Кто-то из его приятелей попытался выкрикнуть что-то в ответ, но не успел: Е Чжэнь уже развернулся и пошёл прочь. Его тонкая, измождённая фигура одиноко удалялась в сторону леса, и он ни разу не обернулся.