«Фонарь, озаряющий горы и реки»

Что касается исчезновения юного Е Шисаня, который, по выражению Сюаньлиня, едва не попал в лапы торговцев людьми, Лун Цзивэй очень быстро выяснил причины, ход и итог происшествия, попутно перевернув всю подноготную семейства Мао Цинси вплоть до восемнадцатого колена. Узнав правду, Лун Цзивэй не знал, плакать ему или смеяться, и скомандовал: "Товарищ Сюаньлинь, сядь на место!" Сюаньлинь держал юного Е Шисаня за руку. Отец и сын с самым грозным и воинственным видом уже собрались выйти из дома, чтобы поквитаться и с малолетним Мао Цинси, злоупотребившим своим положением, и с классным руководителем, проявившим халатность. Однако стоило Лун Цзивэю огласить свою священную волю, как юный Е Шисань немедленно предал союзника. Он бросился к мамочке, обнял за ногу и, словно виляя хвостом, принялся жалобно причитать: "Я сегодня вечером ужасно хочу жареную картофельную соломку в уксусном соусе, тушёную баранью ногу, запечённого лобстера и суп со свиными рёбрышками!" Лун Цзивэй одной рукой схватил Е Чжэня за загривок, поднял в воздух и некоторое время бесстрастно созерцал юношу. Е Чжэнь заискивающе мяукнул. Лун Цзивэй коротко улыбнулся, сбросил его на диван и разгневанно продолжил: "Мяу?! Какое ещё к чёрту мяу?! Юный Е Шисань! Товарищ Сюаньлинь! Я в жизни не видел отца и сына бесстыднее вас! Подрались на улице, а назвались чужим именем!" Е Чжэнь повалился на подушки, поспешно выкарабкался, уселся, упёрся руками в сиденье и преданно уставился на Лун Цзивэя снизу вверх. Сюаньлинь заявил с полной уверенностью в своей правоте: "Ну как можно называть собственное имя после драки на улице? Это всё равно что покорно ждать, пока к тебе придут требовать деньги на лечение! К тому же наш сын бьёт так тяжело: вдруг того парня парализовало ниже пояса? Если бы нашему сыну пришлось ухаживать за ним всю оставшуюся жизнь..." Е Чжэнь торопливо вставил: "Мама, я его не по-настоящему бил!" — Кроме того, этот секретарь по фамилии Мао больше всего на свете любит приписывать себе чужие заслуги и петь дифирамбы. Наш сын проявил доброту и преподнёс ему подарок. Мальчишка, небось, прыгает от радости, глядишь, ещё и звание лучшего ученика города получит. Сынок, в следующий раз делай точно так же! Если напроказничаешь на улице, говори, что тебя зовут Мао Цинси! Лун Цзивэй прижал ладонь ко лбу: "Освободите меня от этих разговоров, иначе отправлю вас обоих мухобойкой обратно на планету Намек. Под давлением Лун Цзивэя Сюаньлинь так и не отправился в школу разбираться из-за потерянного сына. В качестве утешительного приза юный Е Шисань в тот же вечер получил заветную тушёную баранью ногу и запечённого лобстера. Кроме того, ему достался новый мобильный телефон. Лун Цзивэй подробно объяснил, как звонить и отправлять сообщения: "Если случится что-то срочное, сразу набирай меня или Сюаньлиня. В обычное время можешь перезваниваться с одноклассниками ради поддержания дружеских отношений, если тебе это нужно. Однако звонить каждые три минуты, чтобы справляться о меню на ужин, совершенно ни к чему!" Маленький Е Чжэнь остался весьма доволен. Он всегда завидовал сверстникам с телефонами, однако подростковая гордость не позволяла ему обнаружить этого, и он тщательно изображал полное равнодушие. История с исчезновением благополучно завершилась. Никто не стал сводить счёты с Мао Цинси, а классного руководителя так и не уволили. В школе Е Чжэнь и Мао Цинси по-прежнему не разговаривали, а при встрече смеряли друг друга свирепыми презрительными взглядами. Прошло две недели. Как-то раз Лун Цзивэю понадобилось уехать по делам, и Сюаньлинь отправился в школу встречать сына после уроков. В тот день всё шло своим чередом, однако Сюаньлиня вдруг потянуло накормить сына мини-хуньтунями. Е Чжэнь радостно потрусил следом. Они заказали большую порцию хуньтуней в курином бульоне, корзинку сочных пирожков с бульоном и несколько холодных закусок, после чего устроились у открытого окна, выходящего на оживлённую улицу. Даже Сюаньлинь, обычно избегающий мирской стряпни, неторопливо закурил сигарету и взялся за пирожок, наслаждаясь минутой покоя вместе с сыном. Но стоило им расслабиться, как за соседним столиком кто-то с силой ударил ладонью по столешнице и разразился яростной японской бранью (八格牙路, bāgéyálù, «бакаяро», то есть «идиот», «болван»). Этот оглушительный вопль прозвучал точно удар грома. Рука Е Чжэня дрогнула, горячий хуньтунь покатился по куртке, оставив грязный след. Сюаньлинь тоже вздрогнул от неожиданности: "Что случилось? Что там такое?" Посетители обернулись. Хозяин заведения замер в растерянности, кривя губы в улыбке, больше похожей на гримасу. Двое японцев громко переругивались через стол, уставленный перевёрнутыми пиалами. Один из них забарабанил кулаком по столешнице и на ломаном китайском выкрикнул: "Ты считаешь нас ниже себя?! Почему для нас цена выше, чем для остальных?! Думаешь, раз мы иностранцы, нас можно обманывать?!" Хозяин лавки с несчастным видом попытался разрядить обстановку: — Ладно, ладно, господа, подумаешь, всего-то один юань. Моё заведение проявило неуважение к столь важным гостям (有眼不识泰山, yǒu yǎn bù shí tài shān, идиома: иметь глаза, но не распознать великого человека), я просто решил, что вы не умеете читать по-китайски... Он сознался с такой обезоруживающей прямотой, что свидетели сцены не знали, как на это отреагировать. Далянь слыл туристическим городом, а потому уличные торговцы частенько завышали цены для иностранцев, порой на несколько юаней, порой и на несколько десятков. В подобных заведениях цену никто строго не контролировал, хозяин назначал сколько вздумается, пользуясь языковым барьером. Вот только никто не предугадал, что эти двое умеют читать по-китайски и прекрасно видели реальные цены в меню. Хитрец хотел поймать птицу, да сам угодил в западню (偷鸡不成蚀把米, tōu jī bù chéng shí bǎ mǐ, поговорка: украсть не вышло, и мешок риса потерял). Лавочник продолжил: "Разрешите принести извинения. Могу предложить вам скидку двадцать процентов от исходной стоимости, вас это устроит?" Хозяин низко кланялся, однако скандальный японец лишь выругался и шваркнул пиалу на пол: "Вы, китайцы, умеете только врать! Устраивать такое из-за жалкой мелочи, никакого стыда!" — Что? Кто тут без стыда? Из-за одного юаня поднять такой скандал, стоило оно того? — лавочник тоже завёлся и указал на дверь. — Я уже извинился, чего тебе ещё надо? Ладно, в знак мира денег с вас не возьму, можете убираться! Японец собрался было продолжить, но спутник одёрнул его за рукав, громко произнеся что-то на родном языке. Е Чжэнь слов не понял, зато лицо Сюаньлиня мгновенно потемнело. Е Чжэнь прислонился к плечу Сюаньлиня: "Папа, что он сказал?" — Кто это тебе папа, говори «отец»! — рассеянно откликнулся Сюаньлинь. — Ничего важного, пойдём отсюда. Он поднялся, бросил на стол две двадцатки и отказался от сдачи. Но прежде чем он успел потянуть за собой Е Чжэня, тот самый японец, говоривший на ломаном китайском, громко расхохотался и выкрикнул: "Верно, денег с нас брать не положено! Где это видано, чтобы дед пришёл в гости к внуку, а внук ещё и платы требовал?" В это мгновение лица изменились не только у Е Чжэня, но и у многих посетителей заведения. В другом месте эти слова прозвучали бы как обычная грубость. Но для жителей Люйшуня и Нанкина они несли в себе несмываемый позор, въевшийся в самую кровь. В городах, пережитых чудовищной резнёй, боль не угасала. Война давно закончилась, та эпоха ушла, однако ожог на душе оставался навсегда. Некоторые японские правые радикалы до сих пор утверждали, будто жители этих земель на самом деле происходят от японских солдат. Подобная гнусная клевета стала бы невыносимым национальным оскорблением для любого народа на земле. Тем более для китайцев, которые чтили память предков и чистоту рода превыше всего. Руки Е Чжэня затряслись. Сюаньлинь намертво стиснул его плечо и тихо, но жёстко прошипел: "Не горячись, обожди!" Обидчик снова захохотал, пока его приятель швырял на стол крупную купюру и силой тащил того вон. Е Чжэнь перестал слышать окружающее. Увидев, что японцы уходят, он с налившимися кровью глазами рванулся следом. Сюаньлинь перехватил его и отвесил звонкую оплеуху: "Устраивать драку прямо посреди улицы?!" Е Чжэнь весь дрожал, зубы стучали. Сюаньлинь пристально вглядывался в него, пока к юноше не стало медленно возвращаться самообладание. — Я их покалечу, — лихорадочно повторял он. — Я их уничтожу. Сюаньлинь нахмурился и после долгой паузы произнёс: "Сейчас другое время. Повсюду полиция и законы. Если тебя упрячут за решётку, вытащить оттуда будет крайне непросто. Ты понимаешь?" Е Чжэнь кое-как собрался с мыслями: "Понимаю". Багровый оттенок сошёл с его глаз, но взгляд остался пронизывающе ледяным. Сюаньлинь разжал пальцы на плече юноши, посмотрел на часы и сказал: "Даю тебе двадцать минут. Одна нога здесь, другая там". Е Чжэнь тяжело выдохнул, медленно кивнул, сорвался с места и мгновенно исчез за ближайшим поворотом. Вечером он вернулся домой, натянув капюшон на лицо. На губе красовался свежий синяк, происхождение которого не вызывало никаких сомнений. Лун Цзивэй читал документы, откинувшись на спинку дивана. Он поманил мальчика: "Е Шисань, подойди. Кто тебя разукрасил?" Е Чжэнь мрачно прошёл мимо, не проронив ни слова, и скрылся в своей комнате. Лун Цзивэй удивился: "Этот ребёнок что, умудрился невзаимно влюбиться?" Сюаньлинь с хрустом размял костяшки пальцев и с торжествующим видом приблизился к дивану, кривя в ухмылке губы: "Никакой несчастной любви. Просто его любящий отец преподал ему урок". Лун Цзивэй помолчал и спросил: "За что ты его поколотил?" Сюаньлинь с размаху устроился рядом, умудрившись прилепиться к Лун Цзивэю под немыслимым углом, и в красках пересказал всё случившееся в закусочной. Когда дошло до фразы, которую японцы произнесли по-японски, Лун Цзивэй сразу же понял её смысл и изумился: "В наши дни на Северо-Востоке ещё встречаются настолько безбашенные (彪, biāo, на северо-восточном диалекте: безрассудный, взбалмошный, наглый дурак) японцы? Они не боятся, что им посреди улицы натянут мешок на голову?" — Дураков везде хватает, — небрежно отозвался Сюаньлинь. — Позапрошлым летом в Нанкине один японский студент по обмену плюнул в братскую могилу жертв резни, так его там же скрутили и надавали пощёчин с обеих сторон. Если честно, даже без нашего сына те двое в лавке просто так бы не отделались, там ведь сидело полно народу. Затем он отчитался о том, как Е Чжэнь выследил обидчиков, не скрывая нотки гордости: "Наш сынок оказался не промах! Выхватил кошелёк и дал дёру! Заманил их в безлюдный переулок и сразу в драку! Расправился за пять минут!" Лун Цзивэй скептически заметил: "Прекрасно, товарищ Сюаньлинь. Юный Е Шисань под твоим руководством не только освоил драки с перекладыванием вины на другого, но ещё и грабить научился. Убери от меня руки! Взрослый мужчина, прекрати постоянно ко мне ластиться!" Сюаньлинь оскорбился: "Ты меня больше не любишь?!" Лун Цзивэй перевернул страницу и невозмутимо бросил: "Можешь ударить меня по лицу точно так же, как ударил Е Шисаня, а потом проверишь, выйдешь ли из этой комнаты живым". Сюаньлинь лишился дара речи. Он мгновенно присмирел, прижал руки к груди и сделал вид, что вот-вот расплачется: "Твой покорный слуга всего лишь воспитывал дорогого сына с любовью! Если бы я его не образумил, этих двоих японцев уже везли бы в крематорий! Дорогая мамочка, наш сын прижал этого наглеца к земле и ломал ему пальцы один за другим, после каждого хруста спрашивая: «Кто кому дедушка, а? Кто кому дедушка?»" Лун Цзивэй вспылил: "Кого это ты назвал мамочкой?!" Сюаньлинь кокетливо отмахнулся: — В общем, когда юный Е Шисань впал в неистовство и едва не учинил кровопролитие, его любящий отец бросился вперёд. Мой громоподобный окрик вернул заблудшую овцу в родной загон, после чего я и притащил его домой. — И что же ты ему крикнул? Сюаньлинь гордо расправил плечи: "Я отвесил ему затрещину и рявкнул: «Мао Цинси! Прекращай махать кулаками! Мама зовёт тебя домой обедать!»" Лун Цзивэй лишился дара речи. Он долго безмолвно смотрел на Сюаньлиня, после чего тихо произнёс: "Вы с сыном окончательно пропащие люди". В маленькой комнате не горел свет. Е Чжэнь лежал на кровати, бездумно вглядываясь в размытые очертания потолка. Он думал, что отголоски ярости будут терзать его долго, однако в уединении обнаружил лишь колоссальную усталость, и даже тело словно онемело. Он вспомнил годы ученичества, когда основатель школы поучал его: «Мы, люди боевых искусств, должны терпеть то, что не под силу обычному человеку. Нам надлежит взращивать в себе добродетель, отвечать добром на зло и наставлять людей на путь истинный, ведь только так можно достичь высших пределов мастерства». Тогда Е Чжэнь был ещё ребёнком и немедленно возразил: «Но ведь великий Конфуций говорил: если отвечать добром на зло, то чем же тогда отвечать на добро? Как вы объясните это, наставник?» Старик рассердился и переспросил: «Наглец! А как, по-твоему, следует поступать?» Е Чжэнь ответил: «Отвечать справедливостью на зло и добром на добро — вот удел благородного мужа. Отвечать же злом на зло и добром на добро — вот истинная природа человека!» Из-за этих слов юноша натерпелся немало бед и в конечном счёте был с позором выдворен из обители. Учитель оставил о нём нелестный отзыв: упрям, умом непокорен, нрав предвзятый, к боевым искусствам непригоден. Отец Е Чжэня, однако, с этим не согласился, ведь невероятный талант мальчика гремел по всей округе. Вскоре он нашёл ему другого наставника, который обучил бы сына тайному искусству воздействия на акупунктурные точки. Это искусство разительно отличалось от того, что описывалось в приключенческих романах, и освоить его мог далеко не каждый желающий. На практике ученики проходили строжайший отбор: их нравственный облик и добродетель обязаны были оставаться безупречными, любой изъян в характере лишал права на обучение. Второй наставник Е Чжэня разительно отличался от первого. Ему пришёлся по душе пылкий ученик, и он неоднократно расхваливал его перед другими мастерами: «Сердце чисто, помыслы безмятежны, из него непременно вырастет великий боец!» Не разразись война, Е Чжэнь и вправду мог бы стать непревзойдённым воином или даже Главой целой школы. Однако грянула резня. Жизнь Е Чжэня в той эпохе оборвалась в пятнадцать лет, и он погиб, сохранив верность убеждениям, усвоенным с детства: злом за зло, кровью за кровь. Он никогда не сможет принять ценности нового времени, вроде всепрощения и терпимости. Единственное, чего он жаждал, это выплеснуть ненависть в десятикратном размере. Неважно, окажется ли перед ним потомок клана Ямати или обычный наглец с развязным языком. Даже Сюаньлинь, пытавшийся удержать его, не мог остановить неизбежного движения к краю бездны. У этой дороги не было ни света впереди, ни конечной точки, и свернуть с неё не представлялось возможным. Е Чжэнь хрипло вздохнул и крепко зажмурился. Дверь в комнату тихо приоткрылась. Сюаньлинь постучал по косяку: "Сынок, ты спишь?" Е Чжэнь не разомкнул глаз, у него не осталось сил даже на то чтобы пошевелиться. В комнате воцарилось молчание, а затем Сюаньлинь спокойно произнёс: "Если до сих пор злишься, посиди в одиночестве, пока не успокоишься. Ужин на столе, проголодаешься, выходи". Он аккуратно притворил дверь, замок тихо щёлкнул. Пока юный Е Шисань лежал в постели, дуясь на отца, в коридоре у операционной одной из больниц Даляня разошлись двери лифта. Куросава стремительно шёл вперёд в окружении телохранителей. Его помощник Кохара Дзюн поспешил навстречу, почтительно протягивая медицинскую папку: — Господин Куросава! Предварительный отчёт хирургов готов. Господину Ямада скорее всего потребуется ампутация пальцев, и даже в случае успешного исхода операции они больше не будут функционировать! Куросава холодно поинтересовался: "Что со вторым?" — Положение чуть лучше, однако у него также диагностированы оскольчатые переломы всех пальцев, кости буквально превратились в мелкое крошево. Операция может занять ещё два-три часа. Голос помощника становился всё тише. Лицо Куросавы оставалось непроницаемым, и никто в коридоре не осмеливался даже вздохнуть. Спустя долгую паузу он тихим голосом произнёс: "Рискнёте повторить в лицо мне то, что эти двое выкрикнули толпе китайцев посреди улицы?" Помощник ещё ниже опустил голову, мечтая стать невидимым. — Сколько раз я это говорил! Это Северо-Восток Китая, земли трёх провинций, до Люйшуня отсюда всего сорок километров! В этих краях с местными нужно держать себя в руках! Тот, кто лезет на рожон, заслуживает получить по голове прямо на улице! Сколько раз мне нужно повторять?! Куросава со всего размаху швырнул папку в голову ближайшему телохранителю. Тот пошатнулся от удара, но торопливо выпрямился и замер, уставившись в пол. Помощник беспрерывно кланялся, голос его дрожал: "Простите, господин Куросава! Пострадавшие прибыли вместе со старой госпожой Ямати, мы не уследили за ними! Умоляем сменить гнев на милость!" Куросава уже открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент за его спиной звякнул лифт. Из кабины донёсся ленивый, растягивающий слова голос: "О, дорогой кузен, ты снова устраиваешь разнос домашним псам из-за какой-то мелочи? Какая строгость". Куросава обернулся. Оперевшись о створку дверей, стоял молодой человек в яркой рубашке с цветочным принтом и чёрных брюках, поразительно похожий на Ямати Такаси. По обе стороны от него замерли две покорные спутницы. — Кузен Куросава, сколько лет, сколько зим! Куросава нахмурился: — Ямати Хитоси... Какими судьбами? Молодой человек склонил голову набок и небрежно взмахнул рукой: "До меня дошли слухи, что мой очаровательный младший братец Такаси пришёл в себя. Как старшему сыну в роду Ямати, мне надлежит лично восстановить растоптанную честь семьи. Не ожидал, что с порога попаду на столь занятное представление. Неужели гончих моей матушки действительно лишили всех зубов?" Он сунул руку в карман и неторопливо пошёл по коридору. Люди по обе стороны послушно склонялись перед ним в глубоких поклонах. Куросава ответил коротко и без прикрас: — Ямада и Шиина столкнулись с тем, кто покалечил Такаси. Из-за своего длинного языка они лишились всех десяти пальцев. — Надо же! Это тот самый парень, который называет себя Е Чжэнем, а настоящее его имя Мао... как там его дальше? — Мао Цинси. — Ах да, Мао Цинси, — Ямати Хитоси повернулся к одной из спутниц и сделал утрированный жест, означающий понимание. — Что ж, кузен, раз я уже здесь, то ради утоления гнева матушки мне следует нанести визит нашему отважному маленькому другу. Если пожелаешь составить компанию, я не возражаю. Мы могли бы принести матушке его голову и туловище по отдельности. Как тебе такая идея? Куросава смерил его взглядом, в котором едва угадывалась насмешка: "Избавь меня от этого, я лучше подожду хороших новостей". Ямати Хитоси приподнял бровь и вежливо пожал плечами, изображая крайнее сожаление. — Держи своих людей в узде, — бросил Куросава, проходя мимо к лифту. — Если вы снова ввяжетесь в неприятности, я больше не стану убирать за семейством Ямати. Ямати Хитоси долго цокал языком и покачивал головой. Только когда Куросава со свитой скрылся в лифте, он повернулся к пустому коридору и с ледяной усмешкой процедил: "Слушаюсь и повинуюсь, мой непреклонный и всемогущий кузен".