«Фонарь, озаряющий горы и реки»

Полуденное происшествие быстро стало известно классному руководителю, однако никто из учителей не осмелился вмешаться. Отец одного из учеников занимал высокую чиновничью должность в провинции, а дядя другого служил в столичных войсках в Пекине. Пока эти двое не пустили в ход кулаки, кто посмел бы отчитать их за обычную словесную перепалку? Впрочем, классный руководитель посчитал, что ученик по имени Е Шисань проявил излишнее упрямство. Мао Цинси всего лишь бросил пару слов, стоило ли из-за этого скандалить? Спорить по такому пустяку казалось предвзятым поиском ссоры на пустом месте. Рассудив подобным образом, учитель не стал никого отправлять на поиски Е Шисаня, а вместо этого поспешил утешить Мао Цинси несколькими ободряющими словами. После обеда школьникам предоставили свободное время. Ребята расположились на траве, лакомились фруктами и грызли семечки. Экскурсовод несколько раз призвал соблюдать чистоту, однако на лужайке всё равно осталась кое-где шелуха. Гиду ничего не оставалось, кроме как попросить сотрудников мемориала убрать газон с помощью шумно гудящего пылесоса. Когда пришло время уезжать, учителя снова принялись прочёсывать парк в поисках подопечных. Кое-как собрав детей, совершенно измотанный классный руководитель махнул рукой Мао Цинси и распорядился: "Пускай старосты каждого класса пересчитают своих и передадут итоговые данные тебе для сверки. Проверь, все ли на месте, и если никто не потерялся, грузимся в автобусы и возвращаемся в город". Под завистливыми взглядами сверстников Мао Цинси взял ведомость посещаемости, вальяжно закинул ногу на ногу, устроившись на каменной скамье, и принялся ждать, пока старосты поочерёдно отчитаются перед ним. Третий класс в полном составе... Второй класс тоже на месте... В первом не хватало одного. — Е Шисаня нет. Мао Цинси переглянулся со старостой первого класса, и тот приглушённо спросил: "Что делать будем?" Мао Цинси лишь фыркнул и равнодушно бросил: "Обойдётся (凉拌, liángbàn, популярный разговорный оборот: «оставить как есть», «наплевать»; дословно означает «холодный салат»)". Он невозмутимо поставил галочку напротив фамилии Е Шисаня, отмечая его присутствие, после чего передал бланк учителю. Тот бегло просмотрел список, устало взмахнул рукой и скомандовал: "В автобус! Возвращаемся домой!" Толпа школьников с шумом заполнила салоны, и колонна машин уехала прочь. Где же в это время находился Е Шисань? Юноша оставался за каменным монументом. Он примостился на ступенях позади памятника и задремал, прислонившись к холодному граниту. Поскольку молодой мастер боевых искусств обладал мощной внутренней энергией, он совершенно не чувствовал стужи. К моменту пробуждения на территории мемориального комплекса не осталось ни единой души. Е Чжэнь поначалу не поверил в случившееся. Дошёл до главных ворот, лично убедился в отсутствии экскурсионных автобусов и только после этого медленным шагом вернулся на опустевшую территорию парка. Зимой темнеет рано, поэтому сумерки сгустились стремительно. Северный ветер с шумом проносился сквозь деревья, затихая вдали тоскливым и одиноким завыванием. Е Чжэнь опустился перед монументом Ваньчжун и замер, устремив неподвижный взгляд на серо-чёрную гладкую поверхность камня, будто стремился разглядеть сквозь массивную плиту давно ушедшие времена, когда родная земля ещё радовала взор зелёными горами и чистыми реками. Прошлого не вернуть, юноша прекрасно это понимал. Для той далёкой эпохи он сам давно стал покойником. Будучи пятнадцатилетним младшим сыном в семье Е, он своими глазами видел гибель родных и тотальное истребление жителей города. Охваченный яростью, юноша в одиночку ворвался в расположение японских войск: догнал ещё не успевший сняться с позиций вражеский отряд, переоделся в чужую форму, проник в штаб командования и за одну ночь уничтожил несколько сотен солдат. Это вызвало панику в рядах противника. Японцы выслали стрелков на ликвидацию, однако те потерпели неудачу. Получив восемь ножевых ранений, Е Чжэнь ворвался в кабинет начальника штаба и точечным ударом пальца поразил темя сына японского генерала Ямати по имени Ямати Идзумитиро. Вражеский офицер скончался на месте, а последующее вскрытие показало, что кости черепа превратились в мелкое крошево. Разъярённый генерал Ямати бросил тысячи солдат на уничтожение мстителя. Е Чжэнь отчаянно сражался всю ночь и пал на рассвете, когда его силы окончательно иссякли. Это происшествие не только потрясло правительственные круги, но и легло кровавым пятном на историю клана Ямати. Спустя столетие даже племянник главы семейства по материнской линии, Куросава Кава, помнил об этой тёмной тайне. Он знал, что один из почтенных предков рода погиб посреди многотысячной армии от руки простого китайца. На улице окончательно стемнело. Незаметно накрапывал мелкий дождь, и бледно-жёлтый свет фонарей расплывался в сырой пелене, будто растворяясь в воздухе. Е Чжэнь сидел перед памятником, совершенно не представляя, какие его следующие шаги. Мобильного телефона у него не было, позвонить некому, а до Даляня насчитывалось около сорока километров, что пешком составило бы семь-восемь часов пути. Единственная надежда оставалась на то, что по возвращении в город учителя пересчитают учеников, заметят его отсутствие и вышлют машину. Но и эта надежда казалась призрачной. Из темноты неторопливо приближался мужчина в тёмно-сером шерстяном пальто. Он держал чёрный зонт и бережно прижимал к груди букет цветов. Проходя мимо Е Чжэня, незнакомец бросил на него мимолётный любопытный взгляд. Однако он не остановился, прошёл прямиком к монументу, опустил цветы на землю и отвесил три глубоких поклона. Е Чжэнь продолжал неподвижно сидеть под дождём. Мужчина постоял у плиты ещё некоторое время, тихо проговорил что-то неразборчивое, затем развернулся и пошёл прочь. Поравнявшись с юношей, он осторожно опустил рядом раскрытый зонт. Е Чжэнь поднял голову, но незнакомец уже прошёл мимо. Юноша помедлил, внезапно опомнился и принялся доставать из рюкзака собранные Сюаньлинем пирожные, шоколад и солёные утиные яйца. Всё это он сложил перед памятником и тихо зашептал: "Ешьте, это всё для вас. Вы ведь никогда не пробовали ничего такого, верно? В нынешние времена это самые обычные лакомства, а вкусные какие. Прежде и подумать не мог, что из простой еды можно устроить такое разнообразие. Куда богаче, чем в нашу эпоху, правда?" Е Чжэнь опустился на корточки и принялся бережно стирать пыль с выбитых на камне знаков. — Люди в этом веке живут в невероятном достатке: одежда, пища, дома, машины, абсолютно всё несравнимо лучше нашего прежнего существования. Деньги тратят без малейшего сожаления, расплёскивают богатство горстями направо и налево. Вокруг столько удивительного, я успел перепробовать множество блюд и напитков, но сильнее всего хочется вернуть вкус тех солёных утиных яиц, что мы когда-то мариновали дома сами... Е Чжэнь прижался к подножию памятника, коснувшись всем телом холодного гранита. Слёзы катились по щекам и капали на тёмное каменное основание. — Почему остался только я? — Его плечи судорожно вздрагивали, и лишь спустя долгие секунды он сквозь слёзы выговорил: "За что вы оставили меня здесь, в полном одиночестве?..." Позади остался целый век потрясений, звёзды многократно сменили своё расположение на небосклоне (означает течение времени и масштабные перемены в мире). Прежние поколения бесследно растворились на страницах летописей, и только один пятнадцатилетний юноша, несущий груз скопившейся за столетие горечи и пролитой крови, растерянно замер посреди чужого мира. Глубокая, въевшаяся в саму кровь ненависть соседствовала со столь же невыносимым одиночеством. На всей земле невозможно было отыскать родственную душу, а его связь с этим суетливым, вечно шумящим миром оказалась разорвана окончательно. Что это за боль такая, безвыходная, гнетущая, тёмная и нескончаемая? Е Чжэнь сидел у подножия монумента в полузабытьи, как вдруг дождь над его головой неожиданно стих. Мужчина в тёмно-сером пальто вернулся. Он стоял рядом с раскрытым зонтом и негромко спросил: "Что с тобой?" Юноша поднял взгляд. Длинные ресницы блестели от дождевых капель. Мужчина присел, заглядывая ему в глаза: "Время позднее, почему не идёшь домой?" Он коснулся ладонью лба юноши, убедился в отсутствии жара и спросил: "Как тебя зовут?" — Е Шисань, — едва слышно отозвался тот помертвевшими губами. — А вас? Собеседник помедлил несколько секунд и назвался: "Гу Чуань". Его китайская речь звучала бегло и грамотно, однако в произношении угадывался едва заметный странный акцент, свойственный тем, кто привык говорить на местном диалекте и намеренно выравнивает выговор под официальный путунхуа. Е Чжэнь понимающе кивнул и вяло откликнулся. Мужчина нахмурился, разглядывая подростка. Одежда юноши почти полностью намокла, отчего его хрупкая фигура казалась особенно беззащитной. Бледная, почти прозрачная кожа на щеке была испещрена тонкими синеватыми прожилками. — Тебе нельзя здесь оставаться, — Гу Чуань протянул руку и помог Е Чжэню подняться. — Назови адрес, я отвезу тебя домой. Наступила глухая ночь. За окном бегущие вниз капли дождя окрашивались в размытое жёлтое свечение фонарей. Гу Чуань вёл машину и спросил: "Ты местный, из Даляня?" Юноша плотнее укутался в позаимствованный светло-серый шерстяной шарф, на фоне которого его лицо казалось ещё более измождённым. В запотевшем стекле отражался сонный, потерянный взгляд. — Нет, мой дом в Люйшуне. Гу Чуань мельком взглянул на пассажира, заметив только кончик уха из-под густой копны коротких волос: "Куда именно мне тебя доставить?" Е Чжэнь долго не мог подобрать слов, чтобы описать свои отношения с семьёй Сюаньлиня, и наконец выдавил: "К приёмным родителям". Гу Чуань глухо буркнул в ответ. По натуре молчаливый, привыкший к руководящим постам и отдаче приказов, он был совершенно чужд праздного любопытства к чужой личной жизни. Однако путь предстоял долгий, в салоне царила тишина, а непрекращающийся шорох дождя за окном навевал тоску. Немного погодя Гу Чуань коротко спросил: "А твои настоящие родители?" — Погибли. — Погибли? — не сразу нашёлся с ответом водитель. — Да, — Е Чжэнь отвернулся от бокового окна и уставился на лобовое стекло, наблюдая за мерным движением дворников. — Их убили японцы. Голос его звучал ровно, однако за этим спокойствием скрывались глубокая скорбь и затаённая ненависть. Разглядывая профиль пассажира, Гу Чуань невольно подумал о том, что этот хрупкий подросток лет пятнадцати выглядит на удивление привлекательно и изящно. При этом мальчик казался настороженным, словно ждал подвоха от окружающего мира, но в то же время без колебаний сел в машину к незнакомцу, будто был твёрдо уверен в своей безопасности. Странное, противоречивое существо. Поразмыслив об этом, Гу Чуань спросил: "Как это случилось?" — Не знаю. Мои близкие никогда не переходили японцам дорогу, никаких старых обид или конфликтов между ними не было. Тем не менее они безжалостно убили их и ещё гордились этим. Мне не дано понять, как человеческое существо способно сотворить такое с мирными людьми, которые не причинили ему ни малейшего зла. Это повадки зверей, а не людей. — Е Чжэнь на мгновение смолк, подыскивая слова, после чего добавил: "По всей видимости, такова сама их природа". Гу Чуань молча сосредоточился на дороге, его лицо сделалось задумчивым, и спустя долгую паузу он произнёс: "Моя мать тоже погибла от руки китайца". — Что? — поразился Е Чжэнь. — Моя мама происходила из старинного и влиятельного японского рода, — начал рассказывать Гу Чуань. — Мой родной отец в своё время приехал в Японию учиться, изучал авиастроение. Мне так и не довелось с ним встретиться: к моменту моего появления на свет он уже оставил семью. Глаза Е Чжэня изумлённо округлились: "Как же так?" Гу Чуань горько усмехнулся. Он вообще редко улыбался, а уж такой улыбки, полной тоски, светлой грусти и покорности судьбе, от него можно было и не ждать вовсе. — Во время учёбы отец полюбил маму, и вскоре они стали жить вместе. После получения диплома он задумал увезти её на родину. Но мама столкнулась с непреодолимыми обстоятельствами: семейный долг обязывал её остаться в Японии, поэтому она умоляла возлюбленного не уезжать. Отец оказался непреклонен. Вскоре родственники устроили её помолвку с представителем одного из старейших японских кланов боевых искусств. Самым страшным было то, что именно тогда мама узнала о своей беременности. Отец вернулся в Китай, ей пришлось смириться и выйти замуж. Спустя восемь месяцев родился я, а отец до самой своей смерти так и не узнал о моём существовании. Е Чжэнь немедленно забыл о вопросе, как вообще китаец и японка могли полюбить друг друга, и потребовал ответа на другое: "Но почему же она ничего ему не сообщила?" — О некоторых вещах невозможно говорить открыто, к тому же... Впрочем, не бери в голову, ты ещё слишком мал, — со вздохом отмахнулся Гу Чуань. — Между любящими людьми не должно быть секретов, откровенный разговор помогает справиться с любыми трудностями, — уверенно возразил Е Чжэнь. Водитель мельком взглянул на него, рассудив, что подобные слова могут принадлежать только ребёнку с чистыми и незамутнёнными помыслами. Этот мальчик обладал удивительно приятной внешностью, наверняка в будущем немало девушек потеряют из-за него голову. Если ему удастся сохранить эту душевную чистоту, та, кого он полюбит, будет по-настоящему счастлива. Поразмыслив, Е Чжэнь спросил: "Вы пытались разыскать его?" — Да. После замужества мама постоянно пребывала в глубокой печали и ушла из жизни, когда я был совсем маленьким. При жизни она не реагировала ни на какие пересуды и упорно молчала, однако в самый последний момент призналась, что мой настоящий отец китаец. Велела отправиться на север Китая и найти его. На перекрёстке загорелся красный, Гу Чуань плавно нажал на тормоз: "Я долгое время был уверен, что она его ненавидит, но в свой последний час она со слезами на глазах выразила надежду, что я добьюсь его признания". Юноша слушал с неподдельным интересом: "И что же было дальше?" Своими сокровенными воспоминаниями, о которых Гу Чуань молчал десятилетиями, он впервые поделился с незнакомым мальчишкой, но тот слушал эту историю как увлекательную сказку, не проникся чужой болью ни на миг и нетерпеливо требовал развязки. — Никакого продолжения не последовало. Я приложил колоссальные усилия (九牛二虎之力, jiǔ niú èr hǔ zhī lì, идиома, означающая нечеловеческие усилия, силу девяти быков и двух тигров), чтобы выйти на след, однако выяснилось, что отец скончался ещё раньше мамы. — Светофор переключился на зелёный, водитель нажал на газ и добавил, не поворачивая головы: "На родине он так и не создал семью, не оставив мне ни единого кровного родственника". Подобный финал явно разочаровал Е Чжэня. Он долго размышлял, несколько раз порывался возразить, однако так и не смог найти подходящих слов. В итоге ему оставалось удручённо выдохнуть: "Совершенно не поддаётся логике!" Гу Чуань спокойно усмехнулся: "Я тоже долго не мог с этим смириться". Однако он прекрасно понимал, что причины его собственного непонимания и замешательства этого подростка крылись в совершенно разных вещах. В этот момент автомобиль съехал с шоссе, и шедший следом внедорожник дважды коротко просигналил. Е Чжэнь повернулся к окну и мгновенно узнал знакомые очертания: "О, это папина машина!" «Неужели мальчик успел кому-то позвонить? Но когда?» — удивился про себя Гу Чуань. Тем временем внедорожник мигнул поворотником и встал у обочины. Е Чжэнь поспешил открыть дверцу, но перед тем как выйти, на мгновение задержался и быстро бросил на прощание: "Спасибо, что подвезли, добрый незнакомец!" Прощальный взгляд юноши показался необыкновенно отчётливым среди серой пелены дождя, будто вобрал в себя все краски этого блёклого дня. Гу Чуань невольно засмотрелся. Мальчик стремительно добежал до внедорожника, дверь которого тут же распахнулась, и молодой мужчина крепко заключил его в объятия. Гу Чуань сидел в лёгком оцепенении и вдруг неожиданно вспомнил стихотворение из древней японской антологии «Манъёсю» («Собрание десяти тысяч листьев): «Окрасив одежды пеплом дикой камелии, я держу путь к морскому гранату. Коль суждено нам сойтись на перепутье дорог, могу ли я узнать твоё прекрасное имя?» Сейчас их пути пересеклись на этом случайном повороте, и велика вероятность, что свидеться снова им уже не суждено. Какой прок был спрашивать его имя? Впрочем, тут же одёрнув себя, он горько усмехнулся: сейчас ведь стоят суровые зимние холода, до весеннего цветения дикой камелии ещё слишком далеко. В этот момент со стороны водительского сиденья внедорожника показался мужчина в чёрном. Не раскрывая зонта, он под мелким дождём приблизился к автомобилю Гу Чуаня, наклонился к окну и с улыбкой произнёс: "Эй, приятель!" Гу Чуань опустил стекло, и Сюаньлинь, взирая на него сверху вниз, добавил: "Премного благодарен, что доставил моего сорванца в целости и сохранности!" Незнакомец выглядел молодо, лет тридцати с небольшим, однако называл себя отцом Е Шисаня, что смотрелось несколько забавно. Гу Чуань вежливо кивнул и лаконично ответил: "Не стоит благодарности, пустяки". Сюаньлинь загадочно улыбнулся, окинул его мимолётным пристальным взглядом и широким шагом направился прочь. Однако этого единственного взора оказалось достаточно, чтобы Гу Чуань мгновенно напрягся всем телом. В ту же секунду он ощутил невероятно мощную, подавляющую угрозу, которая пронзила его подобно иглам. Это ощущение накатило с такой сокрушительной силой, что его зрачки сузились, и ему оставалось только заворожённо наблюдать за невозмутимым уходом Сюаньлиня. Этот человек был по-настоящему опасен. Выходец из старинного клана мастеров боевых искусств, прошедший через бесчисленные поединки с сильнейшими бойцами, Гу Чуань никогда прежде не сталкивался с настолько плотной и ошеломляющей жаждой крови, от которой веяло ощущением, что собеседник способен уничтожить любого на месте, не сходя с позиции. Такая аура внушала непреодолимый, первобытный страх каждому, кто осмеливался приблизиться к этому человеку. За долгие годы Гу Чуань впервые почувствовал себя настолько безоговорочно и сокрушительно подавленным чужим превосходством. Даже когда Сюаньлинь скрылся в салоне своего автомобиля, он не мог отвести взгляда от внедорожника, хмурясь и невольно сжимая руль. Машина плавно тронулась с места, поравнялась с его автомобилем и коротко просигналила в знак прощания. В кармане пальто завибрировал телефон. Гу Чуань поднял трубку и услышал взволнованный голос помощника: "Господин Куросава! Уже совсем поздно, где вы находитесь? Выслать за вами машину?" Гу Чуань помолчал, после чего неторопливо ответил: — В этом нет необходимости. Ждите меня в отеле, я уже возвращаюсь. Он долго смотрел вслед уезжающему внедорожнику, пока тот не растворился среди зимней ночной мглы и капель непрекращающегося дождя. Примечание автора: в древней Японии пеплом дикой камелии называли золу от сжигания листьев этого дерева, а «морской гранат» служил поэтическим обозначением её цветков. Именно поэтому Куросава Кава мысленно отметил, что сейчас стоит суровая зима, далёкая от поры весеннего цветения.